Текст книги "Поросозерский ковчег. В проталинах памяти"

Глава 4. Самые-самые поросозерцы

Нокаут от самого маленького

Самым маленьким мужиком у нас на Участке был отец Валерки Н., моего одноклассника. Даже Валеркина мать ростом была выше мужа. У нас, сопляков, Н.-старший служил мерой роста: выше или ниже Н. – сравнивали мы, когда надо было сказать о чьём-то маленьком росте. А если кто-то перерастал Н., тот в наших глазах становился взрослее, авторитетнее.

Моего соседа Генку в пятом классе поперло в рост. «Выше или ниже Н.?..» – мучил Генку вопрос. И его угораздило померяться ростом с Н. не где-нибудь, а в поселковой бане. Она стояла на небольшой быстрой речушке с рыжей водой. «Всё по-честному, – рассказывал потом Генка друзьям, – мы оба босиком…» А дальше, если верить ему, случилось следующее. Улучив момент, бурно растущий Генка незаметно со спины подкрался к маленькому Н., когда тот набирал из крана в таз воду, вытянулся в струнку и ладонью повел дрожащей рукой в воздухе неуверенную линию от своей макушки к макушке Н. Краем глаза тот заметил мерщика, обернулся и резко ткнул конопатому Генке кулаком под дых. Генка, согнувшись от боли, метнулся в раздевалку. Н., хотя и был ростом с пацанчика, но под кожей у него играли очень даже взрослые мускулы.

Поросозерские Гераклы

Самым сильным, не только по мнению пацанов, но и всех мужиков с Участка, был Каширин. Как многие поросозерцы, он приехал в посёлок откуда-то издалека. Каширин был невысок, но мускулам на его руках, перевитых толстыми, тугими узлами фиолетовых вен, не хватало места под короткими рукавами рубашки. Однажды, поспорив с мужиками на литр водки, Каширин схватил в гараже лесопункта балансирную ось от лесовозного прицепа и притащил её в продуктовый магазин, стоявший в центре посёлка, – расстояние не меньше четырехсот метров. Стоя с железной «дурой» на плече, он, как школьник, долго упрашивал продавщицу «сважить» ось. Та медлила с ответом, прикидывая в уме вес железяки: опасалась за весы. Магазин был единственным в поселке, весы – тоже. Каширин не отступал, и, наконец, продавщица сжалилась. Каширин осторожно положил ось на весы. Те не сломались и показали больше ста двадцати килограммов. Тем же макаром балансирная ось была возвращена в гараж. Мужики, особенно те, что бывали навеселе после получки или аванса, потом не раз пытались повторить каширинский «подвиг». Безуспешно! Дальше ворот ремонтного бокса не выдюживали…

До Каширина самым сильным (заодно и самым рослым) в поселке считался Володя Янюк. Мои старшие братья рассказывали, как наш поселок в 1950-х годах посетил силач Бедила. В своё время я много читал о российских силачах Иване Поддубном, Александре Зассе, Гаккеншмидте… Духом дореволюционных страстей повеяло от рассказа братьев. В то время цирковые силачи, гастролируя по российским городам, вызывали на силовую дуэль любого зрителя из толпы, согласившегося сразиться… В тот раз поселковый гигант Володя Янюк дольше всех наших мужиков продержался в единоборстве против заезжего силача. Они бились на подушках, сидя на высоком бревне.

Много лет спустя старший брат вспомнил вот что ещё: «Володя Янюк как-то взялся бороться с нашим батей, и тот поборол Володю». Как это получилось у отца, брат не понял, но своими глазами видел, что «поборол». Отец значительно уступал в габаритах громадному Володе, к тому же был намного старше. Но он-то фронтовик, в войну служил дивизионным разведчиком, у него медаль «За отвагу», орден Красной Звезды! Видно, тут вся закавыка – недюжинную силу победил умом или каким-то хитрым приёмом.

Нас двоих вместе взятых – меня и Кольки Савченко – сильнее был Генка Рыжий [Это кличка такая. – Н.К.], двоюродный Колькин брат. А крепче Генки оказалась девчонка – Люська Мяккиева. В этом мы убедились, когда однажды зимой боролись на снегу возле овощехранилища.

Оно было предназначено под картошку и капусту, двускатная дощатая крыша возвышалась метра на три над землей, а нижние края касались земли. И вот зимой овощехранилище заносило снегом – тогда она становилось любимым местом наших игрищ. На снежной крыше мы сражались на саблях и мечах. Когда надоедало, делились на две равные по силам команды и сталкивали друг друга вниз: кто на высоте – тот победил. Или катались с крыши на санках, лыжах, фанерках. Возле нее мы устраивали вольную борьбу.

В тот вечер, когда Люська Мяккиева одержала убедительную победу, нарвались мы сами. Пацаны дразнили её, а она в ответ отметелила всех. Широкоскулая, с озорными карими глазами – сущий чёрт! Она и Рыжего Генку уделала. После этого мы с ребятами почти рыдали от обиды. Хорошо, что ранние сумерки скрыли наш позор. А Люська была нам ровесницей. Ну, может, чуть старше… И как после этого опять дразнить Люську? Да упаси бог!

Говорят, смерть отчаянных караулит. Спустя много лет не помню, кто рассказал, что Люську насмерть забодал бык. В голове мелькнула мысль: а ведь Люська наверняка не отступила перед разъярённым животным, оттого и погибла. Не даром её отец Николай Герасимович, лихой карел, любил повторять: «Был бы мой Люська – мужик, он бы показал «по долинам и по взгорьям!..»

Фася, налифай!

Бывая в Аконъярви, Васька Попов заходил к нам. Я тогда ещё жил в посёлке. Играли с ним в шахматы на веранде. Васька – мой дальний родственник, молочный брат мужа моей двоюродной племянницы, иным словом, седьмая вода на киселе. Карелу в какого карела пальцем ни ткни – всё родня.

Прирожденный кохмач, однажды он чуть не довёл до смертного одра свою почтальоншу. Из Падан3535
  Паданы – село в Медвежьегорском районе республики Карелия.


[Закрыть] на откорм ему привезли маленького кабанчика. Тот нежно похрюкивал, топоча копытцами по дощатому полу. Вася смотрел на него и всё больше влюблялся, поглаживал тёплой ладонью бочок. От вспыхнувшего чувства едва не расцеловал в мокрый пятачок хрюкающую малютку. Чувств, как видно, было не унять, и тогда черным фломастером он вывел длинные реснички вокруг свинячьих глазок, а на правом боку фломастером цвета морской волны подписал «MADE IN PADAN» и снова выпустил побегать. В этот самый момент, ни секундой позже, вошла в дом почтальонша с телеграммой. Кабанчик глянул на нее глазками с подведенными ресничками, задорно хрюкнул и повернулся правым бочком. Надпись «MADE IN PADAN» вконец доконала почтового работника. Не знаю, что было бы, если б она ещё умела читать по-английски! Наверно, лопнула бы со смеху! А так почтальонша, захохотав, схватилась за животик и присела на корточки. Васька утверждал, что она лужицу под себя припустила. Этакий паршивец, наверняка приврал!

Но Василий был готов и на ответственные поступки. Несмотря на кажущуюся внешнюю расхлябанность и неказистый вид, он обладал недюжинной силой и ловкостью. Однажды на День молодежи я стал невольным свидетелем, когда группке парней вдруг захотелось запихать его в реку одетым. Вася не пожелал мочить праздничный костюм и ловко расшвырял их, как котят. Недаром служил на флоте, правда, коком.

А однажды Васину женщину попытался обидеть земляк – поросозерец. Прознав об этом, Вася никак не мог встретиться с глазу на глаз с обидчиком, а тут узнал его через лобовое стекло машины. Не задумываясь о последствиях, он, как летчик Гастелло3636
  Гастелло Николай Францевич (1907 – 1941) – Герой Советского Союза, советский военный летчик. 26 июня 1941 г., будучи подбитым, самолет под его управлением совершил таран механизированной колонны вражеской техники.


[Закрыть], направил свои старенькие «Жигули» в капот презентабельной машины своего визави. История умалчивает, во сколько обошлось Василию это лобовое столкновение. Одно могу засвидетельствовать: после того ДТП он жил долго и счастливо.

Служил Вася на военно-морском флоте, в память о том на реке Суна, в широкой её протоке между островом и правым берегом, как раз напротив деревни Поросозеро, Василий накрепко воткнул в илистое дно длинный шест с Андреевским флагом.

После развала СССР у Васи нашлись родственники в Финляндии. Связи возобновились, и он пригласил их приехать на историческую родину на День Военно-Морского Флота. Прибывшую делегацию Вася сначала покатал на лодке по речным просторам Суны, затем подгреб к военно-морскому стягу и там во всю силу могучих легких он закричал: «Наливай!!!» Речная гладь отозвалась эхом: «Вай-вай-вай!..» Утки в камышах тревожно закрякали.

Зарубежные гости послушно наполнили водкой граненый стакан. Хозяин стяга опрокинул его в себя, крякнул, памятуя: всяк выпьет, да не всяк крякнет. После этого Вася заставил во славу российского флота сделать то же самое родственников из Финляндии. Тех ужаснули размеры русского «гранчака», и они по очереди выпили из малюсенькой походной рюмочки.

Позднее, сойдя на берег, Вася снова крикнул: «Наливай!!!» На этот раз эхо не поддержало его клич. Памятуя знаменитое флотское «всё пропьем, но флот не опозорим», Вася выпил и гостей из-за рубежа заставил. За накрытым столом, в собственном доме, выстроенном его отцом, который считался лучшим плотником в поселке, в последний раз разнеслось Васино «наливай». Недопил, отставил стакан. Его тело медленно сползло с кондовой деревенской скамьи на пол и захрапело. Словно раненого бойца, заботливые финские товарищи подхватили и перенесли тело на кровать.

Солнечное утро разбудило хозяина дома словами: «Фася, налифай, налифай!» Это склонившие над Васиным изголовьем родственники из Финляндии радостно требовали от хозяина продолжения Дня Военно-Морского Флота.

Зачем карелу кепка?

Люськин отец, карел Николай Герасимович Мяккиев, слыл самым искусным рыбаком в поселке. Он не знал, что такое сети, но рыбы в его доме всегда было навалом. Невысокий ростом, крепкий и дерзкий, он десять лет отсидел в советских лагерях. Много позже, сидя за столом и чуть заикаясь, он рассказывал мне: «Показывает следователь моё дело. Читаю – ни одного слова правды…»

Как многие фронтовики, Николай Герасимович пристрастился к спиртному. Когда был нетрезв, из него вылетал набор любимых им фраз: «Налей мне рюмку, Роза, ведь я с мороза!» Или: «Мужики с хутора, что напутали – сами разберутся!» На вопрос иному не в меру любопытствующему, чем он занимался тогда-то и тогда-то, Николай Герасимович с иронией отвечал: «На базаре порохом торговал». Для него, охотника и рыбака, такое занятие казалось просто немыслимым.

Мяккиев рыбачил на заветных лесных ламбушках, о которых, кроме него, никто не знал. Там, как он говорил, водилась самая вкусная рыба. Как и положено заядлому рыбаку, Николай Герасимович был фантазёр. Мог приврать, описывая размеры выловленной им щуки, или, не сморгнув, прибавить расстояние, с которого он её вытащил на спиннинг.

Однажды мужики за кружкой пива в поселковой столовой усомнились в его рассказе, заспорили с ним: «Не закинешь на такое расстояние блесну! Поспорим, что не закинешь!..» Мяккиева ничуть не смутило предстоящее испытание «чести и достоинства». Сходил домой за самодельным спиннингом. В катушке лески, с его слов, было около шестидесяти метров. Примерно на это же расстояние отнесли чью-то кепку и положили на землю. Испытание проходило на спортивной площадке, располагавшейся через дорогу от школы. «Секунданты» махнули Мяккиеву рукой: давай! А Мяккиев в ответ махнул удилищем, и блесна со свистом потерялась из вида. Солнце слепило глаза мужикам. Но блесну нашли в потрепанной подкладке старенькой кепки. Никому из присутствующих повторить такое не удалось, как ни старались.

Не менее искусным, только в другом – в плотницком – деле был другой карел – дядя Лёша Попов, отец Фаси, из деревни Поросозеро. А ещё он хорошо метал топоры – зачем ему это было нужно, один бог ведает. Однажды Тоцкий, длинный, тощий, кадыкастый поселковый мужик, попросил дядю Лёшу показать своё искусство. Чтобы подзадорить Тоцкого, тот предложил: «Ставь свою кепку – увидишь». Тоцкому жаль новой кепки. Он и отнёс её подальше, повесил на торец бревна строящегося дома – авось не докинет. «Да куды ему! Промахнется!» – ехидно думал Тоцкий.

Плотницкий топор, пущенный рукой мастера, долго и, казалось, бестолково кувыркался в воздухе и всё же воткнулся в торец бревна, разрубил кепку. Озадаченный Тоцкий потом долго чесал затылок в недоумении, как дядя Лёша так сумел.

Лет пятьдесят прошло да больше, как дядя Леша срубил себе дом. До сих пор этот дом один из лучших в деревне Поросозеро.

Литр водки в один присест

Самым крепким по части выпитого спиртного в поселке долгие годы безоговорочно считался Григорий Федорович Шишалов. Когда-то по молодости он приехал на заработки в Карелию, и она его не отпустила. Здесь Григорий Федорович обзавелся семьей и, что называется, намертво пристрастился к рыбалке. Его огромная дородная фигура была видна издали. А зычный голос, когда лодка скрывалась за горизонт, продолжал еще долго греметь по водной глади. «Мефодий, подай-ка закидушку!!!» – взывал он на озере Мегриярви своему бессменному напарнику по рыбалке – толстенькому отцу маленького Витьки Рачинского. И мы, купающаяся ребятня, на озере Кинаспуоли, то есть за несколько километров, слышали тот зычный призыв…

Обычно такие специфические споры насчёт выпивки среди мужиков возникали в поселковой столовой после получки. Так вот Григорию Федоровичу ставили на стол спорный литр водки в виде двух бутылок. По его требованию покупали килограмм сливочного масла и буханку хлеба. В один присест он выпивал две бутылки, заедал хлебом с маслом и как ни в чем не бывало продолжал оставаться остроумным балагуром в шумной компании. Многие пытались повторить знаменитую «шишаловскую тройку». Кишка тонка!

Е. И. Грицюк

Легендарный участковый

Евгений Иванович Грицюк

В Поросозеро проживал еще один человек, о котором при жизни слагали байки. Этой легендарной фигурой был поселковый участковый Евгений Иванович Грицюк. Одна из тех баек полюбилась и запомнилась многим поросозерцам. Расскажу её и вам.

Грицюк по делам едет на поезде в Суоярви. В милицейской форме или без – история умалчивает. Мимо проходит пьяненький незнакомый мужик. Останавливается, долго смотрит на пышные черные усы Евгения Ивановича и произносит: «Счас как дал бы по этим усам!» Грицюк, не дрогнув в лице, ему – в ответ: «Отойди, лахмудей, а то как врежу – так «долго будет Карелия сниться…»

Сколько себя помню, Грицюк работал в поселке участковым. Ходил долгое время пешком, потом ему выдали служебный мотоцикл с коляской, а в последние годы работы он разъезжал на уазике. С утра пораньше весь поселок видел, как Евгений Иванович объезжает вверенный ему участок. А он был немалый, состоял из пяти деревень и поселков: Клюшина гора, Кудама-губа, Совдозеро, Янгозеро и самый большой – Поросозеро. Расстояние от деревни до деревни не меньше 25—35 километров. Евгений Иванович успевал везде.

Мне кажется, за все годы работы у него не было нераскрытых преступлений. На моей ещё памяти было: пьяный приезжий мужик схватился за ружьё. В лермонтовском «Фаталисте» обезумевший казак схватил шашку и зарубил человека, а тот залётный беспричинно застрелил пятерых поросозерцев.

После войны сначала на строительство железной дороги Петрозаводск – Юшкозеро, а позже на лесозаготовки в поселок потоком приезжали люди со всей страны. Многие не дружили с законом. Пьяная поножовщина была привычным делом. И со всем этим беспокойным хозяйством управлялся Евгений Иванович, – управлялся без суеты, буднично, спокойно. Даже в нашей мальчишеской среде, которая горазда была на обидные прозвища и клички, Грицюк упоминался не иначе как по имени-отчеству – Евгений Иваныч. Кстати, он, в нарушение служебной инструкции, давал нам тогда пострелять из своего «Макарова». Нечасто, но давал.

Мой одноклассник рассказывал, как они с дружком по случаю окончания средней школы выпили и пошли на танцы в аконъярвский Дом культуры. Вели себя там развязно. Зашедший в ДК Грицюк посоветовал им: «Шли бы, хлопцы, домой». И второй раз предупредил. Но парни всё крутились возле клуба. На другой день Грицюк пригласил обоих в опорный пункт милиции.

Когда те пришли, Грицюк усадил их и провел беседу о вреде алкоголя для молодого развивающегося организма.

«Ну, пронесло, – с облегчением думают парни, – поговорит и отпустит». А ведь бывало, что иного дебошира и на пятнадцать суток отправлял в районный центр.

Евгений Иванович действительно поговорил, а напоследок добавил: «Ну и, чтобы наша беседа лучше запомнилась, я вам выпишу по три рубля штрафа каждому». В начале 1970-х это были немалые деньги, на одну копейку можно было купить коробок спичек.

– …А я тогда не работал, – позже рассказывал мне мой друг. – К матери подхожу, объясняю, что мне нужно три рубля… «Зачем?» – спрашивает мать. Объясняю. Она: «Ой, со штрафов начинаешь свою жизнь! Докатились!» Подошел к отцу, и он – то же.

В общем, та беседа с Грицюком запомнилась пацанам на всю жизнь.

А другой мой приятель рассказал про участкового случай похлеще. Поступил вызов на семейный скандал. Евгений Иванович пешком выдвинулся на место.

– Что шумишь, Антон Романович? – спрашивает он пьяненького дебошира.

– Не твоего ума дело, Евгений Иванович, – отвечает тот – молодой, рослый, крепкий.

Но и Грицюк не слабак. На полу квартиры завязалась «вольная борьба». Перерывы на отдых не объявлялись. Ни один не смог одолеть другого. Наконец борцы окончательно выдохлись, поднялись с пола. Запыхавшийся Евгений Иванович поправил сбившуюся форму, портупею, кобуру с пистолетом на ремне. Может, он и помешал уложить семейного дебошира на лопатки по всем правилам боевого самбо. Затем участковый достал из-под широкой железной кровати закатившуюся форменную фуражку с золоченой кокардой и красным кантом и, стряхнув с нее прилепившийся шмат пыли, водрузил с достоинством на голову. Отдышался-таки.

– Ну ты, Антон Романович, я смотрю, угомонился, – сказал он порядком выдохшемуся дебоширу.

Тот молчит. Сопит, но молчит. Значит, семейный скандал улажен. Дело сделано. Участковый ушел.

Никаких официальных рапортов «наверх» про неповиновение или того хуже сопротивление представителю власти после этого случая от него не поступило. А Грицюк имел на это полное право.

Евгений Иванович, по выходу на пенсию, из поселка никуда не съехал, – не съехал, потому что совесть его была чиста перед поросозерцами. За долгую добросовестную службу он многократно был отмечен правительственными наградами.

Поросозеро стало для паренька из украинской Волыни второй родиной. Очевидцы вспоминают, что, когда Евгения Ивановича провожали в последний путь, на его губах лежала улыбка. Такое дано не каждому.

Совет из прошлого

В мою бытность Ермаков Владимир Николаевич возил нас на автобусе в лес. Я тогда работал мастером лесозаготовок. Какого-нибудь не в меру расхваставшегося мужика Ермаков осаживал вопросом: «Ты как сегодня с бабой спал – так или так?» При этом он сводил вместе два толстенных пальца – указательный и средний и укладывал ладонь на ребро, после чего внимательно изучал взглядом лицо собеседника, потом, не меняя положения пальцев, разворачивал ладонь плашмя и снова сверлил хвастуна лукавыми глазами.

Однажды я заблудился в лесу. Осматривал новую лесосеку и не успел в положенное время выйти к автобусу. Люди закончили работу и уехали домой без меня. Думали, я подался раньше с подвернувшейся оказией – так бывало по работе. На следующий день, узнав, что я всё-таки заблудился и добирался домой самостоятельно, Ермаков подступился ко мне и грубоватым басом стал пояснять: «Коля, видишь сушины3737
  Сушина – сухостойное дерево.


[Закрыть] на болоте? Макушки у них чуть наклонены. Обязательно на юг смотрят…»

Выросший в лесном поселке, я помнил немало способов, как в лесу определить стороны света. К примеру, знал, что муравьи строят свой муравейник обязательно с южной части ствола дерева. А просветы между годичными кольцами на пне к югу всегда шире, да и ветви на дереве растут длиннее и гуще. Некоторые знатоки заумно советовали приглядываться ко мхам и лишайникам на стволах хвойных деревьев. По их утверждению, те растут только с северной стороны. Пусть сами пробуют этот способ! О полярной звезде в наших северных широтах не буду распространяться… Так что я довольно скептически отнесся к тому совету бывалого человека, мол, «сам с усам».

А через десяток лет история повторилась, только теперь в труднопроходимых дебрях сибирской тайги. Не то чтобы я тогда заблудился – просто самонадеянно решил сократить путь и выйти на проезжую дорогу. Старый компас со светящейся в темноте стрелкой вскоре болтался на шее бесполезной игрушкой. Стрелка почему-то быстро угасла в наступающей ночи. Постоянно подсвечивать циферблат компаса не хватит спичек. Да и потом одежда, даже рукавицы, – всё в снегу. Мигом спички замочишь, и тогда не развести будет костёр, если всё-таки угораздит заночевать в тайге. Ночёвка без костра в сухой сибирский мороз – это почти верная смерть. Насмотрелся я на местных безруких и безногих мужиков, случайно выживших в мороз. Кто-то заблудился, как я сейчас, кто-то пьяненький заснул в охотничьем зимовье, не прикрыв плотно дверь…

Куда идти? Снегу по колено. Муравейники и пни с годичными кольцам – всё утонуло в снегу. Небо заволокло. Ни звёзд, ни луны. Побрёл я наугад по бескрайним лесным дебрям. Разве что из космоса можно высмотреть, где заканчивается наша сибирская тайга. Если долго идти, можно к Северному Ледовитому океану выйти…

В густой темноте острая сухая ветка больно ткнула мне в бровь. Хорошо, не в глаз! Эдак могу вовсе не выйти. Надо идти, но куда? По своим следам – обратно? Нет, ведь столько отмахал за день – сил не хватит вернуться. Всё же я оглянулся назад. В кромешной тьме чащи леса собственных следов уже было не различить. Их припорошил некстати выпавший снежок. Что ж, побрёл наугад.

Друзья мои, оказывается, интуиция – великая вещь. Главное, расслабиться и не поддаться панике. Сбоку почудилась прогалина. Свернул я в просвет и вышел на заболоченное редколесье. Дальше куда? Вдруг, словно гром среди ясного неба, в голове прогремел знакомый спасительный бас: «Коля! Сушины обязательно на юг наклонены…»

Оглядел я темноту. Голые стволы деревьев едва видны, но всё же просматриваются. Действительно, чуть искривлены и все в одну сторону – на юг.

Так я вышел на дорогу – под утро, но вышел.

Кто-то спросит: «Поди, вымотался?» Я отвечу: «Какая к чертям усталость в тридцать с небольшим лет!»

Наш герой соцтруда

В когорту самых-самых поросозерцев по праву можно включить Василия Ивановича Селищева. Он – единственный человек на весь Суоярвский район! – был награжден золотой звездой Героя Социалистического Труда. Курский паренек в 1950-х годах попал служить в Карелию. Он и Иван Максимович Загорец из Белоруссии, Василий Филиппович Рудый из Украины, другие сослуживцы прокладывали железную дорогу на Юшкозеро – на север Карелии. Все они после службы остались жить в Поросозеро – как говорится, стали карелами. Но тот говорок из средней полосы России, когда вместо «Фёдор» произносится «Хвёдор», Василий Ианович сохранил.

Мне порой доводилось слышать обидное суждение от иного земляка, мол, жил рядом с директором леспромхоза – вот и дали ему героя. Это не так. Возглавляемая Селищевым комплексная бригада работала на моем мастерском участке. Надо было видеть руки, пальцы Василия Ивановича, навсегда скрюченные от тяжелой работы с бензопилой. Сильная вибрация инструмента из года в год помногу часов в день сделала своё дело. Не высокий ростом Василий Иванович был непререкаемым авторитетом в бригаде. Когда ему присвоили «героя», всякая делегация, прибывающая в леспромхоз, – а он был передовым на всем северо-западе страны, – считала своим долгом навестить героя. Гости удивлялись, как он зимой передвигается по глубокому снегу с бензопилой. Отвечал Василий Иванович примерно одинаково: «Удается, хоть у меня рост метр восемьдесят», – и с серьезным видом смотрел в глаза приехавшим. На самом деле было в нём не более ста шестидесяти двух сантиметров, но любопытствующие не сразу понимали шутку.

Селищев не терпел на работе пьянство, а им грешили многие бригады на лесозаготовках. Трактора его бригады всегда самыми первыми выезжали на делянку. Зимой в мороз завести трелевочник – непростое дело. Когда остальные бригады топили печки в лесных домиках, чтобы согреться чаем, его трактористы горячей водой из водогреек разогревали технику. Заведут трактора и тогда только позволяли себе зайти в будку и попить чаю. Вальщики тем временем, взвалив на плечи бензопилы, уходили на делянку готовить для тракторов лес.

Селищев всегда говорил: «Рабочего времени должно хватать на выполнение и перевыполнение нормы. Я не понимаю людей, которые в рабочее время сидят в будках, а потом остаются после работы выполнять норму!»

Перед моими глазами встает его бригада: ещё один вальщик Ясюлевич Бронислав Матвеевич, или Бронька, похожий на цыгана, трактористы – худощавый Гуреев Николай Ефимович и добродушный в своей полнотелости Чирский Жорж Иванович – Жорка, кряжистый и невероятно сильный чокеровщик3838
  Чокеровщик – рабочий, помогающий трактористу собирать сваленные на делянке деревья.


[Закрыть] Стецко Константин Поликарпович. Их уже давно нет в живых. Славные были люди! До них работали и другие. Всех их герой, словно спортивный тренер, подбирал в бригаду, настраивал на результат.

При мне женщин-сучкорубов в лесу заменили сучкорезные машины ЛП-30, ЛП-30 «Б». Василий Иванович как-то вспоминал о женщинах в своей бригаде: «Сойдутся на делянке, топоры побросают в снег и пока все новости не обсудят, не заставить их работать. Что делать? Перед началом работы я подойду к Дашке и говорю: слушай, что Машка про тебя сказала!.. Она выслушает, выругается: ах, стерва! Молча по местам разбегутся. Звон от топоров по всему лесу. Знаешь, как рассерженный человек работает, а особенно баба? Усталости не замечает», – кряжистый герой хитро усмехнулся.

Заработки в бригаде Селищева были достойные, сопоставимые с директорской зарплатой. Работа вальщика физически очень тяжелая. Уже при мне Василий Иванович жаловался на больные руки, и в последние годы не мог работать на валке леса. Сменивший меня Володя Васильев [Мой одноклассник, кличка Василь или Бес. – Н.К.] поставил его на подготовку лесовозных усов3939
  Ус – временная дорогая для вывозки заготовленного на делянке леса.


[Закрыть]. На усах спиливали пни от деревьев, чтобы лесовоз мог проехать. Вручную закладывались порубочными остатками слабые места на временной дороге.

Пристрастный народец – водители – отмечали: «Где Селищев с пилой пройдет – там и лесовоз пройдет. Пеньки не растут». То есть спилены заподлицо с землей. Причина проста: герой тщательно расчищал лопатой каждый пень на дороге и только потом спиливал вровень с землей. Оставшись без бригады, Василий Иванович Селищев теперь в полной мере требовал качественной работы от себя самого!

Позже в маминой квартире я нашёл ученическую тетрадку, где до слёз знакомым почерком, так похожим на греческую или грузинскую каллиграфию, помещался список поросозерцев, награжденных правительственными наградами. По выходе на пенсию моя мама много лет возглавляла поселковую организацию ветеранов Великой Отечественной войны и труда. Глазами я прошёлся по тому списку. Оказалось, в нём около ста фамилий. В памяти всплывали позабытые люди, их лица, улыбки, жесты. О каждом можно говорить и говорить. Возникло чувство беспомощности, осознание субъективности своих воспоминаний. Вслед за писателем Николаем Тихоновым хочется повторить: «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей»4040
  Николай Семенович Тихонов (1896– 1979) —русский советский поэт, писатель, публицист. Строка из его стихотворения «Баллада о гвоздях».


[Закрыть].

Поросозерцы-ветераны ВОВ.

Немало их было, теперь ни одного

Велосипедист на тракторе

У меня пропал велосипед. Для пацана взрослый велосипед в летнюю пору – это счастье. А мой как раз пропал летом. Я страдал.

Вскоре знакомые ребята подсказали воришку. Им оказался младшеклассник Валерка из соседней деревни. Мне хотелось от души накостылять Валерке, и я имел на это право. Он, маленький, плюгавенький, смотрел не только на меня, но и на весь мир со страхом. Наверно, это остановило меня от расправы над ним. Велосипед был возвращен мне, законному владельцу, в целости и сохранности.

Февраль 2007 года. По дороге, плохо почищенной от снежных заносов, от мамы я возвращаюсь в Петрозаводск. На крутом повороте не справляюсь с управлением. Мой «Фиат» заносит, и он слетает в глубокий кювет. Проходящие уазики, «газели» бессильны вырвать нас из снежного плена. Мой буксирный трос изорван в клочья.

Дело к ночи. Я в отчаянии. Большегрузных машин, по всей видимости, больше не предвидится.

Но какое счастье! Сквозь густые хлопья падающего снега коварный поворот высвечивают фары колесного трактора. Огромный «Кировец» с большим отвалом возвращается в Поросозеро. Затормозил. Один мужичок, незнакомый мне, выскочил из кабины, деловито достал свой толстый буксирный трос, зацепил «Фиат». Другой мужичок за рулём трактора дал задний ход и, шутя, вытащил нас из снежного плена.

Я выхожу на дорогу, горю желанием отблагодарить тракториста. А помощник мой скрывается в кабине четырехколесного гиганта. Затем он вернулся ко мне и, кивнув на второго, растерянно сообщил: «Не хочет брать денег».

Позже я узнал, что водителем «Кировца» оказался тот самый Валерка. Спустя тридцать семь лет он узнал меня. После случившегося захотелось сказать: «Друзья, творите добро, и оно обязательно вернется к вам!»

Поджопник

Ура! Большая перемена! Мы все, с первого по восьмой класс, высыпаем на школьный двор. После сумрачного коридора весеннее солнце нестерпимо бьёт в глаза. В затененных уголках двора грязные кучки снега отживают своё. Мы носимся как угорелые, орём во всё горло. Девчонки старательно скачут на одной ножке в «классики», расчерченные на земле. Мальчишки деловито устанавливают доску на чурку. Такого добра полно в сарае-дровянике: школа отапливается дровами. Пацаны встают на разные концы доски и, как в цирке, подкидывают друг друга вверх. Дух захватывает, когда тяжелый напарник наддаёт на доску ногами, и та подкидывает тебя высоко вверх!

В это время среди старшеклассников идут какие-то непонятные нам, младшеклассникам, разборки. Мои братья подзывают меня – щуплого первоклашку и шепчут: «Подойди и дай поджопника вон тому», – и указывают на парня из деревни. За что ему это – не объяснили. Я хлюпик в сравнении с деревенским, но не страшусь, ведь за моей спиной братья. Я даже рад выпендриться перед ними! Подхожу сзади и ногой по заднице – хлоп пендаля! Девочки разинули рты: что будет дальше? Парень резко оборачивается, в глазах – гнев. Инстинктивно он кидается ко мне, чтобы хорошенько накостылять. Но из-за моей спины выдвигаются братья. Они известные драчуны, и парень ретируется. Ему до слез обидно, но забоялся. Братья злорадствуют. Я с ними заодно.

Позже тот парень блестяще окончил школу, поступил в высшее военное училище, что не многим из поселка удавалось, дослужился он и до полковника. И вот мы, два пенсионера, столкнулись нос к носу в родном посёлке. Его, как и меня, тянет к себе малая родина. Поздоровались, встретившись взглядами, и оба поняли: та обида из детства не забылась…