Текст книги "Поджигатели (Книга 2)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podzhigateli-kniga-2-3797.jpg)
Автор книги: Николай Шпанов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
23
Билеты были взяты до Хемница, но сойти следовало раньше. Это должно было ввести в заблуждение полицию, если бы она напала на след беглецов и дала телеграфное поручение в Хемниц схватить их.
Поезд, которым выехали из Берлина Зинн и Цихауэр, был ночной. Пассажиров в нём было мало.
Зинн и Цихауэр сошли во Флеха.
Становилось холодно. Цихауэр поднял воротник плаща и поёжился от неприятного прикосновения холодной клеёнки к шее.
Прислонясь к стене, Цихауэр смотрел на присевшего на скамью и задремавшего Зинна.
Когда открыли кассу, Цихауэр взял новые билеты до Аннаберга. Так условлено: там к ним присоединится местный товарищ, знающий, где и как перейти границу. Взяв билеты, художник вернулся под навес, где дремал Зинн.
Гор ещё не было видно, но присутствие их чувствовалось по их дыханию, долетавшему до платформы. То ветер приносил струю холода, заставляя Зинна ёжиться во сне, то накатывалась волна тёплого воздуха, сохранившегося где-то в ущелье…
Когда подошёл местный поезд Хемниц – Визенталь, Цихауэр и Зинн пошли к предпоследнему вагону, чтобы занять в нём места. Это тоже было условлено ещё в Берлине.
Поезд тронулся. Полоса света от станционного фонаря прошла по купе. Цихауэр достал из рюкзака бутылку и молча протянул её Зинну. Тот так же молча взял её и отхлебнул из горлышка. В купе запахло коньяком.
– Кажется, я никогда не отосплюсь после пансиона этого проклятого Детки, – сказал Зинн и, забившись в угол купе, снова закрыл глаза.
Ехали в молчании. Был слышен стук колёс на стыках. Он делался все размереннее – поезд шёл в гору. Железные крепления старого вагона жалобно дребезжали.
Силуэты гор за окном становились отчётливей. Небо между вершинами отсвечивало едва заметным розоватым сиянием. Это ещё не был рассвет – солнце было внизу, за горизонтом. Первыми узнали о его приближении облака над погруженными в сонную мглу вершинами гор.
Приблизив лицо к стеклу, Цихауэр следил за тем, как река терпеливо прокладывает себе путь в горах. Поезд послушно следовал её прихотливым извивам.
Внизу показались огни, бледные в полусвете начинающегося утра.
– Вероятно, Цшопау, – сказал Цихауэр и тронул Зинна за плечо. – Скоро остановка, – повторил он, – могут войти…
В долине Земы показались большие группы построек. Это был Аннаберг.
Зинн встряхнулся и снял с крючка рюкзак.
– Мы не подождём товарища? – спросил Цихауэр.
– А если он сразу даст знак выходить?
Художник послушно потянулся за своим мешком. В дверях показалась голова кондуктора.
– Э, да это целый город! – с наигранным разочарованием громко проговорил Цихауэр.
– Прекрасный городок, – ответил кондуктор.
– Нам хотелось более тихого местечка.
– Тогда можно проехать до Нижнего Визенталя, – сказал кондуктор. – Дальше пока нельзя: Верхний Визенталь пока ещё чешский.
– Пока? – спросил из своего угла Зинн. – А потом?
– Можно будет, – с готовностью пояснил кондуктор, – как только заберём Богемию. Однако вы не пожалеете, если поживёте и в Визентале: горный воздух, тишина… Я дам вам адресок: светлые комнаты, горячая вода, а таких обедов не получите во всей Германии.
– Успеем ли мы взять в Аннаберге билеты? – в сомнении спросил Цихауэр.
– Если господам угодно, я это сделаю.
Зинн дал кондуктору кредитку.
– Два билета до Визенталя. Посмотрим, чем эта дыра отличается от других.
Когда дверь за кондуктором затворилась, Цихауэр спросил Зинна:
– А что, если наш провожатый поедет вовсе не до Визенталя? Если нам придётся сойти тут же, в Аннаберге? Что подумает кондуктор?
– Что на его пути встретились ещё два бездельника, не знающие сами, чего хотят.
Поезд подошёл к Аннабергу. Фонари на платформе уже были погашены. Ярким пятном выделялся в ясном утреннем воздухе сигнальный кружок в руке начальника станции. Он поднял его, и с паровоза уже послышался свисток, когда, расталкивая служащих, на платформу выбежала девушка. У неё за спиной покачивался высокий короб, пристёгнутый наподобие ранца. Девушка устремилась к хвосту уже двигавшегося поезда. Несколько мгновений она бежала рядом с вагоном, в котором сидели Зинн и Цихауэр. Художник поспешно распахнул дверь и протянул ей руку. Она сделала отчаянное усилие и вспрыгнула на ступеньку.
Тяжело дыша, она стояла посреди купе. Короб мешал ей сесть. Она позволила Зинну отцепить его.
– Ещё немного, и я бы опоздала.
– Глотните-ка, – Цихауэр протянул ей бутылку. Девушка сделала глоток и закашлялась. Вытерев выступившие слезы, она всмотрелась в лицо художника. – Как удачно, что я попала прямо в ваше купе.
Цихауэр удивлённо поднял брови.
– Для меня или для вас?
Девушка молча показала на яркую булавку в виде трилистника, горчащую в его галстуке.
– Вы правы! А я и забыл, – сказал Цихауэр.
В дверях купе показалась голова кондуктора. Увидев девушку, он вошёл.
– Вы сели на ходу! Придётся уплатить штраф.
Он повернулся к Цихауэру и, коснувшись козырька, вручил ему купленные билеты и сдачу.
– Вот вам пять марок за хлопоты и пять марок штрафа. – С этими словами Цихауэр взял кондуктора за плечи и, повернув, подтолкнул к двери купе.
Приглядевшись к девушке, Цихауэр увидел, что она хороша собой. Но на ней было пальто, переделанное из мужского и слишком ей широкое; на ногах – грубые ботинки с низкими подкованными каблуками. Разглядывая новую спутницу, Цихауэр не сразу отдал себе отчёт, что в её наружности показалось ему таким привлекательным. Бледная кожа, впалые щеки и необычайна усталые глаза. Впрочем, может быть, в этих-то глазах и было все дело…
Между тем поезд сбавлял ход. Рельсы все круче поднимались в гору. Горы теснее сдвигались к железной дороге. Как огромные раны, зияли провалы каменоломен. На их светлых выработках темнели фигуры рабочих. Подвешенные на верёвках, они долбили отвесную стену скалы. Светложелтая пыль поднималась под ударами кирки и, расплываясь в воздухе, как дым, оседала в лощине.
– Визенталь, – сказала девушка и встала, потянувшись за своим коробом.
Когда они сошли с поезда, к ним подошёл кондуктор.
– Прекрасные места, – сказал он и порылся в своей сумке. – Нигде в Германии не получите такого обеда! – И, уже вскакивая на подножку тронувшегося вагона, протянул Цихауэру карточку: – Нигде в Германии!..
Художник взялся было за огромный короб спутницы.
– Чтобы на нас показывали пальцами? – сказала она и ловко вскинула ношу на плечи.
На платформе было несколько крестьян. Они сидели на скамьях, кутаясь в пальто и плащи. Около каждого стоял такой же огромный короб.
– Что в них? – с любопытством спросил художник.
– Игрушки. Мы возим их в Аннаберг.
– И вы тоже?!
Она прервала его:
– Вы приехали на похороны вашего дяди… Сегодня мы хороним отца. Меня зовут Рената Шенек.
– Рената. Рени?.. Я не забуду.
На площади перед вокзалом тоже сидели люди с коробами. Их было много. У всех был одинаково измученный вид, хотя день ещё не начинался.
– Смотрите-ка, молодая Шенек уже вернулась, – с завистью сказала старуха, сидевшая с краю, прямо на земле.
– Мы сегодня хороним отца, матушка Зельте, – на ходу ответила Рени. – Вы придёте?
– Иди, иди, – проворчала старуха. – Кому надо, тот и придёт.
Сначала они шли дорогой, потом свернули на тропинку, круто поднимающуюся в гору. Когда им встречались крестьяне, Цихауэр первый снимал шляпу.
– Грюсс гот! – говорил он.
– Грюсс гот!.. – хмуро отвечали они, отводя глаза.
Мужчины попадались все реже. Откуда-то из кустов неожиданно появлялись детишки и старухи, сгибавшиеся под тяжестью вязанок хвороста.
Цихауэр приподнимал шляпу:
– Грюсс гот!
Но никто ему уже не отвечал. Дети пугливо шарахались в кусты, старухи угрюмо отворачивались, опираясь на палки и сходя с тропинки, чтобы пропустить незнакомцев.
Чем дальше они шли, тем труднее было Цихауэру скрыть утомление, тяжёлое дыхание выдавало его.
Рени поставила короб и опустилась на камень. Она сняла шляпу, и Цихауэр увидел, что её волосы закручены в тяжёлый узел на затылке. От этого голова её уже не казалась такой маленькой, но незатененное полями шляпы лицо выглядело ещё более усталым. Цихауэр отвёл от неё взгляд и посмотрел на восток. Солнце уже поднялось над хребтом. Далеко впереди, окружённая грядою тёмных скал, возвышалась могучая гора. Она стояла величественная и тяжёлая, распустив зелёный подол подножия до самой долины. Вершина её, коричневая, изрытая глубокими складками, была накрыта высоким серебряным чепцом снега. Белые фестоны, как кружево, спускались на её широкие серые плечи. Рени взглянула туда.
– Там уже нет наци, – сказала Рени, указывая на горы.
Оба её спутника кивнули головами и с интересом посмотрели на ту землю, где «не было наци». Зинн поднялся первым.
– Идёмте…
– Теперь сюда, – сказала Рени и свернула направо.
За поворотом сразу открылась деревня. Поднявшись к ней, они вошли в последний дом, выходивший на дорогу глухой стеной двора. В лицо им ударила густая струя смрадного пара, в котором смешались запахи распаренного дерева, клея, дешёвых красок. В комнате царил полумрак.
Неприятный запах исходил и от игрушек, сушившихся на нескольких полках, опоясавших огромную печь, занимавшую всю середину комнаты. Здесь был целый зоологический сад, вырезанный из дерева.
Куча фигурок, белевших свежеоструганным деревом, была свалена на полу у большого стола, вокруг которого сидела вся семья. Дети наравне со взрослыми клеили и раскрашивали. Когда вошла Рени, дети обступили снятый ею короб. Рени извлекла из него несколько пакетиков. Один из них – пачку печенья – она тут же вскрыла и дала детям по круглому бисквиту. Это было самое дешёвое печенье, но дети ели его, причмокивая от удовольствия.
Вскоре сели завтракать. На столе стояли две плошки. В одной был картофель, в другой – льняное масло. Каждый брал себе картофелину, макал её в масло и, придерживая ломтиком хлеба, нёс ко рту. Зинн достал из своего мешка и положил на стол банку консервов и несколько булочек. Дети жадно уставились на консервы, но мать Рени сказала:
– Это оставим на поминки.
– Мы тоже пойдём хоронить? – спросил Цихауэр у Рени.
– Иначе вам не пройти к кладбищу, – тихо ответила она.
– Нам туда непременно нужно?
– Там – граница…
Рени пересела в угол комнаты, где стояла детская кроватка. Цихауэр заглянул через плечо Рени и увидел мальчика лет шести. Его заострившееся личико было очень бледно, тонкие прозрачные ручки лежали поверх одеяла.
– Ваш братишка? – спросил Цихауэр.
– Нет, сын.
– А я думал…
– Я вдова, – просто сказала Рени.
Зинн опустился на табурет возле кроватки и посмотрел на больного ребёнка.
– У вас нет никакого музыкального инструмента?
Рени сняла с печки игрушечную гармонику. Она была ещё сырая от свежих красок. Зинн растянул мехи. Инструмент издавал хриплые, неверные звуки. Пальцы Зинна побежали по ладам, и он запел:
Спи, сынок, молчи, дружок.
В папу вовсе не стреляли,
Дяди только попугали,
Папа вышел на лужок
Спи, сынок, молчи, дружок.
Цихауэр видел, как напрягаются черты лица Рени, словно она силилась удержать слезы, а голос певца, всегда звучавший сталью, становился все мягче:
Ничего здесь не случилось,
Это все тебе приснилось.
Спи, сынок, молчи, дружок.
Я молчу – молчи и ты.
Слышишь, вновь трубят горнисты?
Если правду скажешь ты,
И тебя убьют фашисты.
Зинн опустил гармонику и без аккомпанемента тихонько повторил:
Спи, сынок, молчи, дружок.
Рени опустила голову на руки, её плечи слегка вздрагивали.
– Я пойду на воздух, – сказал Цихауэр.
Рени взяла с постели две подушки и повела друзей в коровник.
– В сарае для соломы было бы лучше, но он занят, – сказала она и отворила дверь сарая, чтобы набрать для них соломы. Они увидели стоявший там гроб.
Скоро Рени разбудила их и попросила помочь внести гроб в дом. Гроб был тяжёлый, из толстых дубовых досок. Его поставили на стол, около которого попрежнему высилась груда свежевыструганных игрушечных зверей.
На скамье вокруг печи, под рядами пёстрых игрушек, сидела вся семья и соседи. Только вдова стояла у стола, молча, с каменным лицом уставившись на покойника.
Пастор читал молитву.
Дверь широко распахнулась, и на пороге появился здоровенный детина. На нем была форменная фуражка с кокардой. Это был правительственный инспектор. Из-за его спины выглядывал стражник сельской полиции.
– Хайль Гитлер!
Пастор захлопнул молитвенник и, не ответив, отошёл в сторону.
– Я ещё не давал разрешения на погребение, – сердито сказал инспектор матери Рени. – Где свидетельство о том, что рот покойника осмотрен, что в нём нет золота?
Вдова дрожащими руками рылась в ящике того же стола, на котором стоял гроб. Инспектор откинул простыню, закрывавшую покойника до подбородка, и осмотрел его пальцы.
– А обручальное кольцо?
Вдова покорно протянула инспектору тоненький золотой обруч.
Он поставил в углу свидетельства печать и весело сказал:
– Можете ехать!
Прежде чем уйти, он окинул взглядом комнату и остановил его в углу за печкой, где стояла кроватка больного мальчика. Проследив за его взглядом, Цихауэр увидел лежащий перед кроваткой самодельный коврик из разноцветных лоскутков. В середине лоскутки образовали яркую красную звёздочку.
Инспектор медленно подошёл к коврику, подкинул его носком сапога и обвёл взглядом молча сидевших крестьян.
Все угрюмо потупились.
– Возьми! – приказал инспектор стражнику и сказал пастору: – Теперь можете молиться. А с тобой, – он обернулся к Рени, – мы ещё встретимся.
– Послушайте!.. – проговорил Цихауэр, но прежде чем он успел продолжить, Зинн схватил его за руку.
Инспектор и стражник ушли, громко хлопнув дверью. Зинн чувствовал, как дрожит локоть Цихауэра.
– Выйдем-ка, – сказал он.
Деревня была уже окутана густыми сумерками. Зажигались огни. Было очень тихо. Они стояли и молча курили. За их спинами неслышно выросла фигурка Рени.
– В Верхнем Визентале вас уже ждут.
Она ещё постояла в нерешительности и пошла к дому.
– Через десять минут вынос, – не оборачиваясь, сказала она с порога дома.
Гроб несли на плечах вдоль деревенской улицы. Из домов выходили жители. Завидев процессию, они наскоро сбрасывали фартуки, облепленные стружкой, и присоединялись к хору крестьян. Некоторые выходили с фонарями и занимали места по сторонам процессии. Вскоре она была окружена цепочкой огней.
Последнее прибежище визентальцев не было уютным. Его обвевали ветры со всех сторон. Выветренные камни могильных плит стали шероховатыми, как руки лежащих под ними бедняков.
Было уже совсем темно, когда гроб отца Рени опустили в могилу. Она была неглубокой и узкой. Фонари крестьян освещали острые камни, торчавшие по её краям. Опускаясь, гроб стукался о них. Ещё громче стучали по его крышке каменья, заменявшие здесь горсть земли, бросаемую в могилу провожающими.
Рени отвела Зинна в сторону.
– Видите вон ту гору?
Зинн зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте.
– Идите на неё, – сказала Рени. – Все время по гребню. Не спускайтесь в долину, там кордон. В пятистах метрах вас ждут друзья.
– Мы вам очень обязаны, товарищ Шенек, – сказал Зинн.
А Цихауэр взял руку Рени и, подержав в обеих своих, бережно поднёс к губам.
– Мне пора, – сказала Рени, мягким усилием освобождая свою руку.
– Нижний Визенталь, Рената Шенек… Рени… – сказал Цихауэр едва слышно.
Она подняла на него глаза, но только повторила:
– Мне пора… Вам тоже…
Через минуту её силуэт расплылся в темноте.
По примеру Зинна Цихауэр опустился между могилами и больно ударился при этом плечом о каменное надгробие.
Перед глазами Цихауэра качалось что-то большое, тёмное, похожее на дерево с плоской, растрёпанной ветром кроной. То, что он принял за дерево, качнулось, и Цихауэр почувствовал нежное прикосновение к лицу. Он поднял руку и нащупал цветок. Цветок был маленький и, кажется, белый, с тонким стеблем, легко обломившимся под пальцами художника. Цихауэр бережно воткнул цветок себе в петлицу.
Лежать было неудобно. Острые камни резали колени и грудь. Но Цихауэр боялся повернуться, чтобы не произвести шума. На кладбище царила уже мёртвая тишина. Было видно, как вдали спускаются к деревне точки фонарей.
Скоро туман скрыл деревню и окутал гребень горы и кладбище. Сквозь него Зинну не было видно ни луны, ни горы, на которую велела итти Рени.
– У тебя нечего хлебнуть? – шопотом спросил Цихауэр.
– Помолчи!
– Пора итти.
– Туман может подняться.
– Пятьсот метров – пять минут.
После некоторого молчания Зинн сказал:
– Хорошо, – и поднялся из-за своего камня.
– Постой! – спохватился вдруг Цихауэр и опустился на колени.
– Что ещё? – недовольно спросил Зинн.
– Пустяки. Сейчас. – смущённо пробормотал Цихауэр, вынув из петлицы цветок и бережно пряча его в шляпу. – Вот и пошли!
Часть пятая
И вот эти – едва ли уже люди – готовят новую войну. Наделано очень много пушек, ружей, пулемётов и прочего, – пора снова убивать людей, иначе – для чего работали? Насверлили пушек не для того, чтобы употреблять их в качестве водопроводных труб.
М. Горький
1
На этот раз плавание «Пирата» было обставлено с особенной пышностью. О его появлении в виду берегов Ривьеры газеты подняли такой шум, словно яхта прибыла не из Америки, а по крайней мере с Марса. Подробные описания пути были разосланы редакциям газет вместе с расписанием балов и развлечений, предоставляемых на борту «Пирата» гостям Джона Ванденгейма Третьего.
«Пират», как видение, появлялся то тут, то там; от него отваливал катер, забиравший на берегу почту, и яхта снова исчезала в синеве горизонта.
В газетной шумихе, поднятой вокруг яхты по приказу Ванденгейма, существенным обстоятельством, о котором не подозревал ни один из репортёров, было то, что самого Джона на борту «Пирата» не было. В то самое время, когда все считали, что он наслаждается прелестями Средиземного моря, Джон расхаживал по апартаментам парижского отеля «Крийон», в книгу которого был записан под именем Горация Ренкина, представителя адвокатской конторы «Доллас и Доллас». Ради сохранения тайны совещаний, происходивших у него каждый день с крупнейшими представителями французской политики, промышленности и банков, чуть ли не каждое из них созывалось в новом месте. Министры и послы, банкиры и промышленники приезжали в кабинеты дорогих ресторанов, в загородные виллы и в салоны кокоток, не доверяя ни секретарям, ни советникам, ни адвокатам истинного смысла и цели своих свиданий с Ванденгеймом. Когда могли, они старались остаться неузнанными. Они знали, что разглашение интриги, затеянной Джоном, не угрожая ему ничем, кроме расхода в несколько десятков тысяч долларов на затычку рта газетам, было бы для любого из его французских сообщников равносильно политическому самоубийству.
С одними из своих контрагентов, такими, как барон Шнейдер, барон Ротшильд или де Вандель, Ванденгейм вынужден был разговаривать вежливо и, в случае их упрямства или чрезмерной жадности, срывать потом гнев на Долласе. На других, вроде министра Боннэ, полковника де ла Рокка, Буллита или Абетца, он кричал так, как если бы они были его провинившимися лакеями.
Его приводила в бешенство неповоротливость французского кабинета в чешском вопросе. Вместо того чтобы взорвать франко-чехословацкий пакт и решительно отказаться от всякой возможности сотрудничества с СССР, министры-радикалы юлили перед общественным мнением. Они тряслись над своими портфелями, воображая, будто волка можно накормить, сохранив овец.
Ванденгейм вовлёк в игру Боннэ, параллельно с обязанностями министра иностранных дел Третьей республики, много лет занимавшего должность главного юрисконсульта в банкирском доме «Братья Лазар». Джон пригрозил министру-юрисконсульту, что немецкая банковская группа «Д» лишит «Братьев Лазар» функций своего тайного представителя, если Боннэ немедленно не примет решительных мер к дискредитации пропаганды за сохранение франко-чехословацкого пакта.
На следующий день Боннэ прислав ему текст прокламации:
«Француз!
Тебе внушают, будто непроходимая пропасть отделяет требования Гитлера от уже достигнутых соглашений. Это ложь. Единственное разногласие – в вопросе о процедуре: должны ли немецкие войска вступить в Судетскую область, бесспорно признанную немецкой, до или после определения её границ.
Ты хочешь, чтобы вороны клевали твои кости из-за этого «разногласия»?
На наш взгляд – вся Чехия не стоит костей одного пуалю».
Текст понравился Ванденгейму, но он назначил Боннэ свидание и новыми угрозами заставил его собственной рукой переписать прокламацию под предлогом нескольких мелких поправок. Получив этот документ, делавший министра его рабом, Джон переслал копию де ла Рокку вместе с чеком и с приказом: не позже утра «Боевым крестам» оклеить стены Парижа сотнею тысяч таких прокламаций. Когда это было исполнено, он, даже не дав себе труда поговорить с Боннэ, передал через Долласа, что господину министру предоставляется выбор: пресечь всякую попытку Франции оказать сопротивление немецкому вторжению в Чехию или увидеть расклеенным на стенах столицы и факсимиле его провокационного сочинения.
Боннэ исполнил все – и в тот же день получил через «Братьев Лазар» «тантьему» в полмиллиона франков и уведомление об удвоении его юрисконсультского оклада.
Боясь скомпрометировать Даладье личным свиданием, Ванденгейм поручил его попечениям Долласа и Буллита.
Он обещал барону Шнейдеру, главе оружейных заводов в Крезо, что знаменитые чешские заводы Шкода перейдут в его полную собственность в тот день, когда немцы вступят в Чехию, и в качестве гарантии депонировал пакет собственных акций этого предприятия. Но в тот же день он дал своим маклерам приказ играть на понижение акций Шкода на всех биржах Европы и скупать их в любом количестве. Они были ему нужны для дальнейшей игры: заводы Шкода были крупной приманкой, на которую он собирался поймать ещё одну акулу.
Благодаря придуманным комбинациям и французский химический трест «Кюльман» и британский «Империел кемикл» пришли к выводу, что они заинтересованы в том, чтобы немецкая «ИГФИ» как можно скорее стала хозяином чешской химической промышленности.
Одних Джон связывал общими интересами, других сталкивал лбами. Но не без удивления он видел, что, несмотря на все эти усилия, несмотря на то, что французские министры готовы были послать Гитлеру ноту с приглашением вступить в Судеты, дело все же нельзя было считать полностью обеспеченным: миллионы французов громко протестовали против подлости, которую собиралось совершить их правительство.
Ванденгейм приказал Долласу покупать прессу. Секретные «фонды» Боннэ тотчас оказались утроенными. Боннэ раздавал налево и направо свои знаменитые конверты, набитые на этот раз уже не дешёвыми франками, а полноценными долларами. Успех Гитлера обеспечивали налогоплательщики далёкой заокеанской республики. Журналисты всех мастей – от шантажистов «Гренгуара» до «социалистических» зубров типа Блюма – стали скрипеть перьями из американского золота.
Чтобы подбодрить жадных, но трусливых парижских писак и заставить биржи мира прислушаться к их истерическому визгу, Джон сумел из Парижа инспирировать выступление британских газет в том же духе. От Долласа к Абетцу, от Абетца к Вельчеку, от Вельчека к Дирксену – по этой цепочке с быстротою дипломатической депеши пропутешествовал чек на имя издателя лондонской «Дейли мейл», и в ней тотчас появилась статья, произведшая на мир более ошеломляющее впечатление, чем если бы бомбы Геринга разорвались на Площади Звезды в Париже. Взгляды правящей верхушки Британии целиком совпадали с планами Джона, и сам лорд Ротермир писал: «Нам нет никакого дела до Чехословакии. Если Франции угодно обжечь там пальцы, то это её дело». Ротермир, смакуя, повторял гнусные слова Боннэ, – по-английски они оказались звучащими ничуть не менее зловеще, чем по-французски: «Кости одного французского солдатика стоят больше, чем все чехословаки, вместе взятые».
– Англия думает о наших пуалю!.. – Парижане утирали слезы умиления, забывая о следующих строках Ротермира, где он сводил на-нет всю прежнюю политику Франции, направленную на создание дружественного ей и сильного чехословацкого государства. Ротермир называл Чехословацкую республику государством, созданным недальновидной политикой, и откровенно выражал надежду, что «с приходом к власти национал-социалистского правительства, под энергичным руководством этой партии, Германия сама найдёт способ исправления несправедливостей. В результате Чехословакия… может в одну ночь прекратить существование».
Но Джону казалось мало и этого. Доллас продолжал действовать, и к полному восторгу Ванденгейма в «Таймсе», который лондонские биржевики раскрывали по утрам, как евангелие, появилась передовая, откровенно предлагавшая Гитлеру захватить Судеты.
Ванденгейм закусил удила, – он уже не мог остановиться: американские миллиарды, вкладываемые в немецкую промышленность, росли, как на дрожжах, им было тесно в границах Третьего рейха, они требовали новых завоеваний.
Предостерегающий голос «Юманите» раздавался со Франции, перекрывая бесовский хор, рождённый чеками Джона. Трудовой французский народ не верил в необходимость капитуляции перед Гитлером, рисовавшимся правящей кликой Франции чуть ли не спасителем её миллионов, вложенных в Чехию. Но рантье уже колебались: что будет, если на твёрдость Франции немцы ответят войной?
Нет, нет, война не для Франции! И из-за чего, из-за каких-то там Судетских гор, которые не всякий француз способен найти на карте! Чорта с два! Если чехи не хотят примириться с потерей этих гор, так пусть сами за них и воюют…
Вся Чехословакия не стоит костей одного пуалю!
В «Гренгуаре» афоризм Боннэ трансформировался в столь же лаконический, но, пожалуй, ещё более гнусный аншлаг, перепоясавший первую страницу этого органа паромщиков: «Хотите ли вы умереть за Чехословакию?»
«Спасителем нации» был объявлен некий профессор Жозеф Бартелеми, который по заказу Долласа написал для «Тан» статью, «доказавшею, как дважды два», что франко-чехословацкий договор о взаимной помощи давным-давно утратил силу, поскольку Гитлер денонсировал Локарнский договор.
В сорок тысяч франков обошлось Ванденгейму то, что статья журналиста, разоблачавшего продажность Бартелеми, не появилась в печати.
– Запомните, Фосс, – наставительно проговорил Джон Третий, обращаясь к Долласу, – и не уставайте повторять тем, кто этого не понимает: вышибить из этой игры Францию – значит выиграть всю партию, потому что этим, быть может, нам удастся выбить из игры Россию. А это для нас важнее Англии и Франции, вместе взятых.
Удовлетворённый результатами своей деятельности, Ванденгейм собирался уже покинуть окутанный осенней мглою Париж, когда к нему явился встревоженный Доллас.
– Дурные вести из Германии, хозяин!
Он съёжился было под свирепым взглядом Ванденгейма, но все же решился договорить:
– В кругу близких людей Гитлер проговорился, что боится провала с Судетами.
Ударом ноги Джон в бешенстве отбросил китайский столик со стоявшим на нём чайным сервизом.
– Господь-бог наказал нас этим идиотом!
– Не столько бог, сколько Генри Шрейбер, – лукаво заметил Доллас.
– К дьяволу ваши гнусные остроты! – рявкнул Джон.
Отбросив обломки столика и топча осколки фарфора, он прошёлся по комнате.
– Помните того малого, что был нами приставлен к Герингу?.. Мак?.. Мак?.. – силился вспомнить Джон.
– Мак-Кронин?
– Надо связаться с ним!
После некоторого колебания Доллас сказал:
– Эти сведения от него и идут.
– Так, значит, Гитлер говорил это Герингу?
– Герингу и Геббельсу.
– Ну, Геббельс… – Джон пренебрежительно махнул.
– Его влияние на Гитлера…
– Дело не только во влиянии, а и в личной заинтересованности, Фосс. – Джон неожиданно рассмеялся и крепко ударил Далласа по плечу. – Чего стоило бы ваше влияние на меня, если бы вы не были заинтересованы в успехе того жульничества, которое провели вчера для Буллита?!
Доллас хотел возразить, оправдаться, но губы его омертвели от страха: он знал, что Джон способен простить все – ложь, измену, любую подлость, только не посягательство на его кошелёк.
– Честное слово, хозяин… – пролепетал он, овладев, наконец, способностью речи и отирая о брюки влажные ладони. – Честное слово…
Ванденгейм угрожающе проговорил:
– Вы вообразили, что если вы ведаете моей разведкой, а не я вашей, то я уже ничего не знаю о проделках за моего спиною?.. Как бы не так! Каждый ваш шаг, каждое слово… – Он стоял страшный, как идол, и Долласу уже чудилось, что десяток рук багрового страшилища обвивают его в смертельном объятии, чтобы выжать всё, что он успел нажить. Он смотрел на Джона остановившимися от ужаса глазами. Если бы не бешеные удары сердца и не холодные струйки пота, катившегося по рукам, по лицу, по всему телу, он поверил бы тому, что страх способен мгновенно убивать.
Глядя на него, Ванденгейм презрительно усмехнулся:
– Нельзя быть таким трусом, Фостер.
– Я не боюсь ничего на свете… – заплетающимся языком промямлил Доллас и поднял руку, чтобы отереть мокрое лицо.
– В общем это пустяки. Я на вас не сержусь! – заявил Джон. – Смотрите только, чтобы вас не надул Буллит в той спекуляции, которую вы с ним затеяли.
– Буллит меня? – Доллас рассмеялся скрипучим долгим смехом.
– Приглядывайте за ним. Этот лягавый из тех, что норовят таскать дичь из-под носа хозяина… Президент это скоро почувствует.
Неожиданно Ванденгейм спросил адвоката:
– Вы передали Буллиту последний чек?
– Разумеется.
– Без удержаний?..
Доллас пожал плечами и обиженно отвернулся.
– Нужно дать ему деликатное поручение… Впрочем, лучше не впутывать в это дело Буллита, – сказал Джон. – Ведь вы и сами близки теперь с Абетцем?
– Более или менее.
– Мне нужно встретиться с Герингом.
– Такое дело требует времени.
– Его-то у меня и нет.
– Абетцу придётся ехать в Германию.
– Пусть летит завтра же!
– Приём у Геринга, говорят, расписан на месяц вперёд.
Ванденгейм резко остановился посреди комнаты и проговорил:
– Он должен принять меня не позже следующей недели.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.