Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

VII

Рузвельт оказался на распутье. Он подвергался значительному давлению слева и справа. Выборы 1934 года в конгресс, когда демократы увеличили свое представительство, показывали, что народ ратифицировал его политику.

В послании новому конгрессу ФДР писал: «Наше население страдает от старых несправедливостей, которые лишь немного изменены прошлыми спорадическими мерами. Несмотря на все наши усилия и все наши разговоры, мы не выпололи пользующихся чрезмерными привилегиями и эффективно не помогли тем, у кого нет привилегий… Однако мы получили ясный мандат… Американцы должны навсегда покончить с той концепцией приобретения богатств, которая в результате чрезмерных прибылей устанавливает несоразмерно полную власть над собственными делами и, к нашему несчастью, над делами общества. Выполняя эту задачу, мы вовсе не стремимся уничтожить честолюбие или разделить наши богатства на равные доли. Мы продолжаем признавать способность одних зарабатывать больше, чем другие. Однако мы утверждаем, что желание индивидуума иметь должное обеспечение, достойный досуг, приличный уровень жизни следует поставить выше, чем страсть к большему богатству и большей власти»³⁰.

Как отмечал один из лидеров Компартии США Г. Грин, «важно и несомненно то, что Рузвельт не только произносил боевые речи, но и действительно двигался влево. Эти шаги Рузвельта делают ему честь. Он стоял перед альтернативой: или уступить давлению «большого бизнеса» и возглавить антирабочее правительство крайней реакции, или пойти навстречу требованиям масс о более эффективных мерах для борьбы с депрессией. Он избрал второе»³¹. Впрочем, у ФДР не было большой свободы выбора: массы властно требовали коренных улучшений.

Американская экономика находилась в депрессии, многие миллионы людей по-прежнему оставались без работы. Гопкинс, руководитель FERA, видел, что принятые им меры помощи, очевидно, недостаточны. Кроме того, как он, так и ФДР считали, что выдача пособий подрывает моральный дух отчаявшихся людей. Им нужны не подачки, а работа.

Зимой 1933/34 года Гопкинс предложил Рузвельту создать Администрацию гражданских работ – CWA (Civil Work Administration). Это была чрезвычайная организация, занявшая свыше 4 млн. безработных. В отличие от программы FERA, деятельность CWA прямо контролировалась правительством.

За небольшой период своего существования – три с половиной месяца – CWA построила или улучшила 500 тыс. миль дорог второго класса, 50 тыс. школьных зданий, построила около 500 аэродромов и т. д. Расходы на нее достигли 1,5 млрд. долл. Гопкинс постоянно подчеркивал, что важна срочность. Когда ему указывали, что необходимо подумать над выбором того или иного объекта, он нетерпеливо прерывал: «Голод – не тема для обсуждений >х Цель CWA – дать работу изголодавшимся людям.

За счет фондов CWA оплачивались свыше 50 тыс. учителей и многие тысячи других работников умственного труда. Критикам Гопкинс отвечал: «Черт возьми! Они тоже должны есть, как и другие!» Нарекания на то, что кормят «бесполезных» интеллигентов, которые и рук-то не хотят запачкать физическим трудом, продолжались. На пресс-конференции Гопкинс высказался подробнее: «Я слышу, как кто-то с усмешкой говорит: «Отремонтируйте все улицы». Это все, о чем они думают: деньги на ремонт улиц. Мне кажется, что в жизни есть не только это. У нас есть проекты составления еврейского словаря. Есть раввины, которым не на что жить, и они значатся в списках получающих помощь. 150 программ касаются чистой науки. Ну и что? Это нужно в жизни. Это важно в жизни. Мы не отступимся ни от одной из этих программ. Пусть смеются, если хотят, над этими работниками умственного труда и специалистами. Я не собираюсь этого делать. Могут сказать: пусть они возьмут лом и лопату и займутся ремонтом улиц, если это нужно городу. Каждая из этих программ исследовательских работ – хорошая программа. Не нам извиняться».

Программы помощи, в основном CWA, зимой 1934 года поддерживали жизнь 20 млн. американцев (считая с семьями). Ф. Уоркер, старый друг ФДР, которого президент послал проверить справедливость обвинений в коррупции в CWA, убедился, что они обоснованны. Но, несмотря на это, он докладывал президенту: «У вас есть все основания гордиться CWA и ее руководителями. Я убежден в том, что она предотвратила один из самых серьезных кризисов в нашей истории. Неприятно говорить о революции, однако я думаю, что над нами по меньшей мере нависла угроза революции».

Против CWA единым фронтом выступили предприниматели, заявившие, что почасовой минимум заработной платы на ее работах – 30 центов – подрывает их дела, а конкуренция CWA становится невыносимой. Многое в этих утверждениях было надуманным, однако давление на Рузвельта оказалось очень сильным. Ближайшие сотрудники президента, в первую очередь Л. Дуглас, указывали, что CWA гарантирует работу. Как вернуть привыкших к «государственной службе» на частные предприятия с улучшением хозяйственной конъюнктуры?

С этими доводами ФДР согласился и в начале весны 1934 года приказал Гопкинсу немедленно ликвидировать CWA. В отличие от других администраторов «нового курса», которые в таких случаях возражали или даже уходили в отставку, Гопкинс безропотно согласился. Свертывание CWA вызвало массовые протесты: в одну неделю Белый дом получил 60 тыс. телеграмм и писем с требованиями продолжить программу. Состоялись многочисленные демонстрации и забастовки. Президент и Гопкинс были непреклонны.

Друзья Гопкинса положительно недоумевали: ведь он сам считал работу в области социального обеспечения чуть ли не делом жизни! Это так, но, по характеристике Дж Дэвиса, Гопкинс «обладал чистотой Франциска Ассизского и хитростью маклера на скачках». Он сделал верную ставку: президент превыше всего ставил послушание и дисциплину. Отныне Гопкинс стал стремительно расти в окружении президента.

ФДР, по-видимому, какое-то время полагал, что операции под руководством Икеса полностью компенсируют прекращение деятельности CWA. Но он очень скоро увидел, что ошибся. Миллионы безработных, перебившиеся в голодную зиму благодаря CWA, с мая вновь оказались без дела и средств к существованию. Нарастало недовольство. Отражением его явился 54-й ежегодный съезд АФТ, который высказался за восстановление общественных работ типа CWA. Это было значительным шагом вперед в развитии американского организованного рабочего движения: раньше оно неизменно было против такого рода государственных программ, чтобы не ухудшать общих условий занятости.

Популярнейший лозунг 1934–1935 годов – принятие федерального закона о социальном страховании. Другое важное требование, имевшее массовую поддержку, – признание «закрытого цеха» и запрещение компанейских союзов. Издевательски используя раздел 7 А NIRA, предприниматели насаждали компанейские союзы. К середине 30-х годов в них состояло до 2,5 млн. человек, что представляло серьезную угрозу профсоюзам. На рассмотрение конгресса поступил законопроект сенатора Вагнера, предусматривающий «закрытый цех». В апреле 1935 года состоялась чрезвычайная конференция, созванная АФТ, в поддержку билля Вагнера. Отмена NIRA Верховным судом сделала принятие его совершенно неотложным.

В напряженной атмосфере громко зазвучали голоса демагогов, рвавшихся к власти и веривших, что вернейший путь к ней – расточать обещания. Самым крупным и влиятельным среди них был X. Лонг. Не преувеличение: тогда Лонг – второй по популярности деятель в США после Рузвельта. Хотя он оказывал помощь ФДР в кампании 1932 года, президент ничем не отплатил ему, напротив, Лонг чувствовал неприязнь Белого дома. Лонг с 1934 года открыл бешеную кампанию против администрации. С трибуны сената он клеймил ФДР как «принца Франклина, рыцаря Нурмахала» (название яхты Асторов, на которой президент иногда отдыхал), презрительно говорил о «лорде Уоллесе-кукурузнике» или «чикагском лесном клопе» Икесе. Лонг выдвинул программу «разделения богатств». Его требования: минимальный доход 2 тыс. долл. на семью, дешевая еда, бесплатное обучение – звучали. Обездоленные жадно внимали. Еще бы! Лонг провозгласил, что каждый человек – «сам себе король».

Союзником Лонга выступил отец Кофлин, который также сожалел о том, что в прошлом поддерживал Рузвельта. В проповедях по радио Кофлин призывал к национализации банков, естественных ресурсов, обеспечению всем приличного жизненного уровня. Что касается Рузвельта, то Кофлин терпеливо разъяснял миллионам своих слушателей: президент в одном ряду с «безбожными капиталистами, евреями, коммунистами, международными банкирами и плутократами». Влияние Кофлина нельзя было недооценивать – в неделю он получал до 80 тыс. писем. Радиослушатели слали и деньги – сыше 500 тыс. долл. в год.

В Калифорнии не покладал рук благожелательный идеалист Ф. Таунсенд. Врач по профессии, он начал с того, что как-то утром выглянул в окно. Три старухи рылись на помойке в поисках еды. Врач стал непристойно ругаться, жена попыталась пристыдить его – соседи услышат. «Пусть! – заорал Таунсенд. – Пусть Всемогущий услышит меня! Я буду кричать, пока не услышит вся страна!» Таунсенд основал движение, которое в считанные недели собрало сотни тысяч сторонников³². Он выдвинул поразительный по простоте проект: каждый гражданин США по достижении 60 лет имеет право на пенсию в 200 долл., но должен истратить ее в течение тридцати дней. Люди получат обеспеченную старость, а страна – платежеспособный спрос. В самом деле, почему нет? К началу 1935 года в США существовало более 2 тыс. «клубов Таунсенда».

Еще в 1932 году Гувер санкционировал расследование комиссией конгресса методов ведения дел на бирже. Он полагал, что отсутствие деловой этики в сделках – одна из причин кризиса. Расследование продолжалось при Рузвельте. Вскрылись потрясающие по цинизму и наглости проделки финансовых королей страны. Выяснилось, например, что в 20-х годах банк Моргана покупал оптом и в розницу лиц, занимавших видное положение. Были названы фамилии К. Кулиджа, Дж Дэвиса, Б. Баруха, У. Мак-Аду, Дж Раскоба, национальных героев генерала Першинга и летчика Ч. Линдберга и, наконец, министра финансов в кабинете Рузвельта У. Вудина. ФДР отнесся философски к разоблачениям, заметив: «Многие из нас до 1929 года совершали поступки, о которых ныне мы не можем и помыслить, наши этические нормы изменились».

Деловой мир по-иному взглянул на расследование. Как отозвался один крупный банкир о Рузвельте, «он коммунист наихудшего сорта… Кто, за исключением коммунистов, может осмелиться подвергнуть расследованию дела г-д Моргана и Меллона?» Слепые реакционеры не видели, что расследования при Рузвельте имели в виду в первую очередь укрепить биржу и американский денежный рынок вообще. Крайне правые заговорили о необходимости остановить Рузвельта. Лидеры республиканцев, деморализованные выборами 1932 и 1934 годов, не могли противопоставить «новому курсу» какие-либо идеи. Бессилие национального комитета партии показывали его пропагандистские публикации. Один из шедевров носил название «Тори, жулики, дохлые коты, шарлатаны, разрушители банков, предатели». Таким оружием не поразить «новый курс».

Оппозиция Рузвельту свила гнездо в руководстве самой демократической партии. В 1934 году была основана Лига американской свободы. Под этим претенциозным названием сплотились старые ненавистники ФДР и новые враги президента. В нее вошли А. Смит, Дж Дэвис, Дж Раскоб, Б. Колби, семья Дюпонов, А. Слоан, У. Надсен (руководитель «Дженерал моторз») и многие другие представители крупнейших монополий. Лига свободы разъясняла, что Рузвельт предал джефферсоновскую демократию, суть которой, в интерпретации лиги, сводилась к защите прав штатов и пресечении чрезмерного расширения прерогатив федерального правительства. Объявленная цель лиги заключалась в том, чтобы научить уважать индивидуальную свободу, собственность, а правительство заставить уважать право частного предпринимательства.

Д. Лоуренс, издатель журнала «Юнайтед Стейтс ньюс», заявил, что основание лиги – «призыв к оружию». А. Смит объявил: «Я стою за возвращение к условиям, которые сделают возможным деловое руководство… Кто такой Икес? Кто такой Уоллес? Кто такой Гопкинс и, во имя всех святых, кто такой Тагвелл и откуда он вылез? Разве Ла Гардиа демократ? Если это так, тогда я – наголо остриженный китаец». Архиреакционеры в демократической партии протянули руку себе подобным в республиканской. Они солидаризировались с заявлением лидера республиканцев в палате представителей Б. Снелла, который открыл: «Цель администрации Рузвельта – не исцеление наших экономических ран, а уничтожение нашей экономической системы… в интересах введения русифицированной формы правления».

Ф. Рузвельт сохранял внешнюю пассивность и спокойствие. Он верил, что преодолеет трудности, включая бунт в собственной партии. «Нет никакого сомнения, что обстановка серьезна, – писал ФДР полковнику Хаузу, – но, когда дойдет до драки, эти парни не смогут спать вместе и, вне всякого сомнения, передерутся между собой». Но пока еще дело дойдет до этого, а Кофлин и Лонг уже вступили в союз. Они определенно договаривались о совместных действиях. В речи 4 марта 1935 г. генерал X. Джонсон просветил национальную аудиторию – «великий демагог из Луизианы и политиканствующий падре» ведут дело к тому, чтобы «американский Гитлер въехал в Вашингтон во главе войск». Он воззвал сплотиться вокруг Рузвельта, ибо «в нем наша единственная надежда».

ФДР, конечно, не дремал: за Лонгом и Кофлином было установлено негласное наблюдение.

Что касается Лиги американской свободы, то далеко не все сильные делового мира разделяли ее ненависть к Рузвельту. «Одна из моих главных задач, – писал Рузвельт в ноябре 1934 года, – не допустить, чтобы банкиры и бизнесмены пошли на самоубийство»³³. Здесь было достаточно терпеливой разъяснительной работы. Она дала плоды. Как понял это М. Перкинс, предприниматель из штата Техас, поспешивший сообщить в журнале «Нэйшн», «капиталистическую систему можно более эффективно уничтожить, поручив ее защиту богачам, чем импортом миллиона «красных» из Москвы для штурма ее… Вся система частной собственности терпит крах как система, неспособная удовлетворить насущные нужды нашего народа».

Рузвельт не уставал просвещать не только словом, но и делом. Некоторые мультимиллионеры имели решающее влияние в ведомствах, проводивших «новый курс». Дж Кеннеди, например, в 1933–1934 годах возглавлял комиссию по ценным бумагам и бирже. Он поставил дело и ушел в отставку. ФДР, однако, не оставил его в покое, предложив возглавить комиссию по делам торгового флота. Кеннеди запротестовал: «Г-н президент! Я только что разделался с председательством в комиссии по ценным бумагам и бирже, делом, обходившимся мне лично в 100 тыс. долл. в год, ибо, будучи в этой должности, я не мог совершать сделки на бирже. Если вам все равно, пусть лямку потянет другой патриот, я же сыт по горло. Ради смены впечатлений мне бы хотелось побыть в обществе жены и девяти детей. Кроме того, на бирже можно заработать кучу денег, я хочу снять свою долю прибыли». Не помогло. ФДР разъяснил биржевику благо службы государству даже ценой личного финансового ущерба. Кеннеди принял новый пост³⁴.

О левых критиках ФДР хладнокровно говорил единомышленникам: «Мы должны приручить этих парней и сделать их полезными для нас»³⁵. Помянутую левизну определяли только и исключительно по ватерпасу Белого дома.

VIII

Но как быть с генералом Д. Макартуром и сенатором X. Лонгом, которых крепко опасался Ф. Рузвельт? На то были основательные причины, особенно на подступах к выборам 1936 года. Начальник штаба армии США Макартур не подавал никаких поводов, чтобы заподозрить его в политических амбициях. Он поставил ССС, гордость «нового курса», скрупулезно выполнил предначертания президента. Но служака, импозантный генерал выглядел в глазах тех политиков, кто тосковал по «порядку», человеком, способным ввести его. Он по праву аристократии крови мог быть на равных с Ф. Рузвельтом – они происходили от общей прабабки американки Сары Белчер. К ней восходила родословная и У. Черчилля.

Итак, Макартур воплощал респектабельность. Но весной 1934 года ему вдруг пришлось защищать репутацию судебным порядком. Публицисты Д. Пирсон и А. Уайт в книге «Вашингтонская карусель» напомнили о том, как Макартур расправился с ветеранами, собравшимися в Вашингтоне в 1932 году. Генерал, писали они, действовал «необоснованно, без какой-либо необходимости, произвольно, зверски», и вообще он человек «с диктаторскими замашками, недисциплинированный, неверный, мятежный». Генерал оценил ущерб своей репутации в 1750 тыс. долл., на каковую сумму вчинил иск писакам. Они как-то сумели разыскать любовницу генерала, с которой он пребывал в ссоре, и уведомили – она выступит свидетельницей на процессе. Макартур отрядил верного адъютанта Д. Эйзенхауэра разыскать озлобленную даму. Эйзенхауэр либо не проявил должной расторопности, либо ее хорошо спрятали. Макартур отказался от иска, но пришлось все же откупиться от несостоявшейся свидетельницы.

Надо думать, в Белом доме немало посмеялись над огненными страстями генерала, давно разменявшего шестой десяток. При этом наверняка отметили, что бравый военный теряет голову от крошечных волевых женщин. Тут Макартур вступил в резкий конфликт с Рузвельтом по поводу строительства армии. Начальник штаба находил, что США далеко не делают нужного. Тосковавшие по милитаризму горой стояли за Макартура. Во время одного из объяснений в Белом доме генерал вспылил и бросил в лицо президенту: «Когда мы проиграем следующую войну и американский юноша с вражеским штыком в животе и ногой врага на хрипящей глотке выплюнет последнее проклятие, я хочу, чтобы он назвал Рузвельта, но не Макартура!» Побагровевший Рузвельт крикнул: «Не сметь так говорить с президентом!» Макартур понял, что его служба окончена, и на месте предложил свою отставку.

Не так рассудил ФДР. К концу 1934 года истекал четырехлетний срок пребывания Макартура в должности начальника штаба армии. Он уходил в отставку, а там генерала уже поджидали крайне правые и очень богатые противники Рузвельта. Они могли без труда выдвинуть обиженного военачальника в президенты или подтолкнуть его на какие-нибудь действия. ФДР по-доброму решил не отрывать генерала от любимого дела. С уходом в отставку он получил назначение на Филиппины – начальником американской военной миссии, строить по своему разумению местную армию. Перед отъездом Рузвельт вручил ему медаль за отличную службу и с большим чувством просил: «Дуглас, если грянет война, не жди приказа вернуться на родину! Добирайся до США на чем угодно! Я хочу, чтобы ты командовал моими армиями!»³⁶

В середине 1935 года обласканный и бормочущий проклятия Макартур отбыл на Филиппины. Там, вдали от Вашингтона, он утешился, главная забота – ублажать женщину примерно на тридцать лет моложе. С ней, американкой, он познакомился удивительно своевременно – на пароходе, увозившем расстроенного генерала к новому месту службы. Она была богата, во вкусе Макартура – доходила ему чуть выше пояса, обладала стальными нервами. На ней он не замедлил жениться.

Устроилось, хотя и неприятным образом, опасное дело с X. Лонгом. К середине 1935 года сенатор от Луизианы осатанел. Его нападки на администрацию приобрели безобразный характер, но иные речи безудержно говорливого сенатора собирали миллионов по двадцать пять радиослушателей. Наверняка немало из них уже прикидывали, сколько получат на душу при «разделении богатств». Страна покрывалась сетью клубов под этим прельстительным названием, а от них до основания национальной политической организации – рукой подать.

В Луизиане Лонг затеял сомнительные по критериям Рузвельта эксперименты, пуская федеральные средства на социально-демагогические проекты. Он определенно примеривался приспособить «новый курс» в масштабах штата к собственным целям. В основательном американском исследовании Т. Вильямса о Лонге сказано: «Рузвельт никогда не отзывался с похвалой о политическом искусстве Лонга. Но президент видел ловкость своего соперника и в избранном кружке признавал, что боится его. Как-то весной 1935 года, обсуждая с самыми ближайшими советниками расширение влияния Лонга, Рузвельт потряс их сообщением: возможно, ему придется выдать за свои некоторые идеи Лонга, чтобы, как он выразился, «похитить громы и молнии Лонга». Правда, президент еще не был настолько напуган, чтобы пойти на это, и никогда бы этого не сделал, если бы смог изыскать какой-нибудь способ уничтожить Лонга. Весной и летом он все больше раздумывал над тем, к каким методам обратиться».

По наущению ФДР федеральные ведомства как могли досаждали Лонгу в собственном штате, парализуя его начинания. Открытая травля сенатора шла псами с федеральной псарни под улюлюканье загонщиков – расторопных газетчиков. Лонг не замедлил объясниться никак не меньше, чем с трибуны Капитолия. 5 августа 1935 г. в речи в сенате он огласил стенограмму сборища его противников, сговорившихся не допустить его переизбрания в 1936 году. Некоторые участники были названы по имени. Заговорщики сошлись во мнении, что против Лонга нужно использовать отнюдь не политические средства, а попросту прикончить его. Некто сказал: «Я не сомневаюсь, что Рузвельт простит любого, кто убьет Лонга». Договорились, что кинут жребий, кому убивать, что нужно сделать на месте – в штате Луизиана. Сенаторы выслушали речь Лонга без комментариев.

Лонг метил куда выше, чем в сенат. К выборам 1936 года он готовил новую партию «разделения богатств». Сам Лонг или назначенный им кандидат будет претендовать на избрание президентом. Он не верил в успех, но раскол голосов на выборах приведет к победе республиканцев. Те не смогут маневрировать, как ФДР, и в 1940 году победа Лонга обеспечена! Дж Фарли провел секретное исследование возможностей Лонга. Результат оказался страшным – Лонг или его кандидат на выборах 1936 года соберет до 6 млн. голосов. А если больше? Сам Лонг, сокрушавшийся по поводу предстоявших затрат, изумился – к нему тайком явились ходоки от ряда крупных банков и монополий. Они предложили 2 млн. долл., а если нужно, то и больше, чтобы свалить ФДР. Лонг напомнил, что он «радикальнее» Рузвельта; а «мы и не за тебя», – отрезали тайные посетители. Он согласился взять деньги.

Вечером 8 сентября 1935 г. Лонг приехал в резиденцию губернатора Луизианы в город Батон-Руж В коридоре к нему стремительно подошел молодой человек, выхватил крошечный пистолет и выстрелил. Только одна пуля и поразила Лонга, на покушавшегося набросились охранники, он сделал еще выстрел – и дрянной пистолет заклинило. Его же изрешетили на месте – на трупе насчитали свыше 60 ранений. Сенатора, не перестававшего причитать: «Почему он стрелял в меня, кто он», – доставили в больницу. Неопытный хирург не смог сделать операцию. Смерть.

Установили личность убийцы – 29-летний, очень интеллигентный местный врач К. Вайс. О мотивах убийства можно только гадать, никто, включая близких, ничего не знал. Несколько спустя появилась версия, что Вайс не стрелял, а Лонга прикончил охранник Кто знает! Расследование не проводилось.

За несколько дней до смерти Лонг закончил книгу «Мои первые дни в Белом доме», в которой описывал, как будет править. Она вышла сразу после его убийства. Он, оказывается, намеревался учредить «федеральную корпорацию разделения наших богатств», ввести уравниловку и пр., а правительство составить по принципу «кабинет талантов». Место морского министра Лонг резервировал за знатоком флота – Франклином Рузвельтом³⁷.

Известие об убийстве Лонга пришло к президенту во время завтрака в Белом доме. Он сидел за столом с «отцом» Кофлином и Дж Кеннеди, через которого пытался воздействовать на исступленного радиопопа. Президент выразил ужас, большой ужас по поводу насильственной смерти. Кофлин остекленевшими глазами уставился на президента, со скорбной миной пережевывавшего бекон с яйцами.