Читать книгу "Вечность, что из стекла"

Глава 2

МЭДЕЛИН ХЭЙЛ

Нью-Йорк, США

*настоящее время*

Больше всего в своей жизни я ненавижу лгать.

Но лгу почти каждый день…

– Да-да, придурок. Все это я уже давно слышала, – произношу я, проводя кончиком пальца по дулу пистолета, который уверенно удерживаю левой рукой. – Ты думал, что я никогда не узнаю, чем занимаются такие уроды, как ты?

Ленивой походкой обхожу вокруг подвешенного вверх ногами человека, который заслужил того, чтобы с его телом выполняли всевозможные извращенные действия. Такие же, какие он совершает в своих личных развлекательных целях.

– Что ты хочешь от меня, стерва? – шипит он, сплевывая сгусток крови на паркет.

Я лениво опускаю взгляд вниз и, склонив голову набок, смотрю на алое пятнышко на идеально чистом полу.

– Ц-ц-ц, Митчелл, нельзя пачкать своим дерьмом светлое покрытие. – Я делаю шаг вперед и, наклонившись к его разбитому лицу, осторожно провожу по его подбородку холодным металлом. – Ой, чуть не забыла, – мило улыбнувшись, будто я придурочная идиотка, выпрямляюсь и заправляю пистолет за пояс кожаных брюк.

Я подбегаю к тумбочке у кровати, украшенной лепестками белых роз, и беру оттуда телефон. Возвращаюсь к мужчине и, перевернув устройство, подношу его к его лицу, оттягивая заплывшие веки, чтобы сработало распознавание.

Получив доступ к гаджету, я нахожу нужное приложение и совершаю перевод всех имеющихся средств на его счете… себе.

– Ну вот и все, – улыбаюсь я, почесывая дулом по своему виску и растрепывая белые волосы. – Сладких снов, Митчелл.

Поднимаю пистолет и незамедлительно нажимаю на курок, украшая морщинистый лоб дырой, из которой плавно вытекает тонкая струйка красного цвета прямо на пол.

– Черт, ну просила же по-человечески…

Вздохнув, закрываю глаза и провожу ладонью по щеке. Услышав звук входящего вызова, я достаю свой телефон из заднего кармана и прикладываю его к уху:

– Да-да, любимый, – натянув на лицо улыбку, я подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. Проверяю состояние макияжа, а затем слегка поправляю контур губ кончиком пальца, облаченного в черную перчатку. – Да, осталось сделать педикюр, после чего я вся твоя. Соскучилась по тебе невыносимо. Обещай, что сегодня же мы пойдем с тобой в тот ресторан, где подают самые сочные стейки, а потом ты сделаешь что-то сочное для меня.

Договорив, я направляюсь в сторону выхода, но останавливаюсь, почти достигнув двери. Медленно поворачиваюсь к подвешенному трупу.

Мой взгляд скользит по его застывшему, лишенному былой важности, лицу, и я решаю немного сымпровизировать в финальной сцене.

Подойдя ближе, я всматриваюсь в его лицо и нежно целую его во все еще теплую щеку. След яркой помады вспыхивает на бледной коже, контрастируя с темнотой окружающего пространства.

– Как жаль, что мы не успели с тобой как следует повеселиться, – шепчу я с деланной грустью и тут же театрально вздыхаю. – Но, что-то мне подсказывает, умираешь ты лучше, чем трахаешься.

На губах играет полуулыбка, и я, развернувшись, уверенно направляюсь к выходу, плавно покачивая бедрами. Он уже не оценит моих движений, но это сделает кое-кто другой.

И тут воздух разрезает громкий крик:

– Стоп! Снято!

Моргнув, я сбрасываю с себя внутреннюю напряженность и возвращаюсь в реальность.

Шум голосов и суеты моментально заполняет помещение. Подвешенный «труп» медленно открывает глаза, и страховщики помогают ему безопасно спуститься на пол.

Пространство возвращается на свои места – свет, прожектора, люди. Обычная съемочная площадка, необычная рабочая ночь.

– Мэд, ты слишком хорошо вжилась в свою роль, – бросает человек с дырой во лбу с натянутой улыбкой. – Если бы не камера, я бы подумал, что тебя реально так сильно несет.

– Просто хорошо делаю свою работу, – произношу я, усмехаясь и встряхивая накладными волосами. – Кстати, последняя фраза была не по сценарию.

– Готов доказать тебе, что трахаюсь я так же качественно, как и умираю, – говорит он, поигрывая бровями.

– Прекращай, Роджер. Я все равно не поведусь.

Я стягиваю невыносимо неудобные красные туфли на высоченных каблуках и уже предвкушаю, как проведу ближайшие несколько часов в ванной.

– Ну, я должен был попытаться, – произносит он, и, когда я перевожу взгляд на него, вижу, как он, склонившись в сторону, оценивает: достаточно ли плотно кожаные штаны облегают мою задницу.

– Красиво? – хмыкнув, спрашиваю его.

– А? – переспрашивает он, обращая свое внимание на мое лицо. – Работа? Да, конечно, красиво.

– Мэделин, возьми, – звучит голос моей ассистентки. Она протягивает мне бумажный стаканчик с горячим кофе. – Черный, без сахара.

– Спасибо, Зоуи, – благодарю ее, мягко улыбнувшись.

– А мне ты так не улыбаешься, – обиженно говорит Роджер, складывая руки на груди.

– Я знаю тебя уже больше трех недель, Роджер, из которых всего… два дня ты не пытался подкатить ко мне. И то только потому, что тебя не было на площадке, – произношу я и, подув в стакан, делаю маленький глоток. – Так что не пытайся давить на жалость и претендовать на милую улыбку от той, кого ты порядком уже… замучил.

– Я могу и обидеться, Мэд.

– А я могу и влупить, Родж.

– Обожаю, когда ты злишься, – прикусив нижнюю губу, он опускает взгляд на мой рот, а затем снова возвращается к глазам, которые я тут же закатываю. – Я заеду за тобой в субботу в семь. Поедем в ресторан есть сочное мясо.

– Я переехала. И меня тошнит от сочного мяса.

– Могла бы просто сказать «нет».

– Нет.

– Заеду в восемь.

Тяжело вздохнув, я отворачиваюсь от него и ухожу, понимая: этот разговор – пустая трата времени, которая ни к чему не приведет.

Не люблю настолько повышенное внимание к своей персоне вне кадра и мероприятий.

То, что я актриса – не значит, что мне нужно терпеть каждый подкат со стороны коллег противоположного пола.

Актерство… мое настоящее призвание.

Мое желание – перевоплощаться в тех, кем я никогда не смогу стать, в тех, кто сильно отличается от моей истинной сущности.

Зайдя в гримерную, я ставлю перед зеркалом стакан с кофе и задерживаю взгляд на своем отражении. Оттуда на меня все еще смотрит Хлоя Шоу – уверенная, хладнокровная стерва, которой я была весь съемочный день.

Из ящика консольного столика я достаю ватные диски и с легким щелчком открываю крышку флакона с маслом для снятия макияжа. Несколько капель растекаются по дискам, и я приступаю к смывке следов рокового образа с моего лица. Каждое прикосновение – шаг назад в мою собственную жизнь, к тому, кем я являюсь на самом деле.

Наконец, я стягиваю пепельный парик, распускаю длинные волосы, позволяя им мягкой волной упасть на грудь. Теперь передо мной – совсем другой человек.

Мэделин Хэйл.

Стройная брюнетка с голубыми глазами, которая никогда в жизни не смогла бы причинить боль даже самой крошечной букашке, в отличие от той девушки, которой я жила еще пятнадцать минут назад.

И в этот момент я опять чувствую всю магию своей профессии – быть кем-то совершенно иным, но каждый раз возвращаться к себе…

Это как совершить путешествие в чужую реальность, исследовать ее до мельчайших деталей, а потом вернуться обратно в свой уютный кокон.

Продолжаю возвращаться – надеваю на тело привычную мне одежду: джинсы, свитер, льняное пальто, шарф и ботинки. Беру кофе и собираюсь уйти, но меня останавливает мой агент.

– Мэделин, пришло предложение о новой роли для тебя.

– Какой жанр? Какая роль? Что нужно делать? – спрашиваю, ощущая приятное возбуждение от того, что мной заинтересовались.

– Драматический триллер, – отвечает он, листая сценарий на планшете. – Роль бывшей жены заключенного с серьезными проблемами. Я выслал тебе сценарий для ознакомления, и если тебе понравится, то можем поехать на пробы.

– Обязательно все посмотрю, – утверждаю я. – Есть что-то, о чем стоит заранее знать?

– Постельные сцены и кровь.

– Вместе или по отдельности?

– По отдельности, – улыбается он. – Режиссер ясно намекнул, что хочет именно тебя.

– Я поняла, – киваю я, делая глоток кофе. – Учту это при прочтении сценария и постараюсь полностью влюбиться в героиню.

– Не сомневаюсь в тебе, Мэдди.

– До встречи, Чарли.

Попрощавшись со всеми, я спешу на выход, желая как можно скорее оказаться дома, где смогу полноценно расслабиться и провести шикарный вечер в не менее шикарной компании: я, карамельный попкорн и какой-нибудь постапокалиптический сериал.

Порыв осеннего ветра путает мои волосы, которые тут же застилают мне обзор. Я останавливаюсь на секунду, пытаясь свободной рукой выпутаться из этого облака, и, спрятав локоны, продолжаю идти к своей машине.

Наклонив голову, роюсь в кармане в поисках ключа, но из-за своих глаз, невнимательности или необоснованной торопливости, я не замечаю стоящего перед собой человека и впечатываюсь своей уставшей головой в его слишком твердую спину.

Ну, конечно, Мэдди, ты ведь не можешь дойти спокойно и без приключений от пункта «А» до пункта «Б».

Я дергаюсь назад, чтобы отстраниться, но что-то удерживает меня, как будто я зацепилась. Рука со стаканом кофе оказывается прижатой к его темной куртке.

Еще рывок – и раздается резкий треск, будто лопнула ткань или пластик. В безымянный палец вонзают иглу – неприятная, острая боль вспыхивает под кожей. Кофе дергается в стакане, крышка съезжает, и теплая жидкость выплескивается мне на кисть.

Черт…

Я, наконец, освобождаю руку – и делаю полшага назад, пытаясь одновременно не уронить стакан и не умереть от стыда.

Я смотрю перед собой, понимая, что этот человек, судя по его телосложению, может сейчас повернуться и послать меня за мой случайный проступок в такие курортные места, что мне и не снились.

– Ой, – все, что могу произнести, пытаясь убрать шок с лица, смешанный со средним уровнем страха за свою жизнь. Затем выдаю то, что совсем не могло прийти в голову адекватному человеку в такой ситуации: – Хотите автограф?

Мэделин, черт возьми, Хэйл! Ты там ничего не перепутала? Все хорошо у тебя?

Я не понимаю, услышал он мое странное предложение или нет, ведь он лишь слегка поворачивает голову через свое плечо, будто его совсем не заботит то, что на его пути, а точнее, позади, появилась помеха в виде меня.

Мой взгляд проходится по тому, что мне позволяют рассмотреть. Капюшон закрывает волосы, и в свете уличного фонаря мне видна лишь часть его лица – правая щека, скула… и очень заметные ссадины на ней, будто он совсем недавно тесно познакомился с асфальтом.

Я хотела посмотреть что-то про зомби, людей, вышедших из катакомб, и вымершее человечество? А что, если прямо сейчас я столкнулась с представителем одного из вышеперечисленных классов?

От этой мысли появляется четкое ощущение, словно меня окунули в ледяную воду и посадили на электрический стул.

Он бросает на меня незаинтересованный, почти пустой взгляд, затем коротко кивает и, кажется, собирается уйти. Но потом добавляет хриплым, будто не привыкшим к разговорам, голосом:

– Прошу прощения.

Прощения? За что? За то, что я впечаталась в его спину? Или за то, что предложила автограф?

– Нет, это моя вина. – Я стараюсь скрыть волнение, но дрожащий голос и подрагивание всего тела – то ли от холода, то ли от его вида – выдают меня.

Я достаю руку из кармана, собираясь сделать то, что делаю всегда, когда нервничаю, – покрутить кольцо на пальце.

И не чувствую его.

Секунду я просто смотрю на свой безымянный палец как на предателя. Лихорадочно обвожу взглядом землю и замечаю валяющийся у капота выгнутый металл. Приседаю, чтобы поднять его, и вижу, как потертые кроссовки мужчины делают шаги подальше от меня.

Наверное, это и правильно… Пусть уходит. С моим везением – меня лучше сторониться.

Но… какого-то черта мой голос продолжает прорезываться:

– Постойте!

Он останавливается, но не оборачивается.

– Спасибо.

Спасибо? За что? За то, что не убил? Или за то, что без причины извинился?

Видимо его не впечатляет необоснованная благодарность, потому что он продолжает свой путь, а я вдогонку бросаю еще парочку слов, которые должны снять груз вины с моих плеч:

– Мне очень жаль, что так произошло.

Вот теперь, должно быть, нормально.

Я смотрю на его спину, чувствуя дрожь во всем теле.

Какая-то странная ситуация, в ходе которой я совсем забыла о том, что нужно моргать, и сейчас ощущаю сильное жжение на слизистой, заставляющее слезу скатиться по щеке.

Проморгавшись, обхожу машину и сажусь на водительское сиденье. Достаю из сумочки салфетки и начинаю усиленно тереть кисть, желая избавиться от липкости после пролитого кофе.

В один момент мой взгляд застывает на лобовом стекле, а в голове застревает мысль:

Надеюсь, это был не сталкер…

Глава 3

МЭДДОКС КАТТАНЕО

*неделю назад*

Когда вокруг слишком темно, найдется тот, кто подожжет спичку и осветит твою дорогу.

Первое и единственное место, куда я мог пойти после возвращения в город, – наша квартира. Место, которое хранит в себе слишком много и в то же время слишком мало.

Мне требуется сто двадцать восемь минут, чтобы решиться войти внутрь.

И вот я уже достаю из кармана ключи и рассматриваю потертый узор на брелоке, который раньше принадлежал Дженни. Стич с букетом небесно-голубых фиалок.

Проведя шершавыми пальцами по цветам, в моей голове сразу же вспыхивает воспоминание о том, как Дженни с пучком на голове, в домашней одежде сидела на кухне и с помощью клеевого пистолета соединяла несоединимое. А я смотрел на нее и думал – какая она прекрасная.

Вставив ключ в замочную скважину, я слышу звук, характерный тому, что дверь открыта, и теперь я могу сделать этот чертов шаг в неизвестную мне известность. Но каждое движение дается с огромным трудом.

Я пересекаю порог, и в легкие мгновенно попадает запах сырости, пустоты и старой, раздирающей грудную клетку, боли. В принципе, ничего не изменилось с момента, когда я был здесь в последний раз.

Мой взгляд исследует пространство, в котором я пытался жить без нее.

Пытался, но не смог.

Ноги сами ведут меня по квартире, позволяя полноценно впитать в себя каждый серый оттенок.

Она повсюду.

В каждом предмете, за который цепляются мои глаза. В каждом глотке воздуха, который беспощадно травит легкие.

Везде.

Но в то же время ее нет.

Нигде.

Я останавливаюсь в гостиной, где на стене все еще изображен тусклый океан с потрескавшимися от времени волнами. На полу больше нет ни песка, ни надувного матраса, ни счастливых, любящих друг друга людей. Только призрачная пустыня.

Я отправляюсь в спальню, и мой взгляд начинает хаотично перемещаться с одного предмета на другой: платье оливкового цвета, не подходящие ей по размеру туфли, несколько разноцветных париков, расческа для искусственных волос и пустой флакон ее парфюма, валяющийся под столом рядом с пустыми стеклянными бутылками.

Бросив рюкзак на пол, опускаюсь на кровать, надеясь, что постельное белье пятилетней давности все еще хранит в себе ее запах.

Ложусь на спину. Переворачиваюсь на бок. А потом и вовсе утыкаюсь носом в ткань, желая услышать хоть одну, последнюю ноту, оставшуюся после нее. Но ничего не чувствую.

Ничего нет.

Пустота.

Она больше не разъедает.

Она не ломает меня.

Не ранит.

Она даже не болит.

Попросту болеть нечему. Это ведь пустота.

Но так происходит ровно до тех пор, пока я не оказываюсь в комнате, закрытой на ключ.

Это единственная комната, которая не подверглась трансформации от моих рук и осталась почти «стерильной».

Комната, ставшая моим проклятым местом… Местом, где я в последний раз чувствовал ее живой.

Мольберт — вот теперь боль на спусковом крючке.

Подойдя к нему, я долго смотрю на обратную сторону, которая уже прилично-так покрылась паутиной, и одной рукой снимаю ее. Затем обхожу его, обращая все свое внимание на изображение, которое я создал, но так и не довел до совершенства.

Ее портрет – вот теперь боль делает контрольный выстрел.

Мои пальцы медленно поднимаются к ее лицу, осторожно проводят по недорисованным линиям, испорченным тем днем и пройденными годами.

Я неотрывно смотрю на ее глаза, которые не кажутся живыми – в них больше нет ничего… нет блеска, нет надежды, нет счастья.

Пятно, которое осталось на ее коже от черной краски, вырисовало черную полосу и в моей жизни. Я сам его создал. И я сам же выбрал для себя такое направление, зная, что другого – не заслуживаю.

Ощутив прилив ярости, резко заполняющий мой разум, я отшатываюсь и сжимаю свои ладони в кулаки.

Желание выплеснуть все, что сейчас накаляется внутри, долбит по вискам.

Единственное средство в борьбе с этой неконтролируемой эмоцией – нанести вред другому. Это то, что помогало мне, когда я находился в камере, но теперь…

Теперь мой кулак просто несколько раз впечатывается в стену.

Но в одну секунду защитные механизмы моей психики не выдерживают и дают сбой, и я превращаю все, что вижу на своем пути в разрушительную катастрофу.

Перевернутый стол с треснувшей ножкой. Разбитое зеркало со следами моей же крови. Разбросанные вещи, порванная на лоскутки одежда. Безуспешные попытки вернуть себе контроль.

Свинцовое дыхание. Пульс в висках, разрывающий мозг с каждым новым ударом. Дрожь на кончиках пальцев.

Невозможно.

До рези в легких невозможно больше здесь находиться.

Слишком тяжело. Чересчур. Катастрофически.

Если в месте, в котором я был до этого, я мог частично отключаться, смотря на окружающую меня среду и людей, то здесь… видя все, что связано с ней, я понимаю, что не вынесу этого.

Проще с разбегу выбросить свое тело из окна, нежели принять тот факт, что я все-таки смогу жить в этой квартире.

Мне нужно на воздух.

Мне нужно уйти.

И я должен сделать это как можно скорее.

Схватив рюкзак, я вылетаю на улицу, желая почувствовать леденящий внутренности холод. Подставив лицо небу, я делаю жадный вдох, а потом растираю ладонями влажную от дождя кожу, веря, что это поможет мне вернуться в привычное состояние.

Вдох. Выдох. Покой.

Вдох. Выдох. Принятие.

Вдох. Выдох. Контроль над своим телом.

Но не над мыслями.

Сев на ступеньки, я пытаюсь разобраться в себе и найти в голове ответы на вопросы, которые сейчас горят ярко-синим пламенем перед моими глазами: «Кто я? Что я? Как жить? Чем дышать?»

Но их нет. Пусто.

Дрожащей рукой вынимаю из кармана пачку сигарет, открываю ее и достаю единственный яд, который могу себе позволить. Поджигаю кончик и делаю сильную затяжку, ощущая, как дым табака проникает глубоко в легкие.

Она просила меня научиться жить, но это кажется невозможным – ни тогда, ни сейчас…

Единственное, что действительно в моих силах, – попробовать не сойти с ума еще сильнее.

Ладонь ныряет в карман рюкзака и достает смятую, грязную бумажку. Расправив ее, поднимаю чуть выше и всматриваюсь в адрес места, куда я должен идти дальше.

Место, с которого должен начаться стратегический путь Мэддокса Каттанео по стези правосудия.

Я плетусь по влажным и засаленным тротуарам, где грязь смешалась с лужами после вечернего дождя. Круглосуточные магазины горят разноцветными гирляндами и неоновыми вывесками, заливая улицу электрическим светом.

Пыльные окна кафе и забегаловок отражают в себе бегущий поток машин, а запах городского асфальта, уличной еды и выхлопных газов смешивается с порывами прохладного ветра.

Пройдя несколько миль, я оказываюсь у придорожного кафе с замызганной витриной. Смотрю на вывеску, затем на адрес, указанный на стене, и понимаю, что мне нужно именно сюда.

Едва коснувшись двери, слышу за спиной знакомый мужской голос:

– Придержите, пожалуйста, дверь!

Не оборачиваясь, я автоматически открываю, впуская парня, который держит в руках массивные коробки.

Я окидываю взглядом кофейню и замечаю внутри маленькую темноволосую девочку, лет шести. Она сидит за одним из столиков и, высунув язык и нахмурив брови, увлеченно рисует что-то цветными маркерами в альбоме.

Видимо, я ошибся.

Девочка отрывает взгляд от своего занятия и, немного склонив голову, рассматривает меня. Огромные карие глаза изучают меня с ног до головы. Хмурость проскальзывает на ее лице.

Не хватало еще детской истерики. Отворачиваюсь – мне нужно уйти.

– Там очень холодно. Вы можете замерзнуть, – кричит девочка, вынуждая меня остановиться в дверях.

Я замираю. Рука все еще лежит на холодной металлической ручке. Девочка спрыгивает со стула и, подбежав ко мне, останавливается сбоку.

Мои глаза опускаются вниз и замечают детский взгляд, наполненный подозрением.

– Папа сказал, что нельзя выходить без шапки. Вы же без шапки? – добавляет она с тем же серьезным видом.

Я вздыхаю.

Неловко. Ненужно.

Но почему‑то оставить это без ответа не получается:

– Мне уже пора.

– Неправда, – отвечает девочка.

– Рейвен, ты все сделала?

Шум со стороны заставляет меня перевести внимание на парня. Капли дождя стекают по его светлым волосам. Лицо влажное по той же причине, а голубые глаза светятся чем-то живым – редкостное зрелище для таких, как я.

– Папочка, я уже давно все сделала. – Она поворачивается к нему и широко улыбается, словно на ходу придумывает версию детской лжи.

– А если я проверю? – интересуется он, прищурившись.

– То мне придется срочно бежать отсюда. – Она отпускает меня и бегом отправляется обратно за стол.

Когда мы остаемся наедине, парень растягивает губы в улыбке и намеревается подойти ко мне, но я слегка качаю головой, намекая, что этого делать не стоит. Дружеские объятия и прочие телесные контакты – чересчур человечная черта, которая для меня под запретом.

– Рад, что ты пришел, – по-доброму говорит он. – Тебя можно поздравить?

– Я думал, это была шутка, Джаспер, – спрашиваю я, проигнорировав его вопрос.

– Что я теперь работаю в кафе? – хмурится он, но тут же криво усмехается. – Нет, я же должен придерживаться образа порядочного гражданина и выглядеть максимально безобидно. Не хотелось бы, чтобы на меня косо смотрели.

Уголок моей губы едва заметно дергается.

– Возьми, – говорит он, протягивая мне полотенце. – И тебе не помешает что-нибудь выпить. Пошли.

Я иду следом за ним к бару. Сажусь на высокий стул и вытираю мокрое лицо, руки и волосы полотенцем.

– Как ты, Мэддокс? – спрашивает он, вкладывая в свой вопрос немного больше смысла, чем кажется на первый взгляд. – Все в порядке?

– Да, – коротко отвечаю я и, услышав сбоку радостный вопль, перевожу взгляд в сторону, обращая внимание на смеющуюся девочку.

– Это Рейвен, – объясняет Джаспер, переведя взгляд на девочку. – Она у меня вроде местного детектора лжи – обладает врожденной особенностью чувствовать хороших людей. И то, что она подошла к тебе, – признак того, что она считает тебя хорошим. А то, что… – его отвлекает телефон, и он, извинившись, уходит.

Решив, что мне все-таки сейчас следует уйти, я поднимаюсь со стула и поворачиваюсь, видя перед собой эту маленькую девочку – она преграждает мне путь.

Она ведь только что сидела за столом.

Теперь же Рейвен стоит, скрестив руки на груди, и топает ногой, будто застукала меня за чем-то противозаконным.

– Сэр, так нельзя делать, – говорит она, качая головой. – Нужно сначала попрощаться, а потом уходить.

– Мне нужно идти, – отвечаю я, стараясь звучать менее агрессивно, чтобы не напугать ее.

– Я вас не отпущу, пока вы не попрощаетесь с папой! – Она подбегает и заключает меня в объятия.

Перезагрузка. Сдерживание. Пауза.

Тишина. Задержка дыхания. Паралич.

Я начинаю задыхаться, чувствуя слишком много контакта с человеком. Маленьким человеком с чистой душой.

Грудь сковывает странное чувство, которое расползается по телу, ударяя в самый главный орган воспоминаниями о жизни.

Тепло. Слишком тепло. Слишком не для меня.

– Извини… – звучит голос Джаспера, и я надеюсь, что его дочь отлипнет от меня, но она только крепче прижимается ко мне. – Рейвен, ты что… Ты опять?

– Что, папочка? Он хотел уйти, а я его задержала. Я ведь молодец, правда? – интересуется она, отпуская меня и подбегая к своему папе.

– Молодец, Рейвен, – улыбается он, обнимая ее за плечи, а потом наклоняется к ее уху и что-то шепчет, из-за чего девочка смотрит на меня, показывает язык и убегает обратно к своему столу, а Джаспер качает головой, смотря ей вслед. – Прости за нее. Она бывает невыносимой.

– Ты не говорил, что у тебя есть дочь, – сухо произношу я.

– Не смешиваю работу и личное, – отвечает он, опуская глаза в пол. – Но иногда бывают казусы, как, например, сегодня. Няня заболела и взяла больничный.

Он делает паузу и подходит ближе ко мне.

– Вопрос с жильем решен, – говорит он, протягивая мне папку. – Уже можешь заселяться. Насчет работы обо всем договорился – с завтрашнего дня можешь приступать. Все остальное – по ранее оговоренному плану. Главное – веди себя, будто ты в порядке, и не привлекай к себе больше внимания, чем положено.

– Для чего ты это делаешь? – спрашиваю я, склонив голову набок.

– Ради нее, – отвечает Джаспер, бросив взгляд на свою дочь. – И у нас с тобой есть кое-что общее.

Ради нее…

– Ну и так, для сведенья, Мэддокс, я тоже люблю, когда настоящие ублюдки сидят за решеткой, а не в кожаных креслах.

В этом мы похожи.

– Чуть не забыл, – добавляет он, отходя к барному столу и, схватив там что-то, возвращается ко мне. Он бросает мне связку ключей и выдает: – Теперь это твоя тачка. Немного убитая, но максимально непримечательная. Как раз под твой стиль.

– Спасибо.

– Спасибо? Мэддокс, ты не должен благодарить меня за это. До встречи.

Кивнув ему, я выхожу на улицу и, остановившись под навесом, рассматриваю ключи, что лежат на ладони. Палец нажимает на кнопку и неподалеку мигает свет фар старого минивэна. Глухой щелчок замков разрезает тишину.

Машина выглядит так, будто пережила больше, чем я.

Подхожу ближе – ржавчина на капоте, вмятина над левой фарой, рваный пластик на бампере.

Забавно. Он прав – максимально непримечательная. Машина, на которую никто даже не посмотрит дважды.

Я опускаюсь на водительское сиденье. Старая ткань пахнет пылью и чем‑то сладковато‑затхлым. Пальцы находят замок зажигания. Полоборота – стартер кашляет, потом все‑таки оживает дрожащим, но уверенным урчанием.

Как раз под мой стиль.