Текст книги "Поджигатели (Книга 2)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podzhigateli-kniga-2-3797.jpg)
Автор книги: Николай Шпанов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)
Когда Цихауэр пришёл в себя, автомобиль уже нёсся без огней по дороге.
Сидящий рядом с Цихауэром человек протянул ему термос:
– Хлебни, товарищ, согрейся!..
14
Гаусс заметил, что Гитлер не знает, куда девать руки. Он проделывал ими ряд ненужных движений: своей жестикуляцией он не только не подтверждал того, что говорил, но неожиданность движений иногда казалась противоречащей смыслу его слов, и без того достаточно громких, чтобы дойти до самого невнимательного слушателя.
– Я полагал, что достопочтенный лорд прибывает, чтобы торжественно заявить мне о намерении англичан начать войну в защиту Чехословакии, и, разумеется, я приготовился заявить ему, что это меня не остановит.
Геринг рассмеялся.
– И вместо того?..
Гитлер не дал ему договорить и крикнул ещё громче:
– Надеюсь, что этот осел вернулся в Лондон, совершенно убеждённый в том, что Судеты должны быть моими!
– Мой фюрер, – с обычной для него развязной уверенностью, не переставая покачивать закинутою за колено ногою, сказал Риббентроп, – сегодняшние донесения Дирксена ясно говорят о том, что Лондон не окажет нам никакого сопротивления!
Гитлер порывисто вскинул обе руки, и лицо его налилось краской, будто он поднимал тяжёлый камень, который собирался метнуть в Риббентропа.
– Ничего менее приятного старый дуралей сообщить не мог. Военное вторжение в Чехию – вот единственное, что может коренным образом решить вопрос! – Он угрожающе приближался к Риббентропу. – Это будет ужасно, если англичане вынудят чехов проявить уступчивость: мы утратим предлог для войны! Вы обязаны, слышите, Риббентроп, обязаны теперь же принять меры к тому, чтобы англичане и французы уговорили чехов не итти на удовлетворение моих требований!
– Но, мой фюрер, – нога Риббентропа перестала качаться, и редко покидавшее его лицо выражение самодовольства сменилось растерянностью, – поняв, что он не может рассчитывать на поддержку Англии и Франции, Годжа идёт решительно на все уступки!
При этих словах Риббентроп попытался отодвинуться от продолжавшего наступать на него Гитлера. Гитлер двигался, как во сне. Гауссу начинало казаться, что фюрер не видит ни Риббентропа, ни остальных.
– Вы все должны знать, что я не отступлю ни на шаг! Если чехи выполнят требования Хенлейна, я прикажу ему выставить новые. Так до тех пор, пока Бенеш не откажется их выполнять. Тогда я войду в Судеты, а за Судетами а Чехию!.. Я сказал уже венгерскому и польскому послам, что они могут готовить свои требования чехам. Если чехи уступят нам в вопросе с Судетами, пусть венгры потребуют Закарпатскую Украину, поляки должны захотеть взять Тешин. Рано или поздно я найду что-нибудь, чего Бенеш и Годжа не захотят или не смогут выполнить!..
Он ещё долго выкрикивал угрозы по адресу чехов, русских, англичан – всех, кого только мог вспомнить. Казалось, он был неутомим в брани. Только время от времени он закрывал глаза, и его руки застывали в воздухе. Потом все начиналось сызнова. Наконец, когда ему, повидимому, уже некому было больше угрожать и некого бранить, он бросился в кресло и долго сидел, уставившись на лежавшую у его ног овчарку. Склонился к ней, стал её гладить, чесал у неё за ухом. Можно было подумать, что он забыл о сидящих вокруг него генералах, о Риббентропе, даже о Геринге и Гиммлере, тоже ничем не нарушавших молчания.
Вдруг Гитлер порывисто вскинул голову и крикнул:
– Забыл, совсем забыл! Это касается вас, Риббентроп: я решил арестовать несколько чехов, из тех, что живут в Германии. Ну, человек двести-триста, может быть больше. – Он ткнул пальцем в сторону Гиммлера. – Это могут быть купцы, учёные, врачи – кто угодно, но не какая-нибудь мелочь. – Он резко повернулся всем корпусом к Риббентропу. – Дайте знать Праге, что я буду держать этих чехов заложниками за моих людей, которых Бенеш поймал при перевозке оружия. По моему приказу Гиммлер будет расстреливать десять чехов за каждого немца, которому у Бенеша вынесут обвинительный приговор.
– Мой фюрер, – проговорил Риббентроп, – они ещё никого не расстреляли…
Гитлер замахал руками, не желая слушать.
– Это меня не касается, не касается!.. Вы слышите, Гиммлер: десять за одного! Идите, Риббентроп, я и так вас задержал. Если в министерстве есть новости из Праги, сейчас же, сейчас же… – и он, не договорив, склонился к собаке. – Слушайте, Госсбах, скажите, чтобы Вотану переменили ошейник, этот давит ему шею. Геринг, мне говорили, что у вас новые собаки.
– Борзые, мой фюрер.
– Я знаю, ваша жена любит борзых. Никудышные собаки, бесполезные.
– На охоте они приносят пользу.
– Охота! У вас есть время заниматься охотой? – насмешливо проговорил Гитлер. – Ах, жаль, ушёл Риббентроп. Мы бы спросили его, кого из англичан нам следует теперь пригласить поохотиться в Роминтен.
– Вы все коситесь на мои охоты, а я вот могу вам доложить, что в результате трех дней, потраченных на охоту с генералом Вийеменом, – правда, он больше охотился на вина и на мой кошелёк, чем на оленей, – и в результате того, что я показал ему все лучшее, чем располагают наши воздушные силы, он позавчера уже сделал Даладье вполне устраивающее нас заявление… вполне!..
Гитлер сердито уставился на замолкшего Геринга.
– Что вы интригуете нас?
– Он сказал, что не видит никакой возможности драться в воздухе иначе, как только призвав всех лётчиков резерва… чтобы бросить их на уничтожение нашим истребителям. Своих лётчиков действительной службы он считает нужным сохранить до тех пор, пока у Франции будут хорошие самолёты.
– Разумная точка зрения, – разочарованно сказал Гитлер.
– Но на Даладье она подействовала, как холодный душ. Он поверил тому, что Франция в воздухе небоеспособна. Боннэ получил ещё один хороший довод в пользу соглашения с нами.
Гитлер хрипло рассмеялся:
– Что ж, это не так глупо: предоставить нам истребить всех лётчиков резерва. И французы воображают, что у них будут потом самолёты для лётчиков действительной службы?
– Им хочется так думать.
– Пусть воображают… Пусть воображают… Пусть вообра… – бормоча себе под нос, Гитлер снова занялся овчаркой. Потом воровато покосился на дверь: – Риббентроп ушёл? – И сам себе ответил: – Ушёл… Ему это совсем незачем знать… Слушайте, Гиммлер…
Тут Гитлер поднял голову и, проверяя, кто остался в комнате, обвёл взглядом лица присутствующих.
– Было бы жаль, если бы погиб Эйзенлор. Я приказал Александру организовать покушение на нашего посла в Праге. – Он хихикнул, сморщив нос и лукаво прищурившись. – Пусть-ка чехи попробуют тогда сказать, что готовы воскресить моего посла… Чемберлен думает, что он умнее всех.
– Мне было бы приятно, мой фюрер, – прохрипел Геринг, – если бы такого рода приказы вы отдавали через меня. Я должен быть в курсе дела.
Впервые оживился и Гаусс:
– Поскольку результатом такого мероприятия должна была бы явиться военная акция…
Гитлер судорожно вытянул в его сторону руку:
– Вот!.. Он меня понимает.
– …постольку подобные приказы должно знать наше командование, – сухо чеканил Гаусс. – К тому же позволю себе заметить, что смерть дипломата не может произвести на армию должного впечатления.
Гитлер с нескрываемым интересом посмотрел на Гаусса и с расстановкой повторил:
– Смотрите! Он меня понимает… Он прав: армии нужен непосредственный импульс!
– Ваш приказ – величайший импульс, которого мы можем желать, – произнёс Гаусс.
– Справедливо, справедливо! – воскликнул польщённый Гитлер. – Но то, что вы придумали…
– Я ещё ничего… – начал было Гаусс, но Гитлер перебил:
– Не скромничайте, я вас отлично понял. Кто вам больше нужен: Пруст или Шверер?
– Они работают вместе.
– Но кого вы предпочли бы лишиться?
– В каком смысле?..
– Ваша мысль мне понравилась… – повторил Гитлер. – Покушение на генерала должно иметь большее влияние на армию, чем убийство дипломата.
– Мой фюрер!
– Было бы смешно пытаться разжечь пожар щепками. Если бросать в костёр, то уж полено. Которое из них вам менее жалко?
Гаусс стоял в замешательстве.
– Как вам будет угодно.
– Не виляйте, Гаусс! – Гитлер сердито топнул ногой. – Кого из них можно бросить на это дело?
– Шверер лишён практического опыта, мой фюрер.
– Значит, Шверер?
– Но он отлично знает Россию.
– Тогда Пруст?.. – Носок сапога Гитлера нетерпеливо постукивал по полу. – Шверер или Пруст?.. Послушайте, Гаусс! Не гадать же нам на спичках! Пусть скажет Геринг.
– Оба старые гуси, – сердито пробормотал Геринг. – Но уж если выбирать, я предпочитаю Пруста.
– Слышите, Гиммлер? – крикнул Гитлер в дальний угол, где, утонув в глубоком кресле, сидел не проронивший за весь вечер ни слова начальник тайной полиции. – Организуйте покушение на Пруста!
Геринг рассмеялся:
– Вот это было бы здорово! Я имел в виду, что именно его лучше оставить для дела. Если уж убирать, то Шверера. – И он расхохотался ещё веселей.
Ни у кого из собравшихся тут не шевельнулась мысль о тем, чтобы применить к Чехословакии вариант открытого вторжения. Урок Испании был ещё слишком свеж. Народные массы Испанской демократической республики сумели оказать активное и длительное сопротивление франкистским мятежникам. Учебный полигон воинствующего фашизма, который гитлеровцы рассчитывали превратить в плац для парадного марша своих банд, оказался театром затяжной и жестокой войны. Правда, благодаря помощи британского и французского правительств положение республики стало критическим, но Гитлер боялся ещё раз увязнуть в такой же истории, особенно так близко к границам Советского Союза. При той накалённости, которой достигла политическая атмосфера в Европе, при той насторожённости масс, которая обнаруживалась во многих странах, фашизму пришлось сочетать запугивание слабонервных чешских политиков танками и авиабомбами с организацией взрыва изнутри. Гитлер мог рассчитывать на победу лишь в том случае, если чехословаки сложат оружие по приказу предателей из рядов правительства, из церковников, из промышленной и аграрной верхушки. В том, что он предпринимал с этой целью, нельзя было различить, где кончается подкуп и начинается шантаж; какая разница между увещеванием и угрозой; уже невозможно было провести границу между пропагандой и провокацией.
Даже самые военные действия против чехословаков, на тот случай, если их придётся вести, планировались военным командованием как провокационная диверсия. Все было направлено к тому, чтобы напугать чехов воображаемой силой натиска «вермахта». Геббельс наполнял печать сказками о необычайной проходимости массы механизированных войск, танков и осадной артиллерии, якобы способной обрушить сокрушающий удар на пояс долговременных фортификационных сооружений, прикрывающих чехословацкую границу. Под панический аккомпанемент купленных Геббельсом подвывал из французской и английской жёлтой прессы «унифицированные» немецкие газеты расписывали ужасы, ждущие красавицу древнюю Прагу при первых же налётах бомбардировочных эскадр Геринга.
Одним из немногих, близко стоявших к делу и веривших в мощь задуманного удара, был сам Гитлер. Как часто бывало и на прежних совещаниях, он, увлечённый собственным воображением, и сегодня совершенно забыл, что пригласил Гаусса, чтобы в последний раз поговорить о препятствиях чисто военного свойства, которые встанут на пути «вермахта» при военном вторжении в Чехословакию; чтобы уточнить данные о чехословацких укреплениях, об их артиллерии, бронесилах, авиации и прочих военнотехнических факторах обороны Судет. Вооружённый таблицами и справочниками, пачками разведывательных сводок, планами укреплённых районов и схемами фортов, Гаусс напрасно ожидал, когда ему позволят заговорить. К его удивлению, Гитлер, обведя всех сердитым взглядом и прервав движением руки все разговоры, заговорил вдруг сам:
– Когда все эти приготовления будут закончены, пусть не вздумает кто-нибудь пугать меня мощностью чешской обороны! Я знаю все и все взвесил. Для меня нет тайн в Судетах: каждый дюйм бетона и стали, каждую огневую единицу я изучил. Я ощупал их вот этими руками, я измерил их точным глазом архитектора…
И, к удивлению присутствующих, Гитлер принялся быстро, едва переводя дыхание, сыпать цифрами. Он называл калибры пулемётов и пушек каждого форта и капонира, указывал расположение батарей; казалось, ему были известны марки стали, из которой была изготовлена броня тех или других танков и броневиков; его голова была заполнена данными о мощности моторов тягачей и понтонов, о проходимости автомобилей и мотоциклов, о запасах продовольствия в укреплённых районах. Он знал фамилии всех командиров чешских корпусов, дивизий и даже полков. Сотни и тысячи данных сыпались на слушателей, как нескончаемая пулемётная очередь.
В первые мгновения этой тирады Гаусс вместе с остальными поддался внушительной убедительности данных Гитлера. Но по мере того как тот говорил и чем подробнее и внешне убедительнее становились его цифры, тем ближе сходились к переносице брови Гаусса. Он поймал себя на том, что ещё мгновение – и у него выпадет монокль. Гаусс расправил морщины и быстрыми, точными движениями перебросил несколько страниц лежавшего перед ним досье с описанием чехословацких укреплений. Сопоставив то, что так уверенно выкрикивал Гитлер, со своими данными, Гаусс внутренне усмехнулся. На лице генерала не дрогнула ни одна черта, но с этого момента, следя за речью фюрера и сравнивая то, что тот говорил, с точными данными, Гаусс мысленно предавался такому веселью, какого не испытывал ещё никогда в жизни. Чего бы ни касалось дело: пушек или пулемётов, танков или фортов, пехоты или конницы – все, решительно всё, что Гитлер выкладывал перед своими безропотными слушателями, было чепухой. Абсолютной, полной чепухой! Набором слов, первых попавшихся слов, какие пришли на ум нахалу, не имеющему представления о предмете, в котором он хотел выставить себя знатоком.
Гаусс методически листал свои таблицы и справочники. Его острый синий ноготь торжествующе резал бумагу на полях там, где расхождение данных было анекдотически вздорным. При всей своей выдержке Гаусс боялся оторвать взгляд от бумаг и поднять его на оратора, чтобы не выдать переполнявшего его чувства насмешливого негодования.
Заметил ли, наконец, Гитлер, что Гаусс следит за его речью по своим материалам, или внезапно понял, что, забравшись в область авиации, рискует вызвать какое-нибудь замечание Геринга, не отличающегося тактичностью и могущего поставить своего фюрера в глупое положение перед остальными, Гитлер внезапно оборвал свою речь на полуслове и исподлобья оглядел слушателей. Казалось, он силился понять, разгадал ли кто-нибудь, что все его «познания» в области чешских вооружений – пустой блеф.
Так же неожиданно, как умолк, он вдруг вскочил с кресла и, не оглядываясь, выбежал из комнаты.
Прошло несколько минут удивлённого молчания. Гесс, по своему обыкновению, принялся рисовать в блокноте. Гаусс стал было наблюдать за тем, как из-под его карандаша один за другим, во множестве, появлялись ушастые зайчики. Гесс рисовал их с удивительной ловкостью и быстротой. В любую минуту мог вернуться Гитлер и продолжить совещание о чешских вооружениях. Гаусс аккуратно разложил перед собою бумаги в том порядке, как намеревался докладывать, в надежде, что ему всё-таки дадут возможность высказаться. Но, так же внезапно, как здесь происходило все, дверь, ведущая в личные комнаты Гитлера, распахнулась и появившийся на пороге Госсбах торжественно провозгласил:
– Совещание окончено!
15
Франц Лемке, называвшийся теперь шофёром Курцем, тщательно прикрыл штору перед радиатором генеральского «мерседеса», но пронзительный ветер выдувал из-под капота остатки тепла. Франц терпеливо ждал. Ему не приходило в голову справиться, почему его заставляют так долго стоять, хотя, задай он такой вопрос швейцару, тот не выразил бы удивления. Его превосходительство генерал фон Шверер был синонимом точности. В штабе не помнили случая, когда он заставил бы ждать себя хотя бы пять минут, а не то чтобы час.
Наконец сухая, маленькая фигура Шверера мелькнула мимо швейцара. Не ответив, как обычно, на поклон, не приняв салюта часовых у подъезда, генерал нырнул в распахнутую дверцу лимузина.
Лемке тронул машину. Он не повернул головы, не сделал ни одного лишнего движения. Оставалось двести метров до того места, где Лейпцигерштрассе упирается в площадь. Автомобиль набирал скорость. Франц все не поворачивал головы. Генерал молчал. Лимузин миновал Лейпцигерплатц. Оставались секунды, чтобы решить, в какую из четырех улиц, идущих от Потсдамерплатц, свернуть. Генерал молчал. Франц не поворачивал головы. Сбросить газ и замедлить скорость значило задать безмолвный вопрос генералу. Он не хотел его задавать. Изредка трубя фанфарой, автомобиль промчался мимо насторожённых шуцманов и вонзился в Бельзюштрассе. Слева от генерала мелькнул жёлтый купол маяка в асфальте, и автомобиль углубился в тень Тиргартена. Франц включил большой свет. Стволы деревьев мелькали по сторонам. Почти не замедляя хода, не обращая внимания на красные огни светофоров, Франц вырвался на Шарлоттенбургское шоссе и, не ожидая приказания, резко повернул влево. Автомобиль заскрипел баллонами на повороте и помчался по прямой, как стрела, просеке. На повороте генерала прижало в угол лимузина. Он не издал ни звука. Он радовался тому, что по недоразумению или в силу необъяснимой догадливости, но Курц делал именно то, что хотелось ему самому, – мчался в пространство без определённой цели, с единственным намерением набрать побольше скорости.
Шверер опустил стекло, с удовольствием ловя врывающуюся струю воздуха. Ветер ударил Лемке в затылок. Франц понял это по-своему – генерал хочет воздуха. Сколько угодно! Франц сильнее нажал акселератор. Шуршание баллонов перешло в пронзительный свист.
Мимо неслись уже последние дома Бисмаркштрассе. «Сейчас мы будем на Кайзердамме», – подумал генерал. Но, ворвавшись на площадь Софии-Шарлотты, Лемке сделал двойной зигзаг, чтобы избежать столкновения с ошеломлённым шофёром такси, и резко повернул влево. Они были в узкой Витцлебенштрассе. Вправо осталась площадь. Несколько крутых поворотов, от которых у генерала закружилась голова, и перед ним стрела автомобильной дороги вдоль Кронпринцессинвег. Генерал схватился за фуражку, точно её могло унести ветром. От Ванзее веяло холодом и сыростью. По сторонам стояли деревья Грюневальда, декоративно яркие в свете фар, сливающиеся в две сплошные полосы в бешеном беге машины.
Упрямо не закрывая окна, генерал поднял воротник шинели.
Оставалось несколько сот метров до конечной петли.
– Благодарю, Курц… можно домой.
Лемке сбросил газ. Задние баллоны угрожающе заскрипели на кривой. Генерала опять прижало в угол кабины. Нос автомобиля повернулся к Берлину. Светлое зарево встало над лесом.
Выходя из автомобиля, Шверер сказал.
– Прекрасная поездка, Курц.
– Рад стараться, экселенц. Если позволите, я бы воспользовался машиной, чтобы съездить на часок по своим делам.
Лемке медленно ехал по улице, ища сигнальный глазок телефона общего пользования. Разговор был краток Лемке вышел из будки удовлетворённый. Оглядел улицу. Не было видно даже шупо. В этих кварталах жизнь затихла на несколько часов. Не многие из обитателей фешенебельных квартир сидели сейчас дома около полуночи они разъезжались по клубам и локалям. Только под утро они начнут возвращаться. В эти ночные часы улицы Вестена были пустынны. В арках ворот шупо флиртовали с горничными. Изредка слышались неторопливые шаги ночного сторожа в сапогах, подбитых каучуком. Его шаги не должны были беспокоить хозяев особняков, когда те спят. Быстрым движением проходил луч карманного фонаря по замкам чугунных калиток. Едва слышно звякали ключи в руке, проверяющей запоры.
Лемке миновал линию кольцевой дороги и пересёк Веддинг. Тут тоже было тихо. Но совсем по-другому, чем в Вестене. Шупо здесь уже не шептались в воротах с горничными. Они были настороже – держались парочками на перекрёстках, так, чтобы видны были насквозь сразу две улицы. Веддинг оставался красным даже в коричневом Берлине. Он жил словно на осадном положении.
Лемке пересёк почти весь город и свернул по узкой Унгернштрассе.
Улица дугой огибала темневшие слева деревья Шиллер-парка. Здесь не было уже ни прохожих, ни шупо. Темно и пустынно. На одном из перекрёстков аллей в свете фары появилась фигура одинокого пешехода. Точно не замечая автомобиля, он остановился на мостовой и стал закуривать. Лемке затормозил. Погасил фары. В темноте был слышен стук захлопнувшейся автомобильной дверцы. Автомобиль покатился дальше.
Лемке сунул руку в карман кожаного пальто и достал радиолампу. Он протянул её человеку, сидевшему на заднем сиденье.
– Сдала генераторная, – сказал Лемке. – Надо заменить.
Тот, другой, перегнулся с заднего сиденья за лампой. В слабом свете, падающем от приборов, можно было различить резкие черты лица Зинна.
Он откинул спинку сиденья, отодвинул переборку, отделяющую пассажирское помещение от багажника.
Все делалось быстро и ловко.
– Аккумуляторов хватит? – спросил он через плечо.
– Зарядились на совесть! – В голосе Лемке послышался смешок. – Я катал его превосходительство.
Автомобиль остановился. Зинн включил передатчик. Лемке вышел и закинул провод антенны на ближайшее дерево. Потом вернулся к автомобилю и поднял капот, делая вид, будто копается в моторе. Из-за плотно прикрытых дверец был едва слышен голос Зинна:
– Слушайте, слушайте, говорит передатчик «Свободная Германия».
«Починка мотора» продолжалась уже довольно долго, когда в темноте послышались шаги.
Лемке прислушался. Шаги приближались. Едва успев оборвать и отбросить антенну, Лемке приотворил дверцу и, просунув руку, включил дальний свет. Ослепительный луч прожекторов залил улицу. В яркой полосе показались двое полицейских. Они замахали руками, ослеплённые ярким светом фар.
– Свет! Выключить свет! – крикнул один из них и побежал к машине.
– Что за машина? – спросил он. В его руке сверкнул тоненький луч фонаря, скользнул по Лемке, по машине, по фигуре Зинна и остановился на флажке, бессильно повисшем на тоненькой никелированной штанге. Второй шупо грубо дёрнул маленькое полотнище. Оно затрещало.
– Осторожно, вахмистр, – спокойно сказал Лемке. – Вам придётся сообщить мне свою фамилию, чтобы я мог сослаться на вас, требуя новый флажок.
Вместо ответа полицейский протянул руку:
– Ваши документы!
Но шупо, тот, что с фонарём, уже разглядел военный флажок. Он примирительно спросил:
– Что-нибудь с мотором, дружище?
– Чья машина? – угрюмо повторил его товарищ.
– Его превосходительства генерал-лейтенанта фон Шверера.
Шупо переглянулись и молча, притронувшись к козырькам, продолжали путь.
– Сволочи, сорвали передачу на самой середине! – сказал Зннн.
Лемке долго молчал в раздумье. Потом сказал:
– Что, если попробовать с моего двора? Шум мы заглушим: Рупп будет мыть машину из шланга.
– Придётся попробовать. Нужно во что бы то да стало предупредить о готовящихся погромах.
Лемке включил мотор, и они поехали.
Когда генерал Шверер вернулся домой, фрау Эмма, сдерживая слезы, рассказала ему, что она давно уже заметила пропажу одной из своих драгоценностей. Она никому не сказала об этом, думая, что потеряла её сама. Но с тех пор исчезли ещё две вещи. А сегодня утром она обнаружила кражу нескольких золотых монет, лежавших в шкатулке на туалете.
Генерал кисло поморщился.
– Золото давно изъято из обращения…
– Поэтому я его и хранила!
– Надеюсь, ты никому не говорила об этом?
– Кроме Эрни, никто не знает.
– Напрасно ты впутываешь его в такое дело.
У фрау Шверер сделалось виноватое лицо.
– Я не вижу ничего дурного в том, что Эрни пригласил полицию.
– Они уже были здесь? – нахмурился генерал.
– По крайней мере, все выяснилось: виновата Анни.
– Анни?!
Генерал побагровел. Он не допускал мысли, что его любимица-горничная могла быть виновницей кражи. Дочь его старого фельдфебеля? Почти его воспитанница?! Нет!
– Глупости! Ничего подобного она не могла сделать! – сердито сказал он.
– Эрни сказал, что это доказало.
– Позови её сюда!
Фрау Эмма окончательно смутилась.
– Её нет дома… Её увезли в полицию, – едва слышно проговорила она.
На лбу Шверера вздулась вена.
– Эрнста ко мне!
– Он уехал… с нею…
Воротник душил генерала. Он резко повернуло» и пошёл к себе.
– Но, Конрад, – растерянно крикнула Эмма, – ведь Эрни же знает, что он делает!
Генерал не обернулся.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.