Читать книгу "Вечность, что из стекла"

Глава 4

МЭДДОКС КАТТАНЕО

*спустя двадцать три дня*

У всего есть точка невозврата – тот момент, после которого пути назад не бывает. Я же не просто достиг этой черты, я перевыполнил план.

– Я знаю, как тяжело вам слышать это, – говорит детектив Моррисон ровным голосом, избегая моего взгляда. – Но я обязан сообщить вам результаты экспертизы. Причина смерти – передозировка препаратами, применяемыми при лечении глиобластомы.

Его слова не сразу доходят до меня.

Передозировка?

Как будто это может что-то исправить. Или сделает произошедшее… проще.

В горле до невообразимости сухо, а внутри все дрожит – от этого идиотского заключения, или от того, что вчерашний вечер, как и множество предыдущих, я провел в потрясающей компании бурбона, водки и одиночества.

– Был проверен состав веществ в крови, – сухо продолжает он. – Концентрация некоторых из них значительно превышала допустимую. Травмы, обнаруженные на ее теле при осмотре, были получены в результате падения. Признаков насильственного вмешательства не выявлено.

Падения? Не выявлено?

Но перед глазами вспышками встает совсем другое…

Ее холодное тело, прикрытое стерильным белым полотном.

Потеки туши на ее щеках.

Съехавшая с губ помада.

Следы рвоты на подбородке.

Темные пятна на скулах – «не выявленные».

И шея… та самая шея, которую я целовал, – теперь застывшая, с фиолетовыми кровоподтеками, слишком явными, чтобы их можно было «не заметить».

Ложь.

Дешевая. Продажная ложь.

– Нам очень жаль, – добавляет он, бросая на стол прозрачный пакет. – Это ее личные вещи.

Мои губы невольно изгибаются в кривой полуулыбке, пока мой взгляд падает на ее вещи.

Пижама.

Телефон.

Подвеска.

Кольцо.

Она любила смотреть на то, как это кольцо блестит под лучами солнца.

Но теперь света нет. Есть только бесконечная темнота.

Передозировка… Это шутка такая?

Жаль, что алкоголь до сих пор пульсирует в крови – возможно, трезвым я мог бы оценить этот убогий юмор.

– Вам не кажется, что вы просто...

Я резко вскидываю голову, пытаясь сконцентрировать взгляд на его продажной роже. Усмешка вновь искажает губы.

– …не хотите выполнять свою гребаную работу? Дохрена заплатили, чтобы вы озвучили эту херню?

Он пытается что-то сказать, но я не даю ему этой возможности – он сказал слишком много, и его слова, тон, поза вывели меня из себя.

– Вы издеваетесь?!

Я резко подрываюсь со стула, который с грохотом падает позади меня. Ноги с трудом держат ватное тело, и я роняю сжатые в кулаки ладони на стол, склоняясь перед его лицом.

– Двадцать три дня! Прошло всего двадцать три дня, и вы уже собираетесь саботировать дело по причине… – делаю паузу, не понимая, как вообще можно было сделать такое заключение, – передозировки?! Какого хрена, детектив?! – Я резко взмываю ладонь, скидывая с его стола стакан с канцелярией и документацию.

Самоконтроля больше нет. Он стал пылью под ногами.

Детектив Моррисон собирается встать, но я тут же кладу ладонь ему на плечо, заставляя сесть на место – я еще не закончил.

Мне плевать на его должность, плевать на камеры, плевать на то, что мне может «что-то» за это быть… точно так же, как и им плевать на Дженни.

– Вы даже не пытались, да? – шепчу сквозь зубы.

Злость ищет выход – пальцы впиваются в его рубашку, горло жжет, будто я снова закинулся паленым алкоголем, а в висках пульсирует едкое чувство вины и несправедливости, от которых невозможно избавиться.

– Скажите правду, детектив Моррисон, – не отрывая взгляда от его лица, я пытаюсь забраться в его голову и узнать хоть что-то. – Вы просто прикрываете чью-то задницу, не так ли?

– Да что вы себе позволяете?! – возмущается он, откидывая мою руку со своего плеча.

Хмыкаю, уловив в его возмущении ответ на свой вопрос, выпрямляюсь и смотрю этому ублюдку в глаза.

– Вы конченный трус, детектив. Пока вы живы – ваша жизнь станет адом. И это не угроза должностному лицу. Это факт. Вы прячете того, кто убил человека, и думаете, что я этого не узнаю?

Думаете, я поведусь на эту херню? – киваю на лист бумаги, лежащий на столе.

Он открывает рот, но я снова затыкаю его:

– Если вы решили переметнуться на сторону виновного – я приду за каждым, кто подписался под этой ложью.

Пауза.

– И за вами тоже – вот это уже обещание. Просто ждите, детектив. Еще увидимся.

Забираю со стола вещи Дженни, проклятое заключение, разворачиваюсь и иду к выходу, не оглядываясь, смахивая все, что попадается на глаза.

Очередная бутылка выскальзывает из моих пальцев, пока пьяные глаза блуждают по темному потолку, выискивая причины существовать дальше.

Дженни…

Я подготавливал себя к тому, что это однажды произойдет. Но не готовил к тому, что это случится таким образом и так рано.

Невыносимо.

Я убеждал себя, что справлюсь. Убедил даже своих братьев, что могу жить самостоятельно, что не сломлен и точно не нуждаюсь в их навязчивом присмотре. Они поверили... Или просто устали бороться со мной.

После похорон они уехали, оставив меня наедине с этой безграничной тишиной, которая хлещет по ушам звонче любого шума.

Как я? Как я себя чувствую? Нужен честный ответ? Или лживого «я в порядке» будет достаточно?

Правду? Хорошо. Я чувствую себя так, словно мне ввели в организм смертельный вирус, заменили сердце на поржавевший кусок металла и пустили по венам жидкое лезвие.

Я – пепел от взрыва. Я и есть пустота. Я мертв внутри.

Каждый день я блуждаю среди обломков прошлого, натыкаясь на вещи Дженни, на проклятый, недорисованный «сюрприз», который никогда не будет завершен.

Я не могу. Я не в состоянии держать кисть. Я не в силах смотреть на что-то светлое.

Я. Больше. Не. Тот.

Каждую ночь я закрываюсь в спальне – моя камера на пожизненное заключение с дырой в груди, у которой нет ни права на заживление, ни шанса на утешение.

Я срываю крышку с новой бутылки, делаю пару жадных глотков прямо из горлышка. Жидкость обжигает горло – туманит, но не до состояния покоя.

Снова падаю на кровать. Переворачиваюсь лицом вниз и утыкаюсь в постельное белье, которое еще хранит ее запах. Персики. Она обожала эти духи.

А я любил ее…

Я отчаянно желал увидеть ее. Напиться до такого, чтобы стать реальностью иллюзии. Но не было ни одной ночи, чтобы она пришла ко мне. Ни одного сна. Ни одной галлюцинации.

Она клялась, что придет. Но не сдержала клятву.

Я клялся быть ее в нашу вечность…

…но наша вечность истекла.

Телефон издает звуковой сигнал, но я игнорирую его.

Игнорирую до тех пор, пока до моего пьяного рассудка не доходит, чей телефон отзывается сигналом.

Поднимаюсь с кровати и, цепляя пустые бутылки, плетусь к столику, куда положил вещи Дженни. Взгляд падает на перевернутый экраном вниз телефон. Поднимаю его и несколько раз моргаю, пытаясь понять: рехнулся ли я, или реально вижу то, что там изображено.

Неизвестный номер.

Прикрепленное фото.

Три фотографии.

Но одно… отчетливо показывает мне, что слова детектива – откровенная ложь.

Дженни. Ее улыбка. Живые глаза. На ней темно-синяя пижама – та самая, которую она выбрала в ту ночь, решив пойти на вечеринку к своим подругам. Домой к одной из них.

Домой – не в клуб, зал которого видно на снимке.

Тру глаза пальцами.

Возвращаюсь в чат. Ни одного сообщения. Пусто.

Твою мать! Надо мной кто-то издевается?!

Блокирую телефон. Но он тут же вспыхивает новым уведомлением.

«Привет, Дженни! Не знаю, куда ты пропала. Но если ты не хочешь продолжать со мной общение, пусть хотя бы эти фото будут у тебя. Прости, если что-то не так».

Челюсть сводит в напряжении. Палец дрожит, когда я снова открываю фото.

Моя Дженни. Клуб. Фото.

Это не может быть случайностью или дурацким совпадением.

Нажимаю на номер. Смотрю на цифры. Фиксирую.

Звоню. Нет доступа.

Пишу сообщение. Стираю. Пальцы не попадают по буквам. Снова пишу. И снова стираю.

Делаю это до тех пор, пока не оказываюсь стоять напротив здания, где выстроилась толпа счастливых туш.

Ярко-оранжевая вывеска «добро пожаловать» над дверьми ночного клуба «Tight-light».

В ушах звенит – последствия вечерней «тусовки» среди стекла и спиртного пойла. Ладони сжимаются в кулаки. Мыслительный процесс отказывает в запуске, и вот я уже стою в очереди перед влюбленными идиотами, которые согревают друг друга совсем не дружескими прикосновениями. Раздражают.

Я выдыхаю, стараясь обуздать смешанный коктейль из боли и накатывающей злости. Поднимаю двумя пальцами воротник футболки и принюхиваюсь. Сносно. Достаточно нормально для того, чтобы меня не выгнали в первую же секунду.

Позади кто-то, видимо, чертовски сильно торопится на вечеринку, раз задевает меня плечом. Короткое «простите» не вызывает никаких эмоций – сплошное равнодушие к окружающему миру.

Очередь сокращается, и я, игнорируя собственное отражение в стекле – слишком жалкое зрелище – подхожу ко входу, где стоит охранник. Он смотрит на меня так, будто я пятью шагами ранее оскорбил его просто своим существованием.

– Имя, – требовательно произносит он, проводя пальцем по электронному устройству в руке.

Здесь еще и по списку, по пропускам… Забавно.

– Стивен, – выдыхаю ложь, неотрывно смотря на проверяющего.

– Вас нет в списках.

– Видимо, не тот список смотришь, – говорю я, – Проверь еще раз.

Я достаю из кармана несколько купюр и незаметно протягиваю ему, получая от него кивок одобрения.

– Точно, – соглашается он, убирая деньги в карман классических брюк. – Стивен Кэйн, верно?

– В точку.

Он отходит в сторону и раздвигает бархатный шнур для прохода, позволяя мне продвинуться, но останавливает легким касанием за плечо, и мне тут же хочется сломать ему конечность, которой он неправильно воспользовался.

– Только не создавай проблем, – приглушенно бурчит он.

– Не вопрос, – подтверждаю я, дергая плечом.

Музыка бьет в уши и поражает центральный мозг через барабанные перепонки. Ритм синтезируется с моим бешеным сердцебиением, и я не уже различаю: где музыка, а где мой собственный пульс.

Свет прожекторов мечется по толпе, будто танцпол – это гигантская клетка, а люди – жалкие канализационные крысы, танцующие в такт своего заточения.

Смех. Крики. Алкоголь. Танцы. Счастливые лица. Бесят.

Они ничего не знают. Они ничего не чувствуют.

Я медленно прохожу через зал. Взгляд останавливается на диване – том самом, на котором, судя по снимку, сидела Дженни. Но теперь там сидят какие-то ублюдки, которые жаждут насладиться этим днем по полной – это видно по их угашенным лицам.

Дергаю головой в сторону, и прохожу дальше, случайно толкаясь о танцующую пару, где парень сразу же хватает девушку за плечо, отдергивая ее от меня, будто я болен. А я, черт возьми, болен…

Подойдя к бару, сажусь на стул и бросаю взгляд на бармена. Его глаза скучающе пробегают по мне, будто он прикидывает: достаточно ли у меня бабок, которые я смогу спустить в утиль.

Достаточно. Не надо судить по моему внешнему виду о размере моего кошелька.

– Самое крепкое, что у вас есть, – произношу я, протягивая купюру.

Он кивает, забирает деньги, и уже через минуту стакан стоит передо мной.

Выпиваю его залпом, горячая волна алкоголя скользит вниз. Жжение в груди – короткая пустота вместо мыслей. Недостаточно. Надо повторить.

– Еще.

Потом еще. И еще.

Достаточно. Пока что.

– Мне нужен владелец этого заведения.

Он настороженно смотрит на меня, будто я сказал что-то странное, потом бросает взгляд за мою спину и кивает наверх.

– На втором этаже, прямо по коридору.

Я нахожу кабинет быстро, но так же быстро разочаровываюсь. Закрыто. Пусто. Никого нет.

Собираюсь вернуться. Ноги несут меня по длинному коридору. Глаза цепляются за багровые стены.

Запах пота. Алкогольные ноты. Приторные духи.

Тошнит от этих ядерных ароматов. Смрад душит своей липкой плотностью, забивается в ноздри, оседает на языке, будто я пробую его на вкус.

Морщусь.

Каждый шаг отдается глухим эхом в голове, смешиваясь с остатками алкоголя и чем-то еще – тем, что поднимается изнутри.

Здесь все слишком живое. Чересчур грязное.

За закрытыми дверями – приглушенные голоса, стоны, крики, скрип мебели. Жизнь, которую я не хочу больше видеть.

Пальцы сжимаются в кулак.

Я иду дальше.

Уборная.

Открываю дверь, подхожу к раковине и включаю воду. Она шумит, заглушая все вокруг, но не голову, не мысли.

Я подставляю ладони и брызгаю ледяной водой в лицо.

Капли стекают по щекам, срываются с подбородка. Но легче не становится.

Я поднимаю взгляд на мутное зеркало.

Отражение смотрит в ответ с отвращением и брезгливостью. Рука взмывает над зеркалом и, сжавшись в кулак, наносит удар.

Один.

Еще.

И еще.

Недостаточно.

– Эй, ты в норме? – звучит мужской голос за спиной.

Дышу. Закипаю. Злюсь.

Поворачиваюсь. Передо мной темноволосый парень в дорогой рубашке.

Он хмурится, скользит взглядом по моим рукам, по крови на костяшках, по челюсти, сжатой так, будто я сейчас кого-нибудь разорву.

Совсем не вписываюсь в эту роскошную дыру?

– Я всего лишь спросил. Не кипятись.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю.

Он криво дергает плечом, будто жалеет, что вообще полез, и пятится к двери.

– Ладно. Психуй дальше. Но не занимайся порчей имущества. Корвин будет зол, если увидит, что его клуб разносят. Но это уже будут твои проблемы, парень.

Дверь за ним захлопывается.

А до моего пьяного сознания слишком медленно доходят его слова.

Иду следом за ним, спотыкаясь о порог. Толкаю дверь и сворачиваю налево. Вижу его спину и опущенную голову вниз.

Делаю еще несколько шагов, наступая ногой на что-то пластиковое. Останавливаюсь. Поднимаю ее двумя пальцами и уже собираюсь идти дальше, но гул в коридоре перекрывает резкий звук.

Глухой. Сдавленный. Но слишком громкий для просто разбитой бутылки. А потом слышу голос.

Женский голос.

Тонкий. Сорванный.

Он бьет прямо туда, где все еще полыхает.

Дженни?

Не может быть. Это невозможно. Это неправда.

Но он снова звучит.

А я… срываюсь.

Взгляд падает на дверь. Проклятая восьмерка. Дрянная бесконечность.

Ничего не может быть бесконечным. У всего есть срок.

Ладонь опускается на фурнитуру – не поддается. Ключ. Прикладываю валяющуюся карту к ручке, и дверь с глухим звуком открывается.

Рваный полумрак, моргает лампа. Силуэты дергаются, как в грязной воде мухи.

Ублюдок нависает над девушкой. Его ладонь сдавливает ей челюсть.

Яркая вспышка прорезает сознание.

Ее холодное тело, прикрытое стерильным белым полотном.

Потеки туши на ее щеках.

Съехавшая с губ помада.

Следы рвоты на подбородке.

Темные пятна на скулах.

Не помню, как оказываюсь возле них. Не помню, как отталкиваю его от нее. В организме слишком много туманной жидкости – нет концентрации во времени, но она есть в движениях.

Ощутив под пальцами его скользкую кожу, я теряю контроль – выпускаю из себя обезумевшего Мэддокса, который за «свое» лишит «всего».

Не думаю, не чувствую – только действую. Мои кулаки обрушиваются на его лицо.

Удар.

Еще один.

Еще.

Не вижу – только слышу, как под ударами костяшек что-то хрустит, как раздается глухой стон. Но боли нет. Нет ничего. Глаза заплывают. Кровь густо оседает на языке, лезет в ноздри, в глотку. Лицо горит так, будто по коже прошлись наждачкой. Голова переполнена туманом и глухой яростью.

А потом мощный хлопок.

Он больше не движется.

Не двигаюсь и я.

Я лежу на спине рядом с ним. Легкие раздирает слишком горячий воздух. Каждое движение мышцы отзывается новым жжением на лице. Стало слишком тихо. Слишком хорошо.

Я прикрываю глаза. Под веками плавают яркие блики. Нужно немного времени. Сейчас будет нормально.

С трудом открываю их снова и медленно приподнимаюсь.

Едкий металлический запах проскальзывает между моими вздохами, разбушевавшись где-то на задворках восприятия, пока я не опускаю взгляд.

Дрожащие руки. Каждая складка кожи вымазана в алый.

На костяшках. На пальцах. Под ногтями.

Дженни…

Поднимаюсь на ноги.

Сердце скачет по телу, пока я осматриваю тесную комнату. Глаза изучают каждый угол, выискивают ее – взгляд цепляется за каждый предмет, ищет хоть намек на то, что она была здесь. Но…

Ничего.

Ничего, что подтвердило бы, что она вообще здесь была.

Пусто.

Это была лишь игра моего разума. Пьяная, больная вспышка.

Я плавно перевожу взгляд на пол.

Бордовый ковер.

Неподвижное тело неизвестного мне человека.

Кровь.

И только потом… приходит холодное осознание моей новой реальности…

Я.

Убил.

Человека.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

*пять лет спустя*

Глава 1

МЭДДОКС КАТТАНЕО

Тюрьма Айрон-Вэлли 3 3
  Тюрьма Айрон-Вэлли – вымышленное название исправительного учреждения. Американская тюрьма строгого режима, где есть закон, но соблюдают его по-особенному.


[Закрыть] , Нью-Йорк

Когда тебе кажется, что ты уже познал весь вкус жизни, она решает приправить его щепоткой экзотических специй.

Удар. Удар. Удар.

Ритм – как пульс.

Еще пару раз левой.

Теперь правой – вверх, а потом, вывернув ладонь, точно в середину груши.

Пот стекает по лицу, жжет надорванную бровь, задетый уголок губы, ссадину на скуле.

Рука, перетянутая бинтом – он уже давно стал серым от пыли и засохшей крови – смахивает соленые капли.

И снова – в стойку.

Пятый год. Одно и то же: выдох, замах, удар.

Все сливается до глухого стука кулаков и тяжелого дыхания.

Когда я оказался здесь, мой разум треснул.

Я отчетливо осознал – это не место для живых, для тех, кто еще способен чувствовать.

Шум, лязг замков, ночные крики заключенных, – все вокруг пропитано плотным дымом отчаяния, который невозможно выветрить ни временем, ни привычкой.

Это место подстраивает под свои законы – здесь выживает тот, кто способен гасить эмоции и просчитывать каждый шаг.

Безумие стало естественной средой, а я – частью этого механизма.

То, что я делаю, – не прихоть и не попытка убить время. Это инстинкт. Способ удержаться на грани, оттолкнуть тьму, выбить еще немного воздуха из этого токсичного пространства.

Каждый удар – как удар по смерти, каждый выдох – просьба о новом рассвете.

Как парадоксально вышло…

Я оказался здесь потому, что решил, что жизнь мне больше не нужна. А теперь – в каждом движении, в каждом биении мертвого куска сердца —яростное требование прожить еще хоть один день.

Что, собственно, здесь происходит…

Я полагал, что тюрьма – это просто бетон, решетки, исправительные работы и скука, где остается лишь лежать на жесткой койке и считать трещины на стене, изрезанной ногтями тех, кто был здесь до тебя. Но я ошибался.

Это место – другое.

Происходящее здесь похоже на сон при горячке – ты мечтаешь открыть глаза и вдохнуть прохладу, но не можешь. Здесь все – за пределами морали, далеко за чертой закона.

Это похоже на бред сумасшедшего, но это реалии, к которым мне пришлось приспособиться.

«Тренажерный» зал… или, как его именуют среди заключенных, – арена смерти, где толпа утративших остатки человечности, выходит друг против друга. Нет, не спорт… Это мясорубка ради забавы охранников, умирающих от скуки на своих сменах.

Умирающих…

В конце каждого месяца начинается главное шоу. Надзиратели называют его «естественным отбором». Для них мы – клоуны в наручниках, играющие в смертельные игры для их смеха и ставок.

Те, кто выдерживает месячную тренировку, становятся ведущими игроками. Но уже не для размахивания кулаками – ради выживания.

Правила просты: Никакой пощады. Никакой жалости. Покалечь или стань калекой.

Первое время я был среди тех, кого бросали в камеру смертников. Место, где ты валяешься полумертвый, не осознаешь происходящего и видишь блеклый свет в конце темного коридора.

Желание ползти к свету жгло изнутри, но смерть лишь дразнила: раскрывала руки для объятий, давала возможность встретиться с ней, но тут же отшвыривала меня обратно – шипя, что я еще не готов.

Тогда мне пришлось готовиться. Я начал что-то делать. Каждый день. Каждую ночь. Сначала – мишень, потом – стрелок, в которого верят.

Я становился сильнее. Я научился играть по правилам смерти и научился ее обыгрывать. Или она просто любила мне поддаваться.

Удары, хрипы на издыхании, треск хрящей и костей, падение – это не забывается. Это въедается в кору головного мозга, прожигает память и вшивается под сетчатку.

Ты закрываешь глаза, и все, что можешь представить, – твое бездыханное тело отскребают от грязного пола и утилизируют. А если ты вдруг умираешь – твою смерть коротко объясняют сухой формулировкой: тромб, остановка сердца или самоубийство (используется чаще всего, так как психическое состояние заключенного выходит за грани адекватности).

Я мог быть на грани одного из этих финалов, если бы не понял две вещи.

Первое – умирать мне пока что нельзя. Есть причина жить.

Второе – если ты не станешь зверем в этих стенах, тебя с ним сравняют.

Когда на тебя смотрят, ожидая увидеть страх, боль, панику, но ты не даешь им этого удовольствия, – тебя наказывают награждением: двое суток в изоляторе без света, воды, еды и возможности сходить в туалет.

Сколько времени я провел там? Не хватит пальцев обеих рук, чтобы сосчитать. Потому что «слабость» – не то, что поможет мне проснуться живым.

И если я все еще могу рассуждать, нанося увечья набитому песком мешку, очевидно, что моя слабость спрятана под прочной броней, которая защищает в этих стенах.

Сочли меня за сумасшедшего? Да? Отлично. Нет? Хм, тогда придется на деле доказать свой статус.

Кулак сталкивается с жесткой поверхностью в момент, когда открывается дверь комнаты для подготовки.

Боковым зрением замечаю двух охранников. Их лица покрыты масляной пленкой высокомерия и презрения – базовый набор качеств тюремных служителей.

– Докс, пришло твое время, – произносит один из них, жестом руки указывая в сторону двери. – Сегодня выходишь против заключенного, которого перевели из Саркелля из-за частых жалоб о насилии с его стороны. Его надо поучить манерам, а тебе – принести нам бабок.

Я молчу. Медленно поворачиваюсь, встречая холодным взглядом глаза охранника, который говорит мне это.

– Может, скажешь хоть что-нибудь? Возможно, это последний раз, когда ты это делаешь, – добавляет второй, саркастично хмыкнув.

Последний? Нет.

Главное оружие, созданное Доксом в стенах тюрьмы, – минимум слов и максимум действий под постоянным наблюдением.

Оставив вопрос охранника без ответа, я протягиваю руки перед собой и жду, когда браслеты обхватят запястья. Он хмыкает, лениво выполняя свою работу, а потом кладет ладонь мне на плечо и выводит из комнаты.

Проходя через узкие коридоры тюрьмы, я слышу за собой звуки металлических дверей и непрекращающиеся крики заключенных, которые стучат руками по своим ногам, а ногами по полу, создавая мелодию предвкушения неизбежного.

В этом душном помещении с бетонными стенами, освещенном лампами с желтым светом, толпятся надзиратели и некоторые влиятельные гости, которые каждый раз приходят «отдохнуть» от скучной рутины.

Когда я подхожу к арене, шум толпы усиливается. Охранник снимает браслеты, и я устремляю взгляд перед собой – в пустоту.

– Сегодняшние игроки – Карлос Льюис и Докс!

Толпа из заключенных одобрительно вскрикивает, подпитывая его уверенность. А делают они это потому, что знают, что за отсутствие поддержки их ждет отсутствие еды и водные процедуры – это когда твою голову на длительное время окунают в воду, испытывая твои легкие на прочность.

– Готов? – недовольно рыча, спрашивает Льюис, поднимая кулаки без защитных бинтов на уровне груди.

Я киваю, не отводя взгляда от его глаз.

Карлос рвется вперед – я остаюсь на месте, тело напряжено, взгляд цепкий. Первый удар пропускаю – хочу оценить стиль, размер, силу, инерцию. Боль в корпусе заставляет кашлянуть и согнуться.

Следующие несколько минут наполняются обменными ударами и блоками. Вокруг крики, но я слышу только дыхание и биение крови в висках – единственный шум, который я воспринимаю.

Он пытается прочитать меня, но выбирает не тот язык.

Его ослепляет злость – меня расчет.

Ловлю его промах – уклон, и мой кулак врезается ему в солнечное сплетение.

Воздух вырывается из его груди свистом. Лицо искажено, руки тянутся к животу, а я продолжаю наблюдать и представлять, как его тело вскоре накроют грязной простыней. А потом мне станет легче, спокойнее, проще.

Он снова поднимается. Прыжки, разминка, маска уверенности.

Ему нужна победа, а мне…

Мне нужен баланс боли и физического насилия.

Даю ему еще шанс – он бьет. Еще раз. И еще. Кровь заполняет рот. Сплевываю. Хватит. Выставляю блок.

Резкий выброс – колено, корпус, запястье. Хруст. Воздух вибрирует от короткого крика, ладонь Льюиса бьет по полу, смешивая пот с пылью.

Он что, думает, что попал на ММА 4 4
  MMA (Mixed Martial Arts) – это смешанные боевые искусства, вид спорта, в котором бойцы используют технику из разных единоборств, таких как бокс, кикбоксинг, борьба, муай-тай и другие.


[Закрыть] ?

Я толкаю его ногой, вбивая лицом в грязь, и фиксирую шею в финальном захвате.

– Докс.

Сквозь гул различаю голос, но я слишком занят, чтобы полноценно вникнуть в слова.

– Мэддокс Каттанео! – звучит уже громче, ближе.

Я поднимаю взгляд, не ослабляя хватку. Вижу мужчину в форме, который стоит на краю арены и сухо произносит:

– Тебя вызывают на разговор.

Я даже не моргаю. Меня не интересует это. Меня не трогают их испытания.

– Наблюдательный совет решил, что ты заслуживаешь освобождения.

Хватка на шее Карлоса становится крепче – не могу уйти, не закончив начатое. Даже если есть повод – освобождение.

– Сейчас же отпусти его и следуй за мной.

Тяжело дыша, я бросаю взгляд на главного надзирателя – он кивает, и только после этого я отпускаю Карлоса, ощущая, как в тишине трещит напряжение.

Прямо сейчас меня ненавидит каждый стоящий здесь человек. Они мечтают отсюда исчезнуть, но делаю это я.

Спускаюсь с арены, подставляю запястья для наручников, но он останавливает меня.

– Бинты оставь здесь. Надень комбинезон. – Он бросает мне одежду. – Сделай вид, что ты человек, а не животное.

Я стягиваю грязные бинты с рук, протирая ими свое лицо, снимаю такие же грязные штаны и натягиваю оранжевый комбинезон.

Он показывает мне движение рукой, прося меня развернуться.

Выполняю – поворачиваюсь и, сцепив ладони за спиной, мгновенно ощущаю на них привычный холод металла. Затем иду вслед за человеком, оставляя позади запах крови и недосказанную победу.

Мы останавливаемся у массивной двери.

– К стене, – коротко бросает он. Я отворачиваюсь.

Металл дрожит под его ударами – и спустя минуту дверь с гулом отъезжает в сторону. Он жестом приглашает меня внутрь.

За деревянным столом сидит мужчина с тяжелым, почти каменным взглядом, рядом – две женщины в полицейской форме. В углу стоит камера на высоком штативе с мигающей лампочкой, фиксирующей каждое движение.

– Документы, – хрипло произносит мужчина, чуть поворачивая голову. Женщина листает стопку папок, находит нужную и передает ему.

Он долго, без мельчайшего движения, изучает меня – проверяет, есть ли внутри хоть что‑то живое. Потом включает настольную лампу, и свет падает на страницы, которые он читает с почти болезненной концентрацией.

– Мистер Каттанео, вы понимаете условия вашего освобождения? – Он снова поднимает взгляд на меня, лениво перекручивая между пальцами шариковую ручку.

Я киваю.

Молчание – единственный язык, которым я владею в совершенстве в этих стенах.

– Вам назначен условный инспектор. Регулярные встречи – без опозданий. Строгое соблюдение всех предписанных условий. Любое нарушение, даже незначительная драка, жалоба соседей, – возвращает вас обратно. Так что будьте осторожны и внимательны. Нам бы не хотелось снова видеть вас здесь. Думаю, вам тоже.

Я продолжаю слушать его, не проявляя ни единой эмоции на лице. Он лишь качает головой, наклоняется над бумагами и, подписав их, громко ставит печать на листе.

– Вы можете забрать ваши личные вещи на выходе, – добавляет он, протягивая мне билет в просроченную жизнь.

Едва заметно кивнув, я отворачиваюсь и выхожу в коридор, не веря в то, что сейчас мне придется идти не туда, куда я привык.

Мы идем мимо кабинетов с табличками, пока он не останавливается у одного, забитого коробками с личными вещами. Он быстро отыскивает мою, ставит передо мной. Внутри – одежда, телефон, часы, деньги, крест на цепочке, кольцо и рюкзак.

Щелчок – наручники спадают.

Ощущения непонятные.

Я переодеваюсь в свою одежду, которая стала меньше – или я стал больше. Джинсы, футболка, теплая зеленая куртка – почти возвращают облик старого «меня». Бросаю кольцо в карман куртки, крест надеваю на шею, а рюкзак – на плечо.

– Можешь идти, – звучит безэмоционально.

Меня сопровождают до выхода – обязанность, которую необходимо выполнить.

Тюремные створки медленно раздвигаются, впуская холодный октябрьский воздух в легкие.

Я застываю. В голове стынет мысль: почему я не рад этому, если я теперь свободен? Но она тут же размораживается ответом: я останусь заключенным до самой смерти.

Не в наручниках и бетонированных стенах дело, а в том, что внутри – в голове и под ребрами…

Свобода… слишком помпезное слово для того, кто уже давно ничего не чувствует. Она не способна воскресить похороненное.

Делаю шаг, второй – и слышу знакомый свист сбоку.

– Эй, Докс. Поздравляю с освобождением, – говорит он, будто это что-то значит. – Заслужил.

Он подходит ближе, роется в кармане и протягивает мне пачку сигарет.

– Держи. Возможно, тебе это пригодится.

Я беру сигареты и, открыв пачку, вижу уголок визитки и название.

– Позвони по этому номеру, когда будешь готов. Скажешь Куперу, что от меня, и тебе там помогут, – добавляет он и, выбросив окурок и хлопнув меня дважды по плечу, уходит.

Я выхожу за ворота. Несколько миль пешком – и такси до ближайшего мотеля с дешевыми шторами и тишиной, где можно не думать хотя бы одну ночь.

Нужен перерыв – осмысление произошедшего.

Время не залечило раны, оно лишь высушило душу до пустоши.

Красота мира сгнила и разложилась в моей памяти.

Я по-прежнему мертв. Но все еще жив.

Без смысла, без цели.

Почти…

Кое-что незавершенное у меня все-таки осталось…