Читать книгу "Аю-Даг"

Я всегда думала, что чувствую людей. Мне казалось, что одного взгляда на человека достаточно, чтобы составить общее представление о том, чего следует ожидать от него. А с блондинкой дело обстояло по-другому: я ее в каком-то смысле не прочувствовала, а оттого мне делалось не по себе.

К обеду людей на пляже прибавилось. Тропинка между шезлонгами, по которой мы подошли к морю, уже была заблокирована. Только теперь я вдруг вспомнила, что, ожидая утром Василия, я так разволновалась, что совсем забыла про купальник. На мне были обтягивающие желтые брючки и свободная светлая кофточка, которые казались мне в те минуты невероятно теплыми, как если бы в их составе была чистая шерсть. Воздух накалился до предела, солнце жарило со страшной силой, на пляже оставаться было невозможно.

Как будто прочитав мои мысли, Василий спросил меня:

– Ты не взяла купальник?

– Я не подумала об этом… – с сожалением протянула я. Как было бы приятно окунуться в прохладную воду!

– Где вы будете после обеда? – спросил Василий, обращаясь к Коле.

– В пять на волейбольной площадке, – ответил Коля. – Подходите туда.

– Хорошо, – кивнул Василий и громко добавил: – Увидимся.

Я снова одарила всех лучезарной улыбкой и невольно бросила взгляд в сторону моря. Блондинка уже исчезла.

– Идем? – услышала я голос Василия.

Он пошел вдоль кромки воды, аккуратно обходя сидящих на берегу людей. Я последовала за ним.

Хотелось побыстрей уйти в тень – на пляже я стала чувствовать себя как на раскаленной сковороде.

Мы поднялись на нагретую набережную, быстро пересекли ее и зашли в прохладную тень парка.

– Тебе ведь не хочется ехать, правда? – вдруг спросила я.

Я знала Василия, знала каждую черточку его непроницаемого лица, все интонации его голоса и теперь, когда он шел, задумчиво глядя вперед, сощурив и без того раскосые глаза, я смотрела на него и как будто читала страницу открытой книги.

– Почему ты так решила? – помедлив, спросил он.

– Мне так кажется.

Редкие солнечные лучи проникали сквозь густую листву деревьев. Звонко пела какая-то птица. Криков детей здесь почти не было слышно, а шелест накатывающих на берег волн, казалось, отражался от самого ветра.

Мы шли по крупным плитам парковой дорожки. Нам встречались редкие отдыхающие – основная масса была на пляже.

– Почему тебе не нравится Вадим? – не дождавшись ответа, прямо спросила я.

– Он не обязан нравиться всем, – просто ответил Василий.

– Это не ответ на вопрос, – сказала я.

– Маша, я никому не навязываю свое мнение. Мое отношение – это сугубо мое отношение. Вот и все.

– Ты что-то знаешь о нем? Почему ты не хочешь рассказать мне?

– Потому что я не хочу его обсуждать, – тихо сказал Василий. – Я считаю, что он не стоит того времени, которое ты тратишь на расспросы о нем.

У меня забилось сердце, и волна возмущения подступила к горлу. Почему всегда так сложно добиться прямого ответа от Василия? Что за глупые принципы и неуместный обет молчания? Я глубоко вздохнула.

– А эта Виктория, кто она? – неожиданно резко для самой себя спросила я.

– Подружка Вадима, – спокойно ответил Василий.

У меня неприятно кольнуло под желудком.

– Они… вместе? – я постаралась придать как можно больше безразличия своему голосу.

– Я не знаю, – усмехнулся Василий. – Меня это мало интересует.

Мы вышли на широкую главную дорогу парка, вдоль которой стояли резные деревянные скамейки, а за ними росли стройные кипарисы, отбрасывавшие на дорогу длинные тени.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет и детская угловатость постепенно стала сменяться утонченной женственностью, я начала замечать на себе заинтересованные взгляды противоположного пола. Мне было приятно слышать в свой адрес многочисленные лестные комплименты и любовные признания. А завистливые взгляды других, менее красивых девочек приятно грели в моей душе самолюбие. Взращенное на благодатной почве из лести и лицемерия, оно крепко прижилось в моем сознании. Я знала магическое действие своей улыбки, больших блестящих черных глаз и пухлых губ и, не жалея, использовала имеющиеся ресурсы для достижения поставленных целей.

Одноклассники, которые презирали меня в младшей школе, будучи неспособными сдерживать свои мысли и эмоции детьми, выросли и из маленьких сорванцов превратились в вполне приличных молодых людей и девушек. Но они едва интересовали меня. Подруг я не имела, считая подавляющее большинство ровесниц неинтересными, а молодые люди, с которыми я была знакома, не привлекали меня – они не соответствовали сложившемуся у меня стереотипу.

По-другому обстояло дело с Василием, Колей и Димой. Мы вместе выросли, и они были как бы неизменным атрибутом моего пребывания в Крыму. Но именно Василия я воспринимала как часть себя – мы будто были единым целым, как сложенный пазл, и немыслимо было представить, что он может уйти из моей жизни. Это казалось нереальным. Я не воспринимала его как мужчину, и закравшееся на лодке смятение уже улетучилось, растворившись в глубине теплых серо-зеленых глаз.

Мысль о том, что Виктория может быть подружкой Вадима, неожиданно комом застряла в моем горле.

Почему я раньше не обращала на него внимания? Я редко мельком видела его, и даже в те редкие встречи он терял свой блеск, покрываясь в моем сознании пеленой предрассудков Василия. Надо же мне было быть такой слепой! Мало ли что было, – главное, что теперь он производил впечатление благопристойного, сильного молодого человека, красивого и живого.

Вспыхнувшее во мне раздражение от нежелания Василия говорить со мной о Вадиме стало постепенно угасать при мысли о поездке на мыс. Ох, главное, чтобы меня отпустила мама!

На какое-то мгновение я даже забыла, что иду не одна. Мысли настолько захватили меня, что я несколько раз моргнула, чтобы сбросить появившееся перед мысленным взором изображение Вадима на фоне палатки.

Василий молча шел рядом, бесстрастно глядя вперед. Я посмотрела на него. Как может он всегда оставаться таким спокойным? Даже будучи рассержен, он молча сдвигал брови и замыкался в себе. Как мог обладатель такого живого голоса в телефоне стать таким… замкнутым?

Меня внезапно посетила мысль, что мы были уже не теми Марусей и Васей, которые прощались друг с другом два года назад. Мы были уже не теми и, казалось, больше никогда не вернемся к прежним нам…

– Нужно сейчас поговорить с мамой, – прервала я затянувшееся молчание. – Она, может, и отпустит, а вот дед может отказать. Ехать очень далеко.

– Давай я поговорю с ними, – предложил Василий.

– Я даже не знаю…

– Я поговорю. Это будет правильно.

Глава 6

Было около двух часов дня, когда мы подходили к дому, а к нам навстречу вышел дед в белом костюме пасечника и сетке от пчел на голове.

– День до-обрый, – весело протянул он. – Жара-то какая! Марево!

– Да, Петр Матвеевич, – согласно кивнул Василий. – Но говорят, что к концу месяца похолодает.

– Это бы нам не помешало, – деловито сказал дед и, подняв вверх левую руку со вздернутым указательным пальцем, произнес: – Василий, а мёду должно быть больше тридцати фляг. Ага-а! Ты можешь себе это представить?

– Столько трудов, сколько вкладываете вы в пасеку, не каждому под силу! – с восхищением ответил Василий.

Под темной сеткой на лице деда я разглядела довольную улыбку.

– А как же! – согласился дед. – Они ведь всё понимают. Не будет для них условий – и продукта не будет. Они ведь труженики. Им помогать надо.

На крыльце появилась бабушка с широкой кастрюлей в руках. В кастрюле краснела крупная спелая клубника.

– Ах, вы пришли! – воскликнула она, увидев нас. – А мы как раз обедать собираемся. Заходите в дом.

– Спасибо за приглашение… – в голосе Василия звучало колебание.

– Бабушка, мы на минутку, – сказала я, услышав это сомнение и поддержав его. – Жарко, есть совсем не хочется.

– Никаких минуток! – Бабушка бросила на нас проницательный взгляд. – Поднимайтесь в дом, – упрямо кивнула она нам.

Я посмотрела на Василия и пожала плечами.

– Ничего не поделаешь, – улыбнулась я. – Придется остаться.

Мы поднялись по ступеням резного крыльца, из которого вела дверь в сени, занавешенная от мух белой сеткой, что раздувал сквозняк. Со стороны кухни доносился частый стук ножа о деревянную доску – мама что-то резала. Сладко пахло петрушкой и укропом. В доме было прохладно, двери везде были распахнуты, и сквозняк надувал светлые занавески на широких окнах. Из сеней направо шла дверь в кухню, с противоположной стороны – на широкую веранду, а прямо находился проходной зал, где стоял дубовый стол у окна, пять стульев, мягкий диван у стены, на которой висел ковер с изображением горы Ай-Петри. Из зала прямо вела дверь в светлую, в продолжение всего дня залитую солнцем просторную переднюю, из которой можно было попасть в три спальни; направо же шла дверь в кабинет, где стоял большой письменный стол, использовавшийся теперь для сушки ягод, стеллажи с книгами и старый диван начала двадцатого века.

В передней было три больших окна: два были расположены напротив входа и выходили в сад, и одно – сбоку. Из этого бокового окна просматривалась подъездная дорожка. Между окнами, у стены, стоял широкий старый деревянный комод, на котором восседал новенький телевизор, нелепо смотревшийся среди резной мебели прошлого столетия. У бокового окна стоял круглый стол, два мягких кресла прижимались к нему. Справа от стола, скрывая угол, стояло трюмо. У противоположной стены располагался темный шкаф с застекленными дверцами. В шкафу виднелись рамки со старыми фотографиями, книги и шкатулки. В комнате были две двери, ведущие в спальни, одна из которых была проходной и выводила к третьей.

Дом был просторный, светлый, минимально заставленный. Благодаря усилиям бабушки он сохранил особую энергетику и дух времени своего создания – начала двадцатого века. Его построил еще дед моей мамы. Поначалу в доме жили родители моего деда, позже он выполнял роль дачи, куда семья приезжала несколько раз в год из Петербурга. Теперь же мои дед и бабушка жили в нем постоянно.

Мы прошли на веранду, где в тени плетеного винограда располагался широкий круглый стол, накрытый белой скатертью. На столе стояла ваза с пышными садовыми розами, четыре белые супницы, плетеная корзинка с хлебом и ароматной выпечкой.

– Здравствуй, Вась, – с улыбкой сказала мама, заходя следом за нами с глубоким блюдом в руках. – Как поживаешь?

– Добрый день, – смуглое лицо Василия расплылось в улыбке. – Хорошо, спасибо. Я стал невольным участником семейного обеда…

– Да ну, что ты такое говоришь, – отмахнулась мама, ставя блюдо на стол. – У нас сегодня окрошка с домашним квасом. От такого обеда отказываться просто непозволительно!

Зашла бабушка с миской холодной клубники.

– Давайте-ка садитесь за стол, – с улыбкой сказала она.

Я обошла стол и села со стороны сада. Василия посадили напротив: он держался уверенно и свободно, но в его глазах я заметила волнение. Я невольно улыбнулась.

– Эх-хе-хе-хе-хе, – послышалось в сенях, и на веранду твердым шагом зашел дед. – Как у вас тут все краси-иво да наря-ядно, – рассмеялся он, разводя руками перед розами.

Ароматная окрошка, заправленная холодным квасом, приятно охладила желудок. Минут десять все молча ели, следуя поговорке, которую так часто повторял за обедом дед: «Когда я ем, я глух и нем». Мы с Василием изредка переглядывались. Он сдержанно, но с заметным аппетитом доедал свою порцию, отвечая мне улыбками.

В те минуты мы будто перенеслись на десять лет назад: дедушка смачно хлебал окрошку; бабушка, изящно держа в руках кусочек ржаного хлеба, заботливо пододвигала ему салфетку; мама со всем присущим ей вниманием была занята своей супницей, а Васины раскосые глаза улыбались мне с противоположного конца стола.

В детстве, случайно забегая домой, мы были обязательно пойманы бабушкой и приглашены на семейный обед. Коля и Митя, как правило, уходили домой, где их ждали мамы с накрытым столом. Вася же вырос в рабочей семье, родители на обед не приходили, и бабушка, зная, что мальчик останется один, всегда предлагала ему пообедать у нас и возражений не принимала.

Я смотрела на Василия и все больше утверждалась в мысли, что я ошиблась. Он не изменился – я просто отвыкла от него. Меня всегда окружали веселые, болтливые молодые люди, которые развлекали меня шутками и пустыми рассказами. В Василии же не было поверхностной беззаботности: он всегда был сдержан и немногословен. И нынешним утром, на пляже, меня невольно привлек все тот же оберточный блеск, который я безотчетно начала сравнивать с тем, что не имело кричащей обертки, но содержало в себе истинные ценности. Именно это нелепое сравнение вызвало во мне всплеск раздражения, словно я решала простое уравнение и у меня никак не получалось найти корень. Я поняла, что Василия ни с кем нельзя было сравнить, что он был отдельной единицей – моей единицей, – и не нужно было больше об этом забывать.

– Так вот, хочу вам сказать, – улыбнулся дед, с довольным видом отодвигая от себя пустую супницу, – что блюдо это отменное.

Только мама хотела встать, чтобы собрать тарелки и принести чай, как бабушка проворно поднялась из-за стола и, жестом остановив ее, ловко поставила пустые супницы на поднос и убежала на кухню.

Дед откинулся на спинку стула и, скрестив на широкой груди руки и задумчиво приложив кончик указательного пальца правой руки к губам, устремил внимательный, задумчивый взгляд на плетеный виноград, что обвивал ограждение веранды. Я хорошо знала этот его жест.

– Утром Миша заходил, – наконец произнес он, переводя взгляд на нас. – Так вот, Женечка, помнишь, у тебя в классе учился такой Генка А.?

– Может быть, Гоша? – уточнила мама. – Ты имеешь в виду сына директора швейной фабрики?

– Да-да. А может быть, и Гоша. Я уж не помню…

– Ну, – утвердительно кивнула мама.

– Они вот жили внизу, через улицу, – дед кивнул в сторону и медленно, с расстановкой, заговорил: – В армию он не пошел – уж не знаю, что там да как. Кое-как окончил институт, года через два женился. А он ведь парень ста-атный, здоро-овый такой. Ну, ты и сама помнишь. Старший А. его сразу на фабрику устроил. Гоша квартиру в Ялте купил. Двое детишек у него… Вот, наверное, Машенькины ровесники – может, чуть постарше… – Дед замолчал и снова обратил свой взор на сад, где весело заливались птицы, словно уже закончил рассказ, но потом произнес: – А жена у него бухгалтером в управе работала.

– Да, я помню ее. Маленькая такая, невзрачная. Все еще удивлялись, как она замуж удачно вышла.

– Да, удивлялись, – вздохнул дед. – Так вот, года три назад старший А. дом построил. Большо-ой дом, в три этажа.

– Я помню, ты рассказывал.

– Да-а… А сегодня Мишка говорит, на той неделе сожгли дом. Ничего не осталось.

– Да что ты?! – воскликнула мама. – Как же это?

– А не знает никто, – пожал плечами дед. – Средь бела дня все случилось, а никто ничего не видел. Старший А. с женой в тот день уехали куда-то, а вот внучка дома осталась. Видно, не знали, что дома есть кто-то, – чуть ребенка не убили. Она еле выскочить успела, да тут же все и рухнуло.

– Кто же поджечь мог?

– Женечка, а кто мог? – с горечью в голосе проговорил дед, подавив глубокий вздох. – Кто угодно. Старший А.-то какие дела в свое время делал! И ведь люди не задумываются о том, какие могут быть последствия.

– Да ну, папа, о чем ты, – махнула рукой мама.

– Женечка, сколько людей-то из-за него пострадало, – протянул дед, как будто не замечая слов мамы.

– А что этот старший А. делал? – спросила я, все это время молча слушая рассказ деда.

– Машенька, а что он делал… Непорядочный был человек. И должность его непорядочным путем заработана. А что должность?.. Она вот сегодня есть, а завтра ее нет. Ведь все проклинали его. А ненависть… – Дед выпрямился, расправив широкую грудь. – Человек может быть беспочвенно нелюбим, он может не нравиться, но просто так быть ненавистным не может никто. Ненависть – она не берется из неоткуда и не уходит в никуда.

– А бывает и другое… – глубоко вздохнув, протянула мама. – Бывает, что в человеке возникает ненависть, порожденная завистью.

– Всякое бывает, Женечка. Только вот что хочу сказать… – Дед внимательно посмотрел на маму: – Делая недоброе, добра не наживешь.

– Да ну, нашли, о чем говорить, – сказала бабушка, заходя на веранду с большим подносом в руках и широкой улыбкой. – Нужно только хорошее помнить и обиды в душе не держать. Счастливый человек плохих поступков совершать не станет. Не от большого счастья дурные дела делаются. А несчастливые заслуживают только жалости и требуют от нас еще большей к ним любви.

– Но так нельзя сказать однозначно, – возразила я. – Например, по вашим рассказам, прабабушка лечила людей и помогала обездоленным, она была очень доброй, но ведь ее нельзя было назвать счастливой? В детстве – революция, в молодости – война, зрелость – послевоенное время. Разве знала она, что такое счастье?

– Знаешь ли ты, чем отличается счастье от радости? – мягко спросила меня бабушка, разливая по чашкам золотистый чай.

Я не нашлась с ответом и вопросительно посмотрела на нее. Тогда бабушка тихо сказала:

– Счастье – это состояние души, радость же – состояние твоего рассудка.

Тогда смысл ее слов был не до конца понятен мне. Раньше я не задумывалась над тем, что такое счастье, но мне казалось, что крайне неразумно различать такие понятия, как счастье и радость. Восторг, радость и счастье были для меня тождественны. Мне думалось, что одно не может существовать без другого, и высказанная бабушкой мысль об отношении этих чувств к противоположным областям человеческого существа была для меня нелепостью.

Что же касается бумеранга жизни, то и здесь я придерживалась иного мнения. Другими словами, в связь между грехами отцов и расплатой сынов я не очень-то верила. Во мне говорил маленький жизненный опыт и та пыль обыденной жизни, которая повседневно стояла перед моими глазами. Я не углублялась в философские рассуждения о том, воздастся ли Альке из 11 «А» за то, что в пятом классе она облила мой портфель чернилами, – я просто мечтала о том, что в тридцать она будет мыть полы в моем офисе на двадцатом этаже.

Все, что я видела вокруг, говорило о безвозмездности воровства, лжи и лицемерия. Из того, о чем между собой говорили родители, я знала, что большие деньги честным путем заработать невозможно. О том, чем занимался мой отец, я знала мало. Мне, собственно, было это безразлично. Однако ставить его честность и порядочность под сомнение было для меня недопустимо. Он занимался бизнесом, который не затрагивал интересы пенсионеров, инвалидов или сирот. Отец имел дело с людьми такого же достатка, как и он сам. Но нередко в его рассказах мелькало нелестное мнение о его коллегах, которые обманывали своих вкладчиков, давая им неверные сведения, или же совершали фиктивные сделки, вводя в заблуждение друг друга. Но, имея большую прибыль, полученную на основе обмана или же более тягостного преступления, они не несли больших убытков в виде ударов кулаками судьбы, а жили себе пресчастливо в пятиэтажных особняках на окраине Санкт-Петербурга. Ну а что творилось за четырехметровыми заборами каменных душ, не мог сказать никто.

– Хорошо, пусть так, – сказала я. – Но можно ли помнить только хорошее? Если забывать о нанесенных обидах и по-христиански подставлять вторую щеку, тебя съедят на следующий же день. Эта заповедь не подходит для современной жизни.

– Когда-нибудь ты непременно поймешь ее смысл, – ответила бабушка.

– Если бы все люди следовали общечеловеческим законам, в мире не было бы хаоса, – внезапно сказал Василий, который внимательно следил за разговором, медленно поглаживая ручку чашки. – Но это невозможно, потому что такова сущность человека. Им правит чрезмерное себялюбие и жажда превосходства над другими. Но, по сути, не важно, что происходит вокруг. Главное – в любой ситуации самому оставаться человеком.

– Это все слова, – фыркнула я. – На практике все по-другому. В большом городе очень сложно быть добрым и всепрощающим. К тому же, если ты не будешь любить себя, как будут любить тебя остальные?

– Если будешь стремиться нравиться всем, завоюешь только презрение, – дед громко отхлебнул чай.

– Мне кажется, от степени любви к себе не зависит степень презрения окружающих, – снисходительно улыбнулась я. – Думается, у людей вошло в привычку – презирать.

– Так вот, суть в том, чтобы тебе не стать этими людьми, – спокойно сказал Василий. – Наличие человечности не зависит от того, в городе ты живешь или в провинции. Это твой внутренний мир, твои установки, не подчиняющиеся внешним факторам.

– Ты уже говоришь о принципах, – возразила я.

– Называй как хочешь. Смысл остается тот же.

– Но как можно отвечать добром, когда тебе откровенно плюют в спину? – непонимающе воскликнула я. – Это же просто глупо. Мне сядут на шею и свесят ножки, вот и все.

– Нельзя доброту путать с наивной глупостью, – покачала головой бабушка. – Нужно быть снисходительней к людям, Машенька. И ничто не должно перерастать в одержимость.

– В одержимость чем? Добротой? – усмехнулась я и покачала головой: – Об этом можно много говорить, и все-таки я не согласна… Сейчас настолько все изменилось! – Я всплеснула руками. – Мне кажется, уже ушло то время, когда люди ценили хорошее отношение к себе и отвечали добром на добро…

– Времена всегда одинаковые, – серьезно сказал дед, положив руки на стол и сжав натруженные пальцы в волевые кулаки, – и люди всегда были одинаковые. Создавались условия. Люди работали, получали зарплату, были заняты делом. Может быть, кто-то больше, кто-то меньше, но, во всяком случае, никто особенно не выделялся. А сейчас посмотри что! Нам прививают ложные ценности. В головах хаос и неразбериха! – Вздохнув, дед с расстановкой повторил: – Хаос и неразбериха.

– Почему же ложные? – неуверенно возразила я.

– А как же, Машенька? – дед подался вперед. – Молодежь сейчас не знает, что такое уважение, честь. Им вот этот ящик (зачем вы только привезли его сюда!), – он указал в сторону передней, где стоял телевизор, – говорит, что не нужно учиться, не нужно работать, что все само собой будет. Так ведь неправда это все, уж поверьте мне. Ничто в жизни не дается просто так. За все своя плата. Лучшие умы и таланты будут зарыты! Для них нет почвы. Молодежь сидит и лупит гляделки в телевизор, вместо того чтобы творить, создавать, развиваться. Ведь ты не кому-то должен – ты должен самому себе!

Я задумалась. Дед любил порассуждать за обедом: в особенности его привлекала тема критики современного общества. Я не понимала того, как можно сравнивать мир полвека назад и мир сейчас. Прогресс затронул не только технологии, но и сознание. Человечность и взаимопомощь уступили место расчету и выгоде. В семнадцать лет я уже придерживалась мнения, что невозможно выжить в современных условиях, не нарастив три слоя кожи. Чувствительность и вера были слабыми местами, которые не следовало оголять. А дед гнул палку про доброту и взаимопонимание. В двадцать первом веке появилось слово «бизнес», исключающее эти понятия. Но спорить было бесполезно, мои малочисленные аргументы закончились, и я молча отпила остывший чай.

– Но это касается не всей молодежи, – смущенно улыбнулся Василий. – Я знаю немало молодых людей, которые согласились бы с вашим мнением. Культура вымирает, но она еще теплится в душах людей. И пока есть на земле хоть один человек, рассуждающий так, как вы, мир не утонет в хаосе и неразберихе.

Я фыркнула, так что в чашке забулькали пузырьки. Василий лицемерил или говорил то, что думал? Я вообще была не сторонницей подобных разговоров – они заводили меня в тупик. Я путалась в логических цепях рассуждений и к концу разговора теряла связующую нить.

Дедушка тем временем весело рассмеялся:

– Это правда, Васенька… хе-хе… Мир не утонет, – и снова задумчиво посмотрел в сад.

Бабушка любезно предложила всем еще чаю. Василий тактично отказался, а я попросила налить мне еще. Я знала, что после обеда дед уходил отдыхать и за столом оставались мама и бабушка, а это был самый удобный момент для того, чтобы обсудить с ними мою поездку на Лазурный мыс. Бабушка всегда была на моей стороне, и я знала: если мама мне откажет, бабушка выступит за меня.

– Культура, конечно, вымирает, – с расстановкой протянул дед, откинувшись на стуле, – это ты верно сказал. Почему сейчас нет таких поэтов, как Пушкин, Лермонтов, Есенин? Почему нет вторых Толстых, Достоевских, Булгаковых и Тургеневых? Неужели перестали рождаться таланты, способные донести мысль до умов читателей?

– Пап, у людей просто нет времени заниматься разбором собственных мыслей, – отмахнулась мама. – Когда писать стихи? Люди уезжают на работу в шесть утра и приезжают домой в девять вечера. В мегаполисе ты теряешь самого себя, не говоря уже о собственных мыслях.

– Да, Женечка, – согласился дед. – Но ведь это неправильно.

– Неправильно. А что делать? – задала риторический вопрос мама.

– А что делать… – протянул дед. – Ничего не поделаешь. Ничего не поделаешь… – Дед посмотрел на часы на подоконнике. – Ай-яй, уже четвертый час! – сказал он и, кряхтя, стал подниматься из-за стола. – Ладно, деточки мои конфеточки, пойду я полежу маленько. Жара-то какая… ай-яй…

И шаркающей походкой дед покинул веранду.