Читать книгу "Аю-Даг"

– Спит и ест, – сказала я. – Выглядит счастливым.

– Счастливое существо, – вздохнул Василий. – Человеку для счастья нужно гораздо больше.

– Моя бабушка говорит, что для счастья достаточно просто любить, – вспомнила я.

Василий задумчиво кивнул.

– Твоя бабушка очень мудрая женщина.

Я закуталась в палантин. Солнце, должно быть, путешествовало где-то далеко на западе, и чем дальше оно отдалялось от этих мест, тем становилось холоднее. Повисла минута молчания. Я посмотрела на Василия. Облокотившись на поручень, он смотрел прямо в глаза черной морской дали, туда, где звездный небосвод скатывался за линию горизонта.

– Ну же, – прервала я паузу, дружески подтолкнув Василия в бок, – твое красноречие сегодня в тонусе. Скажи мне еще что-нибудь.

Василий усмехнулся.

– Уже поостыл моих аллегорий аппарат, – отозвался он. – Мое красноречие, наоборот, хромает сегодня. Но я работаю над ним: читаю Канта, Кафку, Гегеля…

– Ты серьезно? – рассмеялась я.

– На самом деле нет. – Василий театрально подавил глубокий вздох. – Те чистые умы меня не вдохновили, когда я за них взялся. Я больше люблю обыденные сюжеты, которые тебе позволяют самостоятельно делать выводы. – Он коротко взглянул на меня и тут же спохватился, заметив, что я поеживаюсь от ветра: – Да ты совсем замерзла, мой друг! Пожалуй, тебе действительно лучше пойти погреться.

– Наверное, ты прав, – сказала я, собираясь уйти.

– Маша… – позвал меня Василий, и я обернулась к нему.

Он стоял, прислонившись к поручню. Лицо его было серьезно. И снова необъяснимая жгучая тоска сковала мое сердце. Мне захотелось побыстрее уйти. Мне казалось, еще мгновение – и моя решимость покинет меня. Я не смела больше питать надежд, которым не суждено было сбыться.

И если осадок в оливковом масле говорит о качестве продукта, то осадок в любви говорит о подделке.

Глава 21

Дни стояли жаркие, солнечные, спокойное море игриво искрилось на солнце.

Мы с Вадимом каждый день проводили у причала, гуляли по набережной. Я держала его под руку, а он рассказывал мне какие-нибудь смешные истории, так что к вечеру от смеха у меня болели скулы. Это были те безмятежные дни юности, когда человек, поддаваясь истинному инстинкту своей души, находит прекрасным и волнующим все окружающее его.

Все вокруг мне казалось бесконечным, радостным, полным восторга.

Меня переполняли поэтичные мечты и переживания, сердце искало любви. Впервые пробудившееся начало жаждало своего психологического удовлетворения. Я неосознанно искала прикосновений, восторженных взглядов и мимолетных улыбок. Впервые в Крыму я начала писать стихи.

Они были нескладными, рифма спотыкалась, но мне было необходимо вложить свои мысли во что-то материальное. А мысли мои занимал Вадим.

Он вдохновлял меня. Он занимал мои мысли и мои дни. Прогуливаясь по набережной, мы могли говорить часами, а после обеда мы шли купаться. Мы пролезали через отверстие в заборе, который ограждал территорию местного санатория, и шли на чистый оборудованный пляж. Мы плескались в море, заплывали за буйки и ныряли. У буйков вода была прозрачной, так что было видно дно и маленьких серебряных рыбок, снующих между камнями.

Пляж, на котором мы проводили большую часть своего времени, располагался недалеко от причала, где должен был находиться катер Василия, и я невольно поглядывала в ту сторону, так что Вадим однажды спросил меня:

– Ты кого-то ищешь?

– Нет-нет, – быстро проговорила я и рассеянно улыбнулась.

Ближе узнавая Вадима, я убеждалась в том, как сложно он был устроен. Иногда он был весел и беззаботен, много шутил и смеялся, а иногда замыкался в себе, был неразговорчив, остро реагировал на мои слова, искажая их реальный смысл. Иногда, как мне казалось специально, он начинал говорить о Василии, говорить дурно, заставляя меня невольно защищать его. И тогда я видела огоньки ярости в его глазах.

Однажды, в один из тех дней, когда солнце еще целыми днями опаляло землю, раскаляя камни и выжигая траву в степях, а на море был штиль, мы с Вадимом сидели на деревянных досках старой пристани. Я болтала ногами, под которыми мерно покачивалось прозрачное море: по дну, между серыми камнями, сновали маленькие пестрые рыбки, а на поверхности плавали полупрозрачные медузки.

– Помнишь, ты мне говорила, что тебе всегда нравился покой? – неожиданно спросил меня Вадим, который стоял рядом со мной и пускал блинчики по воде. – И что ты всю жизнь хотела провести в той вашей бухте?

– Я была маленькой и мечтала сохранить то, что я имела, заморозить, законсервировать свое детство. О покое я тогда не мечтала.

– А сейчас? Сейчас тебе больше по душе покой?

– Не совсем так… Просто мне больше по душе вечер, проведенный с книгой, чем вечер в компании громкой музыки и алкоголя, – ответила я.

– Когда вся прелесть молодости в буйстве красок? – удивился Вадим. – Оставь покой для старости!

– В старости покой уже не будет доставлять наслаждения, – улыбнулась я ему. – Покой тоже будет борьбой – борьбой жизни и смерти. Наслаждение покоем – удел молодости.

– Наслаждение – удел молодости. Мне кажется, просто нужно жить и ни о чем не задумываться.

– Я так не могу, – покачала головой я. – Жить сегодняшним днем мне кажется неправильным. Мне спокойнее распланировать завтрашний день, а делая что-то, знать о последствиях. Ты разве живешь иначе?

– Конечно! Я впервые слышу, чтобы в семнадцать лет рассуждали так, как ты. – Вадим кинул последний камень, и он пластом упал в воду. – Нужно жить сейчас, – сказал он, – не волнуясь о прошлом и не задумываясь о будущем, иначе можно упустить настоящее. Я молод, у меня отличное здоровье, я полон сил и желаний, и я не хочу покоя. О чем ты будешь вспоминать в старости? О своей спокойной жизни? Чем ты будешь восхищаться? Просто так состарившимся телом? Мне кажется, человек должен по максимуму использовать свои возможности.

– Чтобы что-то вспоминать в старости, для начала нужно в молодости сохранить память, – натянуто улыбнулась я.

– Нужно все попробовать в жизни, – покачал головой Вадим. – Живем один раз.

– Все люди разные, и потребности у всех разные. Кому-то нравится заниматься физикой, а кому-то – печь пирожки. Если у человека не возникло желания испытать все прелести жизни, неужели он зря прожил свою жизнь?

– Если у человека есть желание и возможность открывать новые физические законы, но нет желания испытать жизнь на прочность, значит, такова его миссия в жизни. Но вряд ли миссия человека состоит в том, чтобы провести свою жизнь в тишине.

– Такой миссии не может быть, наверное, ни у одного человека, – вздохнула я после короткого молчания.

– Почему же? Если есть желание.

– Хотя бы потому, что в мире нет тишины, – ответила я.

Вадим каждый день был совершенно разным: я не могла предугадать его действий и мыслей, иногда полностью противоречивших друг другу. Иной раз мне казалось, что я больше не нахожу в нем того раскаяния, которое он испытывал в самом начале нашего знакомства, и не замечаю в нем прежнего желания изменить свою жизнь.

Однажды Вадим уехал с отцом в Симферополь и не смог со мной увидеться. В последнее время он часто уезжал с ним куда-то, и я проводила время то в саду за книгой, то помогала маме и бабушке дома, то приходила на берег. Я сидела на согретой солнцем гальке, поглощенная мечтами, и смотрела в бескрайнюю синеву. Заходящее солнце пригревало мне спину. С моря дул теплый соленый ветер.

В один из таких дней я сидела так, подогнув под себя ноги, и смотрела на море. Справа от меня нависали скалы Аю-Дага, а слева простирался широкий полупустой пляж. Я наблюдала за маленьким мальчиком в надувных нарукавниках, которого отец учил плавать. Он брал его на руки и подбрасывал вверх, а мальчик, визжа от восторга, плюхался в воду и, поочередно вскидывая руки и ноги, барахтался обратно к вытянутым рукам отца.

Внезапно порыв ветра сорвал с моей головы соломенную шляпку и понес ее вдоль берега. Шляпка покатилась прямо к причалу, словно маленькое коричневое колесо. Я вскочила и побежала за ней.

Догнав шляпку, я мельком взглянула на причал. Взгляд мой упал на пришвартованную прямо к берегу моторную лодку, рядом с которой стояли две фигуры, освещенные лучами заката. Я узнала Викторию и, к удивлению своему, Василия. Он стоял, прислонившись к борту лодки, а Виктория, изящно выставив перед ним правую стройную ножку, водила кончиками пальцев по воде. Ее худое тело вздрагивало от смеха.

Я нахмурилась. С каких это пор Василий стал водить дружбу с Викторией? Я направилась к ним.

С Василием мы не виделись со дня рождения Вадима. Бабушка говорила, что в мое отсутствие он заходил несколько раз к деду, но меня не спрашивал.

Я уже подошла к ним так, что могла расслышать, о чем они говорят, но ни Василий, ни Виктория, казалось, не замечали меня, увлеченные своей беседой.

– …на телефон свой позорный, – долетело до меня хихиканье Виктории. – Просто нереальная красота…

– Привет, – сказала я, натянув на лицо улыбку.

Блестящий взгляд Василия сразу обратился на меня; на лице Виктории сияла милейшая улыбка, которая при моем появлении, как мне показалось, утратила часть своего обаяния.

– Салют, – обронила Виктория. – А ты разве не в Севастополе?

– А должна там быть? – смутилась я.

Виктория пожала загорелыми плечами.

– Просто я подумала, что ты поедешь вместе с Вадимом.

– А… он разве не в Симферополе? – вырвалось у меня.

– Нет, – повела бровями Виктория, – он в Севастополе.

Сердце у меня упало.

– Ах… Ну да, точно, – проговорила я. – Я перепутала, – я рассеянно махнула рукой и рассмеялась.

Я почувствовала на себе взгляд Василия – мне захотелось провалиться сквозь горячую гальку.

– Просто… слишком далеко ехать, – добавила я. – Такая жара только для пляжа.

Виктория изобразила на лице улыбку.

– Кстати, – сказала она, обращаясь к Василию, – ты хотел съездить за тубусом для удочек…

– Да, как раз вчера заезжал, – повел рукой Василий, – но того, что мне хочется, я не увидел.

– Какой ты придирчивый, – пропищала Виктория.

– Да нет, – улыбнулся Василий, – просто не хочу покупать то, что не соответствует моему представлению. Я лучше поищу и найду то, что надо.

Я вдруг почувствовала себя пятисотым колесом в четырехколесной телеге. Виктория явно хотела избавиться от меня, открыто игнорируя мое присутствие.

– А мне лень тратить время на такие мелочи, – махнула она маленькой ручкой. – Я лучше…

– Ладно, я пойду, ребят, – сказала я, прерывая ее щебетание.

– Ага, давай, – кивнула мне Виктория и захлопала длинными ресницами.

Я махнула рукой Василию и пошла по направлению к дому.

Внезапно я услышала за своей спиной частый хруст гальки.

– Маша… – окликнул меня Василий, поспешно идущий следом за мной.

Я не обернулась к нему.

– Маша, подожди, – он схватил меня за руку.

Я остановилась и, не вырывая своей руки, посмотрела на него. Родные темные глаза взирали на меня.

– Я приходил к тебе, – сказал Василий, – но ни разу не застал тебя.

– У меня другая информация, – ехидно улыбнулась я и порывисто развернулась, чтобы уйти, но его пальцы крепко сжали мое запястье.

– Я понимаю, что все получилось не так, как должно было быть… – заговорил Василий, заглядывая в мои глаза подавленно и виновато.

Я удивленно посмотрела на него. Во мне вскипало раздражение.

– О чем ты, мой друг? – вопросительно вскинула брови я. – Хотя, наверное, это слишком громкое слово для нас. – Я покачала головой: – Не надо… Нельзя опираться на вымысел, детские воспоминания.

– Для тебя все это вымысел?

Мне не хотелось ничего объяснять ему. Мне хотелось уйти, убежать от него. Я не могла, физически не могла смотреть ему в глаза. От его прикосновений, звука его голоса мне становилось душно.

– Ты никогда не примешь того, что нравится мне, к чему я стремлюсь…

– Это из-за Вадима, верно?

– Нет, Вася, нет, – раздраженно вздохнула я, избегая встречаться с ним взглядом. – Вадим здесь совершенно ни при чем, я вообще не хочу обсуждать его. – Я вдруг взметнула на Василия негодующий взгляд. – Может быть, все так получается, потому что я боюсь… Боюсь твоего осуждения… Я всегда жила чужими ожиданиями. Я боялась делать так, как хочу я. Я устала от этого страха. Я хочу жить, узнавать, действовать… Я не могу ждать… – Я замолчала, подбирая слова.

– Маша, если бы я знал, что все так получится… – тихо заговорил Василий, но я прервала его, вскинув на него гневный взгляд.

– Так получится? – воскликнула я. – Человек всегда находит время для того, что он действительно хочет. Я чувствую себя лишней в твоей жизни. Возможно, это звучит эгоистично, но я так долго ждала этого лета, ждала встречи с вами… с тобой… А приехав, обнаружила, что ничего уже и нет вовсе. И я подумала: пусть так, у меня ведь есть Вася. Но оказалось, что и Васи давно уже у меня нет. Я не могла сидеть и ждать, пока ты уделишь мне время… – Я вырвала свою руку из его пальцев. – Не надо, – мучительно протянула я. – Возможно, все могло быть иначе, или не могло… Вася, я не знаю.

– Не всегда все так, как кажется, – сказал Василий, обгоняя меня. – Я могу все объяснить тебе…

– Вася, я прошу тебя, не мучай меня, – вырвалось у меня.

Я с мольбой посмотрела на него.

Мне хотелось позвонить Вадиму. Мысли путались в моей голове. Я не была готова к подобному разговору с Василием. Если сначала мне хотелось, чтобы, увидев нас с Вадимом вместе, он понял, что я не принадлежу ему, мне хотелось, чтобы он пришел ко мне, говорил со мной, осознал, что я нужна ему, то теперь мне внезапно стало просто невыносимо находиться рядом с ним. Я не понимала себя, не понимала своих желаний.

– Тебя прекрасная дама заждалась, – кивнула я в сторону Виктории, которая, уперев руки в пояс, ловила на своей спине последние лучи заходящего солнца.

Я ушла с пляжа, чувствуя на себе долгий взгляд Василия.

В тот момент меня не беспокоила тема нашего разговора с ним, меня не занимала мысль о том, что разговор этот мог послужить причиной нашего окончательного разрыва, не волновал меня и сам тот факт, что Виктория так круто изменила свое отношение ко мне, открыто игнорируя меня и переводя внимание Василия на себя, – но беспокоило меня то сведение, которое я узнала от нее. Мысль о том, что Вадим соврал мне, оставляла неприятный осадок в моей душе.

Придя домой, я отправила на телефон Вадима сообщение, однако ответа от него долго не было. Весь вечер я пребывала в крайне возбужденном состоянии. Я старалась убедить себя в том, что, может быть, все было совсем не так, как представлялось, и у Вадима были веские основания так поступить, если вообще существует что-то, чем можно оправдать ложь.

Виктория же просто удивила меня. Все ее былое расположение ко мне испарилось, словно и не было ни доверительных разговоров, ни приветливых улыбок, которыми она одаривала меня, ни советов, которые так часто дают друг другу близкие подруги. Внимание с ее стороны сменилось пренебрежением к моему расположению. Видеть ее, открыто флиртующую с Василием, было для меня явлением неожиданным.

Поздним вечером, не дождавшись ответа на свое сообщение, я позвонила Вадиму. Он сразу ответил на звонок.

– Ты ведь в Севастополе был, верно? – спросила я после короткого приветствия, решив не ходить вокруг да около.

– Я был в Севастополе, – после секундного колебания согласился Вадим.

– Почему ты сразу не сказал мне?

– Потому что ты против моих встреч с друзьями, – спокойно ответил он.

Вадим даже не пытался оправдаться, и та сухость, с которой он отвечал мне, поражала меня.

– Я разве говорила такое? – искренне удивилась я.

– Конечно, и не раз. – Вадим вздохнул. – Ты все время хочешь быть вдвоем. И сколько я ни звал тебя пойти погулять вместе с моими друзьями, ты все время отказывалась.

– Я просто хочу говорить с тобой, быть с тобой… – Слова Вадима, словно выстрелы, ударяли в грудь. – Я не против… Но мне казалось, что нам лучше побыть вдвоем…

– Я не хочу заставлять тебя, Маш, – раздался на том конце телефонного лабиринта металлический голос. – Но у меня была целая жизнь до тебя, у меня были друзья, и их удивляет то, что я все время прихожу к ним один. Я очень тепло отношусь к тебе, но их мнение важно для меня.

Я поняла, что теряю его. Я почувствовала себя ужасно виноватой. Какой я была глупой, маленькой, наивной! Я хотела, чтобы он изменился, я хотела видеть только лучшее в нем, но его прошлое преследовало его. Я не принимала его близких друзей, они были неинтересны мне, в их присутствии Вадим терялся, словно забывая обо мне, лишь украдкой обнимая меня, и в такие моменты я чувствовала себя совершенно ненужной. Такие компании были не для меня, поэтому мне хотелось уединиться с ним.

– Нет, Вадим, нет, – с жаром заговорила я, качая головой, словно в тот момент он мог меня видеть, – я совсем не это имела в виду. Ты вправе проводить время с друзьями, когда тебе вздумается. Все в порядке… – Помедлив, я задала вопрос, ответ на который уже знала: – А остальные твои поездки?..

– В последний раз с отцом я выезжал пятнадцать лет назад, – спокойно сказал Вадим. – Он возил меня в цирк-шапито.

Я молчала. Слова сжались в комок, что застрял в моем горле.

– Ты уже вернулся? – спросила я, чтобы что-нибудь сказать.

– Вот мы возвращаемся как раз сейчас, – сказал он и вдруг засмеялся чему-то.

Я услышала отдаленные мужские и женские голоса. Я говорила с ним о таких серьезных вещах, а он меня совершенно не слушал.

– Встретимся завтра?

– Да, конечно, – весело сказал он, и наш разговор вдруг прервался.

Холодность, с которой он говорил со мной, ошеломила меня. Поразмыслив, я обвинила себя в том, что увлеклась удовлетворением собственных желаний, совершенно не думая о том, чего хочет он. Мне прежде казалось, что, однажды влюбившись, молодой человек уже никуда не денется от меня. Как правило, как только я добивалась увлеченности со стороны противоположного пола, я теряла всякий интерес к выбранному мною объекту. Но с Вадимом дело обстояло по-другому. С каждым днем я все больше привязывалась к нему. Он становился моей потребностью. Я нуждалась в этих разговорах с ним, в льстивых фразах его, в глазах, которыми он смотрел на меня. Я постепенно привыкала к нему, его прикосновения уже не казались мне неприятными, и единственное, что я не могла побороть в себе, – это отторжение его поцелуев. Прощаясь, мы едва касались губами, и я убегала домой. Мне казалось, этого достаточно. Я делала над собой колоссальное усилие, чтобы прикоснуться к его губам, и я задумывалась: неужели всегда будет так? Почему людям так необходимы поцелуи? Почему никак нельзя обойтись без них? И он вроде бы удовлетворялся этим маленьким снисхождением с моей стороны, часто вместо губ страстно целуя мои руки.

Он врал мне, и мысль об этом душила меня. Разговор с ним не только не успокоил, но еще больше взволновал меня. Виктория знала о нем все, – я же, девушка, которой он говорил столько пылких слов, оставалась в наивном неведении.

Ночью я долго не могла уснуть. Мысли не давали мне покоя. Я чувствовала себя бесконечно виноватой перед Вадимом. В чем была моя вина, я не могла сказать, но во всем, во всем, что говорил он мне, сквозило недоверие ко мне. Человек этот открылся мне, а с моей стороны – я чувствовала это – он не встречал ожидаемого понимания и любви. Я не находила в себе нежности, чтобы поделиться с ним ею, – во мне было только неукротимое желание потреблять. Я чувствовала себя виноватой, бесконечно, бесконечно виноватой…

И тогда я нашла единственный выход в письме к нему. Он посвятил мне стихотворение, самое чистое проявление души человеческой, так тронувшее меня, и я решила, что единственный способ заслужить его прощение – ответить ему тем же, показать ему всю глубину моего расположения, моего понимания, моих переживаний.

И, включив ночник, я села за стол. На пенистом перламутровом небе уже занимался рассвет. Я смотрела на это небо, закусив кончик ручки, а сердце мое билось, билось, билось…

И я стала писать: возбужденная душа моя изливалась скачущей рифмой на бумагу. Рука дрожала, стержень скрипел по бумаге, выводя неровные буквы. Все, что накопилось в моей душе за все время нашего с Вадимом близкого общения, все мысли, чувства, переживания рука пыталась уместить в четыре строки каждой строфы.

Я вспомнила все, что он говорил мне, все, в чем глубоко раскаивался, и я чувствовала обиду и сожаление от того, что все слова его, все раскаяние перекрыла ложь. Обида, горечь, сожаление и сладостные воспоминания о наших первых днях наполняли меня.

Запечатывая конверт, я еще раз перечитала письмо – отчаянный жест моей юной, пылкой души:

Пусть будет это маленькое небо,

Пусть будет этот город за стеной,

Пускай останутся проблемы света

И этот мир один в душе одной…

За леденящим холодом и зноем

Сокрыт пожар горящего огня,

А за словами, что в душе до боли,

Тот холод и метели декабря.

Не знать бы вас, а вы б меня не знали,

И не завидуя, так чисто, правдой жить.

От той судьбы мы счастья ожидали,

Не думая пытались говорить.

Куда идти и как нам раствориться

В немой толпе тех любопытных глаз?

Забыть бы все, да и самой забыться,

Не слушать хор опустошенных фраз.

Ты не оценишь этого порыва,

Ты не поймешь, что я хочу сказать,

И не увидишь ты того обрыва,

Который сотворил и что не передать…

Ты был всегда любим, тебе все милы,

Ты жил в какой-то праздной суете,

Не ощущал ты звук волшебной лиры –

Весь мир в однообразной пустоте.

А скольких губ прикосновенья ощущений

Ты испытал за свой короткий век?

Но сердца твоего спокойное биенье

Не сбил еще никто, никто – то человек!

Как мне тебе сказать, как дать услышать,

Что больно сделать – это так легко!

Нарушить мой покой и не расслышать,

Как сердце бьется где-то глубоко!..

С тобой мне нелегко, но без тебя мне хуже,

И это чувство сложно разобрать…

Словно ты босиком стоишь на стуже

И вдруг начнут водой всю обливать.

Тебе, возможно, кажется все проще,

И я вдруг стала той очередной,

Словно сосна одна в еловой роще:

Не та, так пусть получится с другой.

Возможно, мысли все мои тебе обидны,

И это ложь, что кажется порой,

От тебя нет тепла, не чувствую, не видно,

Как от метели, что метет весной.

Я не хочу кончать, – возможно, ты закончишь…

Возможно, оказалась неправа…

Слова «люблю» не скажешь, не захочешь,

А я не попрошу, ведь это все слова…

Пусть будет это маленькое небо,

Пусть будет этот город за стеной,

Пускай останутся проблемы света

И этот мир один в душе одной…[5]

Рано утром я бросила конверт в почтовый ящик Вадима.