Читать книгу "Аю-Даг"

Глава 19

Все стихло. Окно было открыто настежь, и в него заглядывало око бледной полной луны. Ночь стояла безветренная, спокойная. Яблоня под окном замерла, изредка вздрагивая, когда какая-нибудь ночная птица будила ее своим неловким движением. Темные горы дремали вдалеке, укрытые мягким покровом лесов, а вместо моря темнела бескрайняя пустая бездна.

Я лежала в постели. Дорожка лунного света стелилась по деревянному полу. Бонус клубком свернулся в плетеной корзинке, которую отвела для него бабушка. Маленькие бока его мерно вздымались, лапки изредка дрожали – должно быть, пережитое путешествие рисовало в его кошачьем воображении красочные образы.

Я села на кровати и прислонилась к стене, обхватив руками колени. Тоска не покидала мое сердце. Я чувствовала себя бесконечно несчастной, покинутой. Все теперь казалось мне бессмысленным. Любовь Вадима внезапно потеряла свой блеск и былую прелесть – она теперь представлялась мне полнейшей нелепостью.

Твердый комок подступил к моему горлу, и я внезапно расплакалась, вздрагивая всем телом. Никого не осталось, думала я, никому не нужна… Я сидела так, глядя на лунный свет, что тонул в моих слезах.

Я не заметила, как дверь в комнату приоткрылась и белесый свет луны выхватил из темноты лицо бабушки.

– Маша… – прошептала бабушка, открывая дверь шире и заходя в комнату.

Я, словно затравленный зверек, вжавшись в свою ночную рубашку, сидела, прислонившись к стене, и смотрела на бабушку мутным взором. Во мне не было сил скрывать свое отчаяние и смятение, мне претило мое одиночество, и я была даже рада тому, что бабушка нашла меня тогда, когда я была потеряна для самой себя.

– Что случилось? – спросила меня бабушка, присаживаясь на край кровати. – Ты плачешь?

Я прильнула к ней и крепко обхватила ее за шею.

– О бабушка, – только выдохнула я, а тело мое сотрясли рыдания.

– Что случилось? – повторила свой вопрос бабушка и стала тихонько поглаживать меня по голове. – Девочка…

Она крепко обняла меня, рукой прижав мою голову к своей груди, и, словно убаюкивая, стала ритмично покачивать меня.

– Тише, тише, – шептала она, целуя меня в лоб.

Я успокаивалась. Бабушка продолжала прижимать меня к себе. Наконец я затихла.

Бабушка ничего не говорила больше, а только тихонько продолжала покачивать меня. Мерное покачивание это убаюкивало.

– Бабушка… – прошептала я и всхлипнула.

– М-м?

– Мне нужно что-то сказать тебе.

Я отстранилась и посмотрела в добрые глаза бабушки. Она ничего не сказала, а только снова обняла меня, укладывая на свои колени и поддерживая мою голову рукой.

– Бабушка, – шепотом сказала я, – что мне делать? Я так запуталась…

– Есть ли что-то, чего разрешить нельзя? – спросила бабушка, прижимаясь щекой к моему лбу.

– Я не знаю… Я ничего не знаю… О бабушка, почему так все сложно? Почему нас любят всегда не те?

– Как же не те? Разве могут быть не теми те, кто нас любит?

– Как же быть? И отпустить нельзя, и удержать…

– О ком ты говоришь, Маша?

– Да так, – вздохнула я, – просто говорю.

– Не горюй по тому, чего изменить не можешь.

– Как же понять, что можно изменить, а чего нельзя?

Бабушка наклонилась ко мне.

– А ты сделай несколько шагов и посмотри, меняется ли что-нибудь. А если нет, то и не делай больше. Значит, не от тебя зависит.

– Как бы не споткнуться… и не упасть.

– Ничего. Даже если упадешь, ничего.

Бабушка поглаживала мою голову, перебирая вьющиеся пряди моих волос.

– Девочка моя, – шептала она, – у тебя впереди такая жизнь длинная. Интересная жизнь. Неужто убиваться надо по всяким пустякам? Так и сердца не хватит.

– А может быть, и вовсе неинтересная, – дрогнувшим голосом произнесла я.

– Разве же может быть жизнь неинтересной?

– Может. Когда пустая она… и ничего нет.

– Разве может ничего не быть?

– Когда любви нет, – тихо уточнила я.

– Как же ее нет? – удивилась бабушка. – Тебя ведь любят, Машенька. У тебя есть семья…

– Нет, я не то сказать хотела… А как понять ее, любовь эту? Как узнать ее?

– А как узнать?.. Сердце тебе скажет.

– Молчит оно…

– Молчит, потому что не нашло оно еще своего.

– А если нашло, только не может выбрать?

– Это разум твой не может выбрать, а у сердца выбор один.

– Как же быть?

Бабушка глубоко вздохнула.

– Кабы знать, как правильно…

– Бабушка, – прошептала я и, приподнявшись, посмотрела на нее, – ты счастлива?

Бабушка поцеловала меня в лоб.

– Да, потому что у меня есть вы.

– Так просто?

– Маленькая ты еще, не понимаешь. Это самое большое счастье – любить.

– А как же, чтобы тебя любили?

– Это тоже, – сказала бабушка. – Но это уже другое счастье.

– Как все сложно, – вздохнула я.

– Нет, глупенькая, все просто. Любовью делиться надо – тогда только и будет тепло кругом.

Луна медленно ползла по небу. Лунная дорожка исчезла, затерявшись в светлых занавесках. В комнате потемнело. Бонус, разбуженный движением, подошел к кровати и, задрав пушистый хвостик, стал мяукать.

– Вот и Боня к нам пришел, – сказала бабушка и, подняв котенка, положила его между нами на кровать.

Бонус, покачиваясь, взобрался на мои колени и стал разминать их своими лапками, а затем, свернувшись калачиком, задремал.

Заплаканные глаза мои тоже начали слипаться. Мягкая дрема окутывала сознание.

Я не могла объяснить причину тоски, сжимавшей мое сердце. Была ли причина в Василии, чьи действия не соответствовали моим ожиданиям, или в Вадиме, чувства к которому были совершенно неопределенными, я не знала.

Можно ли вообще что-либо утверждать с уверенностью? Не искажает ли события призма нашего восприятия? Не мешает ли чувственное воспринимать материальное? Правильно ли мы понимаем действия людей, направленные к нам? Не видим ли мы то, что подсознательно желаем увидеть?

Ответов на эти вопросы я тогда не знала, а разбираться в причинах и следствиях я не испытывала никакого желания. С одной стороны меня не держали, не завоевывали, не лелеяли моего самолюбия. С другой же проявляли живейший интерес к моей жизни и обнаруживали полное вверение своей.

Человек, как всякое живое существо, инстинктивно тянется туда, где его встречают с теплом и вниманием, а не с настороженностью. И душа моя, подобно мотыльку, устремилась туда, где ярче всего светило.

– Спи, Машенька, – говорила бабушка. – Все будет хорошо.

Глава 20

У городского причала покачивался на волнах белоснежный теплоход «Жемчужина». В воде, гладкой, словно зеркало, отражались огни ярко освещенной пристани. Темная, тихонько шурша, вода облизывала берег.

Было пятнадцатое июля – день рождения Вадима, и по этому поводу был арендован теплоход, а точнее сказать – был пришвартован теплоход, пригнанный сюда близким другом Вадима, который также был приглашен.

Приглашены, собственно, были все. Как я уже говорила, Вадима знал весь поселок, и, несмотря на то что одна половина его осуждала, а другая – воздыхала, все были счастливы весело провести время в его компании.

Когда я появилась на причале в своем ярко-изумрудном летнем платье с обнаженной спиной, из шумной толпы молодежи, что образовалась на причале у носа теплохода, ко мне вышел Вадим. Темно-синяя рубашка его оттеняла красивое загорелое лицо.

– С днем рождения, – сказала я и поцеловала его в щеку, вручив ему маленький презент – кожаный ремень, на пряжке которого была изображена змея с изумрудным глазом – подарок какого-то папиного коллеги, преподнесенный ему на открытии выставки недвижимости и осмотрительно привезенный нами сюда. Приглашение на празднование дня рождения Вадима было неожиданностью для меня.

– Не стоило, – произнес Вадим, восхищенно улыбнувшись.

– У меня было не так много времени обдумать подарок, – в ответ улыбнулась я.

– Лучший мой подарок сегодня – это ты, – сказал он и, свернув ремень и положив его обратно в коробку, он добавил, окинув взглядом мое платье: – Теперь он будет напоминать мне о тебе.

Это было наше первое совместное появление на публике, поэтому многие, особенно девушки, оборачивались и с интересом рассматривали меня. Вадим, ни секунды не колеблясь, взял меня за руку и повел через толпу к теплоходу.

На открытой просторной палубе горели шарообразные фонари, источавшие приглушенный свет; тихо играла музыка. В ресторане уже были накрыты столы с закусками. Вадима кто-то окликнул, и, оставив меня в ресторане, он ушел.

Несколько официантов еще разносили на широких подносах шампанское. Меня немного удивило такое грандиозное празднество. Семья Вадима не отличалась богатством, но благодаря общительности и умению привлекать людей у него было очень много знакомых. Так, у него были приятели в разных сферах услуг, и местные развлечения были доступны ему совершенно бесплатно.

Столы пестрили различными мини-рулетами из баклажанов с орехами, икры и рыбы; здесь были хачапури, треугольнички, запеченные тарталетки, корзинки с разнообразными начинками и канапе. В широких плетеных корзинах лежали фрукты. Вадим с минимальными затратами создал вокруг себя атмосферу уютного достатка. Накрытые в ресторане столы были подобны тем столам, которые я привыкла видеть в Санкт-Петербурге, за исключением отсутствия на них золотых пирамид из пенящегося шампанского, шоколадных фонтанов и явного присутствия винных бокалов под российским полусладким.

Перед выходом я долго подбирала подходящее платье. Вадим сказал, что праздник намечается с размахом, но что он подразумевал под словом «размах», я не знала. Честно признаться, я даже не могла предположить, к чему готовиться: к местной молодежной тусовке с пивом, сигаретами и шашлычком или же будет что-то более утонченное. И я выбрала оптимальный вариант – короткое легкое изумрудное платье с глубоким вырезом на спине и телесного цвета балетки. Каштановые пышные волосы я распустила, и они волной лежали на моих худеньких плечах.

Я вышла на палубу, на которой играла музыка. Палуба постепенно наполнялась людьми. Я почти сразу разглядела Никиту, который разговаривал с двумя незнакомыми мне девушками, и Лену, так же как и я оглядывающуюся по сторонам в поиске знакомых лиц. На ней было симпатичное короткое малиновое платье свободного кроя, подпоясанное тонким коричневым ремешком. Ее длинные прямые волосы блестели в свете огней. Я направилась к Лене, когда перед моим взором неожиданно возникла Виктория.

Она была одета в облегающее голубое трикотажное платье, которое как нельзя лучше гармонировало с ее светлыми волосами. Маленькая, худая, она была похожа на куклу.

– Так вы вместе? – воскликнула она, целуя меня в щеку как старую подругу. – А ты, тихоня, молчала!

– Говорить, собственно, не о чем, – озадаченно протянула я. – Мы просто хорошо общаемся…

С Викторией за это время мы несколько раз пересекались в поселке. Казалось, встречи со мной были для нее большой радостью – ее тонкое лицо озарялось милой, приветливой улыбкой.

Первое впечатление о ней оказалось не ошибочным: это была холодная, неприступная девушка. Но она чудесным образом перевоплощалась, становясь открытой и дружелюбной для тех, кому симпатизировала. Однако рамки своей открытости она определяла сама. Она могла с легкостью расспрашивать о тебе, но о себе рассказывала с неохотой, отвечая односложно и, казалось, взвешивая каждое слово. Ее отношения с Вадимом оставались для меня загадкой. Я задавалась вопросом: можно ли сохранить дружбу с человеком, которого в прошлом любил?

– Ну ладно, – подмигнула мне Виктория. – Только приглядывай внимательней за своим платьем, иначе его случайно могут облить шампанским.

– Я не знала, что Вадим так популярен, – улыбнулась я, зная, что соврала.

– Еще бы, – фыркнула Виктория, доставая из маленькой сумочки пудреницу. – Я буду рядом – можешь на меня положиться. Мы раздвинем эту шелупонь, – сказала она и, заметив приближающуюся к нам Лену, добавила: – А вот и главная из них.

– Привет, – улыбнулась нам Лена и, оглянувшись, удивленно произнесла: – Я не знала, что будет так много людей…

– Детка, – снисходительно улыбнулась ей Виктория, – это Вадим. Мне кажется, пора бы уже знать, чего ждать от него.

– Разве Вадим из тех людей, от которых можно чего-то ждать? – недоуменно посмотрела на Викторию Лена.

– Полегче с высказываниями, – предупредительно вскинула руку Виктория, покосившись на меня, – ты можешь кого-то случайно обидеть.

Лена перевела взгляд с Виктории на меня.

– Вы уже с ним подружились? – спросила она.

Я отчего-то смутилась.

– Да… – протянула я. – Мы хорошо общаемся в последнее время.

– И Вася не против? – неожиданно спросила меня Лена.

– А должен? – задала ответный вопрос я.

– Мне казалось… – протянула Лена, но осеклась. – Впрочем, не важно. – Поведя плечами, она добавила: – К Вадиму нужно привыкнуть, а так он бывает вполне сносным.

Музыка становилась громче, заглушая разговор. Я почувствовала, как под ногами заработал двигатель, и теплоход стал удаляться от берега.

Лена бросила косой взгляд на Викторию и обратилась ко мне:

– Тебе, наверное, не привыкать находиться в такой обстановке.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ты богатая, – сказала Лена. – В Питере обычное дело – подобные празднества. Слишком грандиозно для такого поселка, как наш.

Не дожидаясь ответа, окинув нас ни о чем не говорящим взглядом, Лена направилась к ресторану.

Я растерялась. Подобный выпад со стороны Лены привел меня в замешательство. Я двинулась следом за ней.

– Оставь, – сказала мне вслед Виктория.

– Лена, – окликнула я девушку, – что-то случилось?

– Пока нет, – покачала головой Лена, обращая на меня свой взгляд. В ее глазах я увидела холод.

– Я чего-то не знаю? – развела я руками.

– Да, наверное, – взгляд Лены вдруг сделался печальным. – Ты не знаешь себя.

– Что это значит?

– Не бери в голову, Маша. Я знаю, Виктория меня не переносит. Мне бы не хотелось, чтобы такие же чувства я вызывала и в тебе.

– Я и не думаю…

– Я не знаю, как ты умудрилась попасть в эту компанию и какие отношения у тебя с Вадимом, – перебила меня Лена, – но все это он устроил ради тебя.

– Не-е-ет, – махнула я рукой, – ты ошибаешься…

– Вадим раньше никогда не устраивал подобного, – убежденно сказала Лена. – Теплоход, шампанское… – Лена усмехнулась. – Коньяк и полиция – вот его атрибуты. – Лена покачала головой и коснулась моей руки. – Ты слишком высокий уровень для него.

– А кто его уровень? – я сузила глаза. – Ты?

– Если бы я не знала Васю, я бы подумала, что ты такая же, как они.

Вася, Вася, Вася…

Снова имя Василия преследовало меня!

– Вася не имеет никакого отношения ко мне! – раздраженно выпалила я. – И если ты так хорошо успела узнать его, то это еще не значит, что с таким же успехом ты так легко можешь судить обо мне.

Взгляд Лены упал за мою спину.

– Он не мог так ошибиться, – сказала она и зашла в ресторан.

– Что она сказала тебе? – спросила меня подошедшая Виктория.

– Что я такая же, как вы, – пожала плечами я и смущенно улыбнулась.

– Ведь это чудесно! – одобрительно кивнула мне Виктория, и мы направились на середину палубы, где в окружении друзей стоял Вадим.

Теплоход медленно плыл вдоль берега. Слева нас окружало сплошное черное полотно моря, а справа миллионами огней светилось побережье: казалось, огни ютятся у самой кромки воды. А выше, над этими огнями, темнели горы.

Теплоход был наполнен громкой музыкой, звоном бокалов, смехом и гулом голосов. Вадим что-то оживленно рассказывал небольшой группе молодых людей, когда мы с Викторией подошли к нему. Заметив нас, Вадим прервал свой рассказ и взглянул на меня. И сердце мое пропустило удар – что-то во мне не позволяло публично признать, что мы нравимся друг другу.

Слова Лены о том, что Вадим устроил эту вечеринку на теплоходе только для того, чтобы быть ближе к тому уровню благосостояния, на котором находилась я, окончательно расположили меня к нему. Человек этот пытался наладить свою жизнь, выстроить ее в верном направлении, и все благодаря мне, думала я. Я чувствовала, что я нужна ему, – он всеми своими действиями демонстрировал мою значимость для него, и я всем существом своим принимала эти действия.

– Маша, – сказал Вадим, протягивая ко мне руки, – ты еще не со всеми знакома, – он указал на невысокого парня лет двадцати, крепкого телосложения, с зализанными назад длинными темными волосами. – Это Кардонов Саша, – он похлопал его по спине.

– Дон Кардон, – рассмеялся стоявший здесь же Митя.

– Город засыпа-ает, – протянул Никита, – просыпается мафия, а, Санёк?

– Не слушай их, – махнул рукой черноволосый парень, обращаясь ко мне, – они чокнутые!

– Это кто чокнутый? – возмущенно воскликнул Никита. – Это я чокнутый?!

И Никита, шутя, сложил пальцы в кулаки и помахал ими перед носом Кардонова, будто вызывая его на боксерский поединок.

– Почему дон? – рассмеялась я.

– А видишь, какая у нас модная прическа? – Никита осторожно потрогал зализанный висок Кардонова.

– Эй-ей! – возмущенно воскликнул тот, уворачиваясь от руки Никиты.

– И эти кретины – мои друзья, – смеясь, сказал Вадим и, обхватив рукой шею Никиты, прижал его голову к своей груди.

Все рассмеялись. Вадим отпустил Никиту и подошел ко мне.

– Тебе здесь нравится? – тихо спросил он, приобняв меня за талию.

– Да, – улыбнулась я и невольно отстранилась.

Встретив его удивленный взгляд, я взяла его за руку и потянула за собой:

– Идем.

Миновав шумную толпу танцующих, мы прошли вдоль ресторана и оказались на носу теплохода. Теплоход двигался на малой скорости, однако с моря здесь дул сильный ветер.

Я хотела остаться с Вадимом наедине. Внимание, проявляемое им по отношению ко мне в присутствии стольких людей, пугало меня. Я хотела и не хотела видеть его рядом с собой одновременно.

В ту незапамятную ночь я приняла окончательное решение бросить всяческие попытки влюбить в себя Василия и, покорившись настойчивому вниманию Вадима, окунуться в водоворот легкой влюбленности в него. Но теперь, здесь, в обществе стольких людей, принятое мною решение таяло.

Будучи с Вадимом наедине, я хотела удостовериться в правильности толкования своих чувств, – ну и, конечно, еще раз увидеть эти глаза, с такой теплотой смотревшие на меня.

Я подошла к поручню, за которым плескались черные волны, разбиваясь о нос корабля, и посмотрела вниз. Не больше чем на метр вокруг теплохода море было покрыто золотом льющегося с судна света, а дальше простиралась непроглядная тьма.

– Звезд совсем не видно, – вздохнула я, окинув взором небо.

– Потому что ты затмеваешь их своим светом, – сказал Вадим банальную фразу, подходя вплотную ко мне.

Я почувствовала на своей талии его руку и невольно вздрогнула.

– Вадим… – смущенно улыбнулась я и обернулась к нему.

И снова взгляд, полный решимости, поглотил меня.

– По-моему, сейчас самое время… – прошептал он.

«Самое время разрушить ту преграду, что пугает меня и отделяет от тебя», – подумала я.

Я чувствовала его дыхание на своем лице, я чувствовала силу, с которой он держал меня, я чувствовала его запах, пряно-сладкий, слишком сладкий… И внезапно я обнаружила напряжение в своих руках. Я сама не заметила того, что мои руки упрямо сдерживают его.

Вадим взял мои руки в свои и опустил их.

– Маша, я не понимаю, что происходит, – сказал он и, отстранившись от меня, прислонился к поручню.

– В каком смысле? – спросила я, сделав вид, что не поняла его.

– Ты ставишь меня в тупик, – развел он руками. – Я не знаю, как относиться к тебе: как к другу или как к девушке.

– Мне казалось, ты уже сделал выбор.

– Значит, выбор не сделала ты.

– О чем ты? – удивилась я.

– Ты избегаешь меня в присутствии моих друзей, – усмехнулся Вадим, – ты избегаешь моих прикосновений…

– Нет! – воскликнула я. – Это не так.

– Тогда в чем проблема? Я противен тебе?

Я отрицательно покачала головой и взглянула на него:

– Нет.

– Значит, ты никогда не целовалась?

– Не-ет, – соврала я.

– Тогда в чем причина? В нем?

Я вздрогнула, словно меня ударили.

– В ком?

– В Васе.

Мне почему-то было неприятно слышать имя Василия из уст Вадима, словно это каким-то образом обижало Василия.

– Почему мне все сегодня говорят о Васе? – раздраженно выпалила я. – Он не имеет никакого отношения ко мне!

– А кто еще тебе говорил про него? – спросил Вадим.

– Это не важно, – махнула рукой я и, заглянув в его глаза, с расстановкой произнесла: – Вадим, нас с Васей связывает старая детская дружба, и больше ничего. Ничего, слышишь?

– Однако ты любишь его?

– Нет, я его не люблю… Не люблю так, как ты думаешь.

– Ты боишься, что он увидит нас?

– А он здесь?

– Да.

Вадим скрестил руки на груди и глубоко вздохнул, отвернувшись к морю.

Я подошла к нему и положила свои руки поверх его. Мне вдруг показалось, что Вадим обернется сейчас и в глазах его больше не будет прежней теплоты.

– Посмотри на меня, – попросила я.

Он обернул ко мне свое лицо. В глазах его отражался свет фонарей теплохода.

– Что ты делаешь со мной?.. – проговорил он, заглядывая в мои глаза.

Я неопределенно покачала головой. Мне нечего было сказать ему.

– Ты не сможешь сохранить отношения с нами обоими, – сказал Вадим, отходя от меня. – Когда решишь для себя, что тебе действительно нужно, дай знать.

И он направился обратно к корме теплохода.

Что мне действительно было нужно?..

Я хотела любить и хотела поглощать эту любовь, питаться ею, дышать ею. Скорее душа моя требовала платонической любви, нежели тело – прикосновений.

И снова имя Василия. Мне хотелось уничтожить его из своей памяти, мне хотелось развязать тот прочный колос, что связал наши имена. Люди воспринимали нас как единое целое. Но мы не были единым, думала я, он не принадлежал мне, как и я не принадлежала ему. Я хотела быть любимой, но он не давал мне этого. Он, он, он…

Нужно было стереть это убеждение. Я была я, и имя Василия, которому я была, собственно, не нужна, преграждало мне путь к счастью.

Он был где-то здесь, подумала я, он пришел, несмотря на свою неприязнь к Вадиму. Какое лицемерие!

Откинув волосы назад, я решительным шагом направилась в ту часть теплохода, где как раз заиграла медленная музыка и все, разбившись по парам, начали танцевать. Я поискала глазами Вадима и, обнаружив его рядом с Викторией, подошла к нему и, не взглянув на нее, вывела Вадима на середину палубы.

Из колонок лилась медленная мелодия, и звуки саксофона заполняли пространство, переливаясь в свете фонарей.

Обвив шею Вадима руками, я заглянула в его серо-зеленые глаза и увидела в них немой восторг. Наклонив голову, он коснулся щекой моей щеки, а руки его обвили мою талию. Он крепко прижал меня к себе.

Могла ли я в тот момент сделать иной выбор? Нет. Когда человека отталкивают с одной стороны и притягивают с другой, какую сторону выберет человек? На мой взгляд, выбор очевиден.

Я призналась себе, что влюблена. Влюбленность была легкой, воздушной, почти невесомой. Я не думала о будущем, я не думала о том, что нас ждет через день, через неделю. Был этот вечер, этот теплоход, был этот человек, который нуждался во мне, и детские грезы мои вытеснили все страхи и сомнения.

Звуки саксофона пленили меня. Обволакивая каждую клетку моего тела, они словно впитывали в себя все существо мое и потом, подгоняемые ветром, устремлялись ввысь, туда, где тонкой неровной дымкой белела переливчатая дорога Млечного Пути. И мне казалось, что я танцую уже вовсе не на палубе, что под ногами у меня невесомость, а вокруг меня окружает необъятный простор.

Взгляд мой, затуманенный мечтами, блуждал по толпе, пока вдруг не споткнулся обо что-то.

Я увидела Василия, танцующего в стороне с Викторией. Василий сжимал в своих объятиях маленькое, тонкое тело, светлая головка касалась его щеки, а губы его в улыбке что-то шептали. Он не смотрел на меня, но не заметить нас было невозможно. И тогда, дабы доказать Вадиму, себе, Василию, всему миру свое решение и навсегда разрубить узел, связывающий меня с именем Васи, я коснулась губами губ Вадима.

Это было лишь прикосновение – теплое, чужое. Как только мои губы нашли его, я почти сразу отстранилась. Мне казалось, весь мир смотрел на нас в ту минуту. Я подняла взгляд и встретилась с его, страстным, глубоким. Он выжидательно смотрел на меня, руки его крепче прижали меня к груди; одна его рука медленно поднялась вверх и коснулась моей обнаженной спины. Прикосновение это поразило меня словно электрический ток. Вадим нагнулся ко мне, но я отвела голову в сторону и прижалась к его щеке.

Для первого раза достаточно, подумала я. Слишком большую роль отводят поцелуям. Чувство полета испарилось, и я ощущала себя так, словно я обнаженная стояла перед публикой.

И снова я увидела Василия. Прижимая к себе Викторию, он улыбался, и лицо его радостно светилось, но темные глаза, не отрываясь, смотрели на меня.

«Пусть знает», – подумала я, а в душу прокралась горечь сожаления…

Медленную мелодию сменила клубная музыка. Тело мое полностью отдалось ритму, вверяя ему каждое свое движение. Танец поглотил меня, позволив уйти от тех мыслей, что отчаянно стремились затопить мое сознание, и тех прикосновений, которых невольно избегало все мое существо.

Я чувствовала на себе взгляды. Взгляды эти выражали восхищение со стороны мужской половины и зависть – со стороны женской: одинаково льстивые, питающие мое самолюбие. Я была поглощена собой, музыкой, светом, – я была поглощена тем, что пьянило меня сильнее любого шампанского.

Почувствовав в теле усталость и жар, я направилась к носу теплохода, где музыка была тише, а ветер освежал разгоряченное тело. Я захватила с собой палантин.

Черные зрачки моря, окаймленные звездной сверкающей радужкой, встретили меня. Когда успели зажечься эти звезды, еще час назад бывшие скрытыми от глаз? Миллиарды созвездий картой расчертили небо, изображая на темном полотне материки и океаны далеких планет и миров, наполненных тайной познания, истиной, противоречием и мечтами. Небо, днем скрытое за ослепляющим взор светом, ночью обнажало свое истинное лицо, перед которым вся суета дня и земные желания исчезали, оголяя подлинное человеческое одиночество.

– Светись, светись, далекая звезда,

Чтоб я в ночи встречал тебя всегда.

Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,

Несет мечты душе моей больной.

Она к тебе летает высоко, –

И груди сей свободно и легко…

Я обернулась. Василий, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, наблюдал за мной. Подойдя ближе вальяжным шагом, облокотившись на металлический поручень и заглянув в мои глаза, он продолжил:

– Я видел взгляд, исполненный огня

(Уж он давно закрылся для меня),

Но, как к тебе, к нему еще лечу,

И хоть нельзя – смотреть его хочу…[4]

Глядя в его темные глаза, я произнесла:

– Я не ожидала встретить тебя здесь.

Василий обернулся к морю, посмотрев туда, куда минуту назад всматривалась я.

– Я не мог упустить случай увидеть Вадима в новом амплуа, – объяснил он и, вздохнув, он задумчиво окинул взглядом небо и протянул: – Будто кто-то гвоздями прибил к небу черное полотно…

– Кто-то видит на небе гвозди, а кто-то – целые миры, – пожала плечами я. – А насчет Вадима… Боюсь, тебя ждет разочарование.

– Разочарование никого не ждет, – сказал Василий. – Это только осадок слишком больших надежд.

– Все это смахивает на лицемерие.

Василий усмехнулся.

– Ты же знаешь: лицемерие и я – вещи несовместимые.

– Тогда как объяснить твое присутствие на его празднике?

– А я пришел вовсе не к нему… – вскинул брови Василий.

Речь его была слишком веселой, мягкой и склонной к философии, так что меня неожиданно осенила мысль.

– Ты пьян! – воскликнула я.

Василий взглянул на меня и ликующе улыбнулся, а затем отнял руки от поручня и воздел их к небу. Рубашку его раздул ветер.

– Если я и пьян, то только жизнью! – воскликнул он и вновь крепко сжал поручень, так что костяшки на его пальцах побелели. – Дыши, Маруся, дыши! – сказал он. – Чувствуй этот воздух! Он дик, как этот берег, и свободен, как эта водная пустыня! Он свободен, в отличие от людей.

– Все в твоих руках, – дернула я плечиком.

– К сожалению, миссия рук такова, что они способны претворять в жизнь лишь сигналы мозга. Им не подвластны сигналы наших сердец.

– Разве сигналы нашего сердца не подают импульс мозгу, чтобы руки наши претворяли в жизнь желания этого самого сердца?

– Все это так. Но есть чудовищная сила под названием «обстоятельства».

Я покачала головой.

– Человек свободен в своих действиях. Слово «обстоятельство» мне напоминает слово «отговорка». – Я подмигнула Василию. – Как думаешь, может они синонимы?

– Я думаю, есть такое обстоятельство, как долг, – выдержав паузу, сказал Василий. – Оно является синонимом тому, что делает человека человеком, – чести.

– Долг? – переспросила я. – Если ты и должен кому-то, то только своим родителям. Но долг этот невозможно покрыть.

– Покрыть невозможно, – согласился Василий. – Но лучшее, что мы можем для них сделать, – подарить им достойную старость. И, к сожалению, люди упростили этот мир до того, что, для осуществления любого, пусть даже самого ничтожного замысла, нужна обыкновенная маленькая бумажка – деньги.

– Упростили? По-моему, деньги – довольно серьезная вещь.

Василий уклончиво покачал головой.

– Жизнь – великий дар, – сказал он. – Мечты, чувства, порожденные удивительными биохимическими процессами в нашей голове, люди заключили в прочную бумажную клетку – деньги. Клетка эта превращает людей в зверей, пробуждая в них самые дурные качества. Но ты не можешь существовать без этой клетки, потому что клетка эта, словно птиц в инкубаторе, кормит нас… – Василий замолчал, глубоко вдыхая свежий воздух и серьезно глядя в темноту. – Но долг человека заключается не только в исполнении обязательств перед родителями, – вновь заговорил он. – Долг каждого человека – найти свое место в этом мире.

– Мне всегда казалось, что все уже известно заранее, – тихо сказала я, – и каждому человеку уготована своя судьба. Мир слишком сложно устроен, чтобы человек жил в нем сам по себе.

– А не выбирает ли человек сам свою судьбу, принимая предоставляемые ему жизнью возможности или же отказываясь от них? – спросил Василий и серьезно посмотрел на меня.

Было в его взгляде что-то, от чего мне вдруг стало жаль его, – какая-то тоска, мучившая его.

«Почему ты говоришь обо всем этом сейчас?» – подумала я, и, словно прочитав этот вопрос в моих глазах, Василий ответил, будто мысль была высказана вслух:

– Все это вздор, – махнул он рукой, – не слушай меня. Ты счастлива, а я действительно немного пьян, и потому мы можем не понимать друг друга. Все это вздор, – повторил он. – Здесь холодно. Было бы лучше уйти отсюда. Почему ты здесь одна? Почему не нежишься в лучах внимания?

Я с укором посмотрела на Василия. Последнее слово он выделил. Он дразнил меня. Я не ответила ему.

– Молчишь? – спросил Василий. – Рассердилась? Не сердись на меня. Душа моя говорит на своем языке, который даже я иногда не понимаю, тем более когда понимание мое притуплено дешевым шампанским. Скажи мне что-нибудь, Маша. Как поживает Бонус?