Текст книги "Эротоманка. Все о любви"

 
Мужика добуду сама
Природа о том позаботится,
потому что мужик не бездна ума,
и сама я – не богородица.
 
 
Он разочарован во всем, не малолетка,
но его легко охмурить,
достаточно горькой таблеткой
раз его развеселить.
 
 
Он даже в генах надеется, ждет,
все они, совки, такие…
Пусть отсидел, не везло, не везет,
Мурманск, увы, не Киев.
 
 
Шарманочка, девочка,
ветерочек на ветру,
Ты – мне, я – тебе сказала.
А хочется очень мало:
к бутерброду – икру.
 

Двое в ванне

 
Между нами струя,
она горяча, она, бодря,
раздвигает лепестки,
а ты  индивид  еще тот.
И  не скажу, что  урод,
полмысли  висок не пробьет.
Ванна  одна
на двоих,
не вспоминай, не надо,
и не кроши мне в рот
ломтики шоколада.
Губ виток не лепи
нежным страстным овалом —
просто за плечи возьми
и удиви диким шквалом.
 

 
Две головы
торчат из подушек.
фрикции – все что нужно,
спираль смертельных искусств —
экзотика страстнейшего из моментов
прелюдия буйных чувств.
 

 
Расставание обязательно?
– Да-да-да!
останусь возле метро,
в толпе забуду,
духи выветрятся,
как последние последние слова.
Силюсь вспомнить —
заколку над ухом,
доращу эту прядь,
помню, губами кромсал.
и нежно шептал
«блядь… моя личная блядь».
 

 
Только меня не вплетай в очертанье
консервной банки с окурками на подоконнике.
Остановись, не читай взахлеб
о Бовари и любовнике.
И свой кулак над бигудями не заноси —
встань на колени – тряси и проси: «Прости!»
Не кино у нас, не серятина,
не извечная ревность, пошлятина,
смешанная с патологией бить подвздох,
лишь бы стон, лишь бы крик среди крох
и трухи.
Не любовники, а старики.
 

Адамово яблоко

 
Самое главное – нравиться себе.
Три свечи,
и в горячих струях пряди волос —
И тонкое – тонкое такое —
То что – из уголков губ:
Уйди – да – да —да —
разве ты не услышал —
Пальцы твои
Ищут адамово яблоко —
Но шея моя хрупка.
Она девичья,
увы, она девичья.
Это значит —
Умру за тебя.
Верь: обыкновение приземляться
На ровное плато любви
Нет агрессии чувств —
Маятнику не раскачаться.
По стенке —
Пожалуйста, тихо —
На цыпочках
Выйди вон из моей спальни,
плисс!
Дам сто на такси.
 

 
Зомби?
Они всюду,
шатаются на ветру,
саечками трясут и подолами,
тянут ру —
ки:
– Дай на «попить ребенку».
Зомби?
Напирают на площадях,
радиус круга сближает.
Им плевать: депутату – в дых
и мэра они обижают.
Зомби не мрут, как бомжи без воды,
им горячей воды не надо,
зато на луну погляди и налей
пенистого лимонада.
у зомби рок – феромонов порок —
что не живет – воняет
зомби – тоже умелый игрок —
метко по зобам стреляет.
Я в зомби тебя возьму,
я галстук умею круто —
в щеку – чмок,
в зубы – пирог,
и на постель – минута.
 

 
Молодое лицо – суть само бытиё
световое пятно вне мает,
ослепительное пленяет,
и без разницы – чье.
 
 
Не касайся, помедли, не тронь его грим,
слезы, ненависть, отчужденность,
 Не  касайся   его влюбленность,
это больно, когда – горим.
 

 
Зеркало – смерть
Зазеркальный двойник
смотрит с осколков,
и множится лик.
 
 
Трещины – очи,
и шрам на бровях,
сеча средь ночи,
и пляс на углях.
 
 
Грохот – смертельный?
О нет – только тишь,
жгучий метельный
узор – не схитришь.
 
 
Но – не его!
Меня – избери!
Крови с лихвой —
на осколках внутри.
 

 
Говоришь, что не знаешь, кого из двух?
Но представь, если б вдруг умерла,
с кем бы, где бы твой легкий дух
распростер два незримых крыла?
Через время и через мглу
тенью встала во чьем бы углу?
 

 
Говори – говори – говори-
не люблю – не люблю – не люблю —
говори – говори – не рубли —
говори – ненавижу – гублю —
говори – убивай – повторяй-
не люблю – о великое «не»! —
говори всем назло – и теряй —
то, что дорого было втройне —
говори – повторяй – что «не…»
Говори – говори – ухожу —
повторяй на одной струне:
не люблю – никого не люблю —
никого не – на – вижу
– не…
 

 
Не пройдем просто так —
останется где-то
след заметный едва —
деформация света.
 
 
В амплитуде волны
световой отразится,
как сливались друг с другом
прекрасные лица.
 
 
Как любили друг друга,
молчали в печали,
как кричали и злобно
зубами стучали.
 

Солнечное сплетение

 
Дом вечных чопорных трезвенников,
царство холодных плеяд,
где женщины и мужчины
в разных комнатах спят.
 
 
В разных ужимках чувственный
серебряный апофеоз,
блатная шлягерность мата,
плевки лепестковые роз.
 
 
Помимо желания силы,
бурлящей в пульсарах вен,
дозволены вытяжки лживых
опошленных кинолент.
 
 
Застынет владычица чада
с горячею чашкой в руке,
детеныш чужой – награда
без  мамочки вдалеке.
 
 
В предчувствие грешных объятий,
водоворота чувств
мохнатые руки по локти,
глаза – испанский искус.
 
 
Ты только прислушайся —
Солнце с чем сплетено? Зачем?
С неадекватным порывом
Кеплера теорем.
 
 
Солнечное сплетение —
именно там этот бред
сплетаться, соединяться
с брызгами смачных комет.
 
 
Мир низведен и опущен
до божественных пят,
где адский ощерился цербер,
и  слуги  ада   велят:
 
 
Рви  и кромсай  на  части,
до атомов изничтожь
негу запретных объятий,
страсти подопытной дрожь.
 

 
Привяжи его в дурдоме,
сухожилия стяни,
сульфазин положен в коме —
глубже в самый нерв воткни.
И вбивай его по уши
в бред зачиханных палат,
где микроб дырявит души,
где могиле каждый рад.
Где за окнами не холод.
Вечный ад  и ни костра.
Там глаза торчат из бород,
кромка лезвия остра.
Приноравлия тело к суете
больничных душ,
не влачи халат в полоску —
для химчистки он не дюж.
В нем таится трудоголик —
кости источила моль,
он для мамы – алкоголик,
для подруги страстной – боль.
Он не мог, и он не может —
бил по члену кулаком —
он втирал в него, быть может, —
нечто жгучее притом.
Ах, прелестница из «Плейбой»,
он затер твой рот до дыр
и познал, что значит плейбос
перед личиком твоим.
Вам вдвоем из мрака б выбресть
и, журнальчик схороня,
под подушкой сонной
вместе, расстояния кляня.
 

 
У тебя, олуха,
дно портмоне пустое, в проездных билетах —
Я бы сказала при случае:
– Сожги, дорогой, все это.
Выжги из памяти желудка
соляной кислотой —
все, чем питались наскоро
у таиландки одной.
Вонь свиданий
без жалости и рассудка,
добился – вместо прогулок
под жопой немытая утка.
Свяжут узлом санитары,
и наизнанку – зад,
но смотрят зрачки без отрыва,
туда, где в огне автострад —
волосы, черные крылья
над кабриолетом летят.
 

 
Не плоди разговорное вирго —
говори, словно в раз последний,
отрицай – словно злато – пробирка —
разумей – информация – сплетни.
 
 
И не в дождь уходить – а при солнце —
от сокрытых слез отравиться.
А всерьез отравиться – позорце —
не травить эти гнусные лица.
 

Стоп – кадр

 
Казалось, так просто – зрачок объектива,
уловит прыжок электрички с моста.
Двенадцать мгновений – полет после взрыва,
Двенадцать стоп-кадров – для гранки листа.
 
 
Мгновенья, секунды… Но что-то есть мельче…
И каждый стоп-кадр, на стоп-кадры дробя,
готовит судьба торт огромный для встречи
живущих летящих мгновений – тебя.
 

 
Черное.
Не остывающий ноль планеты,
триединство со Всем.
Это – черная соль,
нервы и сила троллей,
ушедших в музыку и юдоль.
 
 
Удаль скакать по веткам
право каждого —
в крови,
в первых зачаточных клетках,
замешанных на Любви.
 
 
Это – IQ вне Разума —
первооткрыватели очага,
музыки, поцелуев и танца —
изобретатели рукопожатий
и кулака.
 
 
Без этого —
провал в памяти,
зигзаг в толпу недокрыс.
Это – пра-пра-пра-бабушек каждого,
лунный шаг на карниз.
 

 
Качнулось небо высоко над нами…
Уже не легкими – а жабрами дыша,
уже не ребрами – а сорока руками
притянется к душе душа.
 
 
Нет тела у любви, и все небезобразно.
Хочу быть каждой клеточкой твоей,
вне времени блуждать и путать ежечасно
эпоху гениев с эпохой дикарей.
 

 
Не будите. Пусть нежится ветер
на больной узкогубой листве,
и некруто хоронятся плечи
в черных кочках и травах.
Чуть свет.
 
 
И припухли осиные гнезда,
и роса дозревает в кустах.
И запуталась таволга в звездах.
И запутались руки в руках.
 

 
Каким бы не был мой удел —
ты не отъелся – похудел
великолепным догом,
в ошейнике нестрогом.
 

 
– 1 —
 
 
– Девочка – припевочка,
где твой мальчик —с – пальчик?
Сарафан узорчатый,
ленты, бусы – в ларчик!
Ларчик – на замок!
 
 
– Ни за что не буду я!
Никогда не стану я!
Никогда не выйду я!
Мама, прогони!
Мальчик —с —пальчик маленький,
воротник да валенки!
Батя, прогони!
Ходит, словно кошка,
веером гармошка!
Эй!
Ноту не тяни!
 
 
Мальчик с пальчик умненький
в белых стразах туфельки
к марту подарил,
а мамаше – просто, ах! —
блузку в золотых цветах,
а папаше – штоф
улыбался чтоб!
 
 
– Батя тоже маленький,
зато – цветик аленький,
зато – ласков глаз,
зато – голос – бас!
 

Мери

 
На больное место
не коли цветок,
выйдешь из подъезда —
под коленкой ток.
 
 
Снова твою Мэри
повели в кусты,
среди жарких прерий
стал ненужным ты.
 
 
Был бы ты ковбоем —
закрутил лассо!
Развернул бы с боем
жизни колесо!
 
 
Мери, Мери, Мери,
милая твоя…
Среди жарких прерий
минус бытия.
 

 
Не надо ножом бороздить
внутри черепа,
не надо мили считать, бубнить
если не видно берега.
Не надо выть, если ты не шакал,
захлопни рот, если жуток вокал.
 

 
Мерси, о розовая мисс
не ради драк, но ради мрака,
объял мой май сердечный криз,
как маленький кокос макака.
 
 
Не верь мне, розовая мисс!
 
 
В моем дыхании пиявки,
последний шаг мой – на карниз.
(О только б не забыть про плавки!)
Ты плачешь, маленькая мисс?
 
 
Пассаты! О, веселый май!
И только б снизойти до точек,
до разных там сынков и дочек.
Да сгину я! Да выйду из!
Но только в дверь – не на карниз!
 
 
Ты рядом, маленькая мисс?
 

 
Приходит…
У нее пьяные глаза,
слишком высокий хохот,
неуменье курить,
и финал всего —
отпущенье грехов:
– Прости…
Нежелание оболочки
деньги считать
сколько осталось и сколько дадут.
 

 
Проститутки не любят своего ремесла
но не скажут о том никогда…
Шмотки, таинства, хохот в «Тайоте»,
шпильки топчут хрусталь…
Под лиловым желанием
ничего не грустит…
 
 
И единую плоть раздирая на ляжки,
ступни,
под бичом, под смычком,
под садистом —
на берегу…
(«перекошенный лик свой не берегу»)…
Рыло наперекосяк…
Ну, скажи, отчего это так,
та, стокгольмская, с этой схожи,
задумчиво глядя на морской песок?
 

 
Скандинавские мужчины —
белые боги, датские должники,
сила и снег, скалы и льдины,
белые доги, прильнувшие к ласке руки.
 
 
В вибрации каждый изнеженный королевский мускул,
в огне синеглазой страсти дыбом кожа и шерсть,
словам не хватает вдоха, рукам не хватает музыки,
трезубцы молнийных жестов
 расплавят  декабрьскую  жесть.
 

Свинг

 
Хватит партнеров считать,
заведя записные книжки…
Никогда не тревожь слово блядь —
просто  требуй  без передышки.
Сучка? – Даром душу бери,
читая тело, долой два ногтя.
Не ангелы рядом – одни упыри —
до вывиха таза и локтя.
 

 
Я сосу большой палец —
значит я делаю это?
Я не ссу мимо —
значит  я способна на оргазм?
Объясните, пацаны,
смысл фригидной заварушки
(имеется в виду свингер)
ччерт, не сфинктер, – миазм?
Отъебите, но
объясните —
я пригожусь в этой комнате —
где не бегемоты, но тоже
толстожопые существа
свиваются в чувствах.
Постарайтесь и вспомните:
Я  всем  заплатила,
но никому не дала.
 

 
Мужчина спросит прежде всего:
– Брюнетка или блондинка?
А больше не надо ему ничего —
лишь бы не кретинка.
 

 
Падонки, останемся падонками,
будем любить, что дается,
ненавидеть шлюшек —
Они не в нашем фотошопе,
завтра их перетопчут шины
раздолбаных кабриолетов
но мы с вами —
посмеемся над ними —
с тротуаров…
Дуры… Дуры…
разве можно в зрачки-с
сссссс…
 

 
Девошка, пошему ты не гордая,
пошему  ты не крутишь  пальчиком  у виска,
пошему  ты за денежку
сунешь в щечки
и матерно
убегаешь, протертая,
словно стелька носка.
 

Москва для Магадана

 
у чувихи белогривой
золотится мех в подмышке
ты убавь его, стервоза
к мутной шерсти липнет зрак.
 
 
не тяни в ладонь свинчатку
припечатав ликом стебли
дворник тоже косоглазый
у него киргиз в крови
 
 
но тебя нехай, не купит
изнасиловать в подъезде
потому что – тоже русский
за границей – все свои.
 
 
породнив мурло гиены
с легкой поступью вассала
из-под ленты туалетной
до угла сметет метлой
 
 
вашу нежность, вашу полночь
и чреватость чар проклятых
он пристроиться бы третьим
рад бы – если б не с утра.
 
 
спи, папаша волоокий
дрезден – джупель – группен старый
откушон, когда насильно,
и нехай, за то помри…
 
 
златый луч метет в подъезде
две заколки зырят ярко
а жена его, кухарка,
шаурмой заедет в фас.
 

 
пасущие овец в москве
сдирая под кремлем с ягнят каракуль
сочтут за трудность препинания —
терпеть свидания
в кабинках лифтовых
терзая бездны пах
парить в сквозном паденье
лепешку и кирдык
сумятицу бантов —
 и всмятку, (блин!) —
 стоп – кнопку.
 

 
и шаурма пылала в стразах
жиров и каплями алмазов
она сочилась в рожи, глотки,
сводила медленно с ума.
 
 
и кто бы знал, что в жир окальный
они плевали ради – духа,
чтоб изнывала от присухи
тестопельменная москва.
 
 
танцуй, отродье, жми бедрАми
беляш втетерь им: « жрите, жрите» —
и не вопя о тонзиллите
свивайтесь грязью на плацу
 
 
из сыктывкара схлынут люди
и челядь унавозит скверы,
смывайся, проблядь, – людоеды
опять наехали в москву.
 

 
ради облегченья —
сэкономить
и тысячу в клозетах не менять —
ликуйте, гражданин,
держи курносо пенис —
вам могут и задаром
сегодня откачать,
ликуйте, гражданин,
что на скамьях нет места,
а значит, мир свободен —
в ментуре выходной
ликуй и рыж, и черен —
москва для магадана —
кто скажет, нет – получит
под синь фингал большой.
 

 
В Трансильвании вампиры.
А у нас кто?
Премоляры с кровью,
в струях плащ-пальто.
Но отдашь последнее
За морковь и лук.
– Ышо  пукупайте —
И торчок из брюк.
 

 
Адье, приехали: аллах.
Не аллилуйя – дым на швах.
Стянули чебурек, но плохо,
Не Сумгаит, но суматоха.
Бегут – орут – кричат:
– Ворье!
Цени отечество свое.
Гвоздем свиное чмо к стене —
Вся Москоу кипит в огне.
 

Бренди, брейк у «Бригантины»

 
Бренди, брейк у «Бригантины»
закрывайтесь, магазины,
в третьем раунде по трупу,
рассекретили сексгруппу,
растревожили ментуру
на высокую фигуру.
Брили брыли,
гриль жевали,
поддавали на педали,
материли сонных лявр,
из черпульки канделябр
добывали, благо – злато,
(Да сама же виновата!)
 
 
Если сосчитать до вышки,
в мире б каждому – по крышке,
если б сосчитать до двух —
третий испустил бы дух.
И трансмиссии по трассам,
и эксцессы по матрасам.
Этой крови, крови, крови,
нынче больше, чем моркови.
Авто-мото-вело – спорт,
и летит вишневый торт
прямо в морду лиходею,
или папику – злодею.
 
 
Плача по немому Чарли,
жирные плодятся черви,
и червонной даме – в дых,
чтоб, поменьше их, зассых.
Выпускали Вову, шиза,
показать кусок стриптиза.
Вова греб шелка с бюстов
и один среди миров
трахал девочек – кассирок
посреди стекла пробирок,
и качался вовин чих
на прическах лунных их.
 

 
Пончики, слоенчики!
Коо – пера – тив!
Разменяй лимончики!
Глянь – насколь красив!
 
 
Бабки – суки – денежки,
чертовы рубли,
никуда не денешь их,
шлюхи, корабли.
 
 
Не криви, путана,
рыло от понча,
утром встанешь рано —
в джеме вся парча.
 
 
Не желаешь выпить —
слово не скажи —
можно зубки выбить
об мои ножи.
 
 
Пончики, слоенчики,
подходи, гражданка,
Пончики слоенчики,
по пять рэ не жалко!
 

 
Тварь отравлена молекулами спирта.
В этот миг ей одно бы: обнять унитаз,
где из рвоты мигает глаз
под тенями унылого флирта.
Твари плохо… У твари кайф
и балдеж посреди туалета,
словно снова проснулось лето,
словно всюду балдежный лайф.
И лежит примадонна в луже,
истекающей из сантехник,
наверху  остыл жирный ужин,
и брюнет матом кроет верхних,
кто похитил его халяву,
пришибалу и знойную соску,
его девочку в синю полоску,
рас – куд – ря – вую.
 

 
Густое до поддатого мужчины
задуло все ночные фонари
и выпорхнула пери из машины,
казалось не одна, а сразу три.
 
 
О пери, неразгаданная птица,
она парила сквозь огни витрин,
так хохотала, наглая девица,
что перья выползали из перин.
 

 
Захлопни глаза – овалы,
на конус лица не вой,
по нам не скучали подвалы,
каждый подъезд – твой!
И в ребра дверей ноздреватых,
и в хари ушастых дверей
летели хвосты рогатых,
толкались ужимки теней.
А пыли-то! Боже, не моют!
Махровым стал каждый овал,
пролеты подъездные скроют,
чьей золушке справили бал.
 

У счастья такое свойство

 
Убывают улыбки с вечера
но печальнее и доверчивей,
как сверчки: тише, тише, вернее,
и печальнее и добрее.
Как никто никогда,
как с водой вода,
как огонь с огнем —
мы вдвоем.
То ли дождь в тебе,
то ли дождь во мне,
То ли где-то дрожь
прямо по судьбе.
 

 
В полете губ, молчания, огня
ты из меня
вытесывал меня.
Кромсал и бил упрямо на куски:
то взгляд не тот,
то плечи не гибки.
А я не получалась и ждала
в твоих зрачках спокойного тепла.
А ты – ревнив, честолюбив и зол.
Не получилась – снова расколол!
Ну, что сидишь в осколках и кусках?
Еще разок! Безумие в глазах…
Попробуй заново!
Ну, вот я – твой монстр,
твое чудовище —
мой рог высокий остр.
Клыками этими и кобру прокусить
спокойно можно,
и быка убить.
Ну, что стоишь, испуган, бел как мел?
Не спорь! Не спорь!
Такую ты хотел.
 

 
Каждой твари бы – по паре
кувыркаться по траве,
Валентину бы – по Вале,
Совуну бы – по сове!
По медведю – медведицам,
по невесте – женихам,
чтобы длился взгляд по лицам,
как по встречным зеркалам!
 

 
У счастья такое свойство —
всегда быть внезапным.
Лишь после чуткого «вдруг» —
случается счастье.
Вдруг – и в охапку сирень!
Вдруг – и «Вам телеграмма!»
Вдруг – и проклюнулся день
сквозь шторку, светло и упрямо.
У счастья свойство такое:
жить меньше быстрого мига.
Как мысль, что в руках не букет —
агония веток.
Как скорость прочтенья строки:
«Прощай, не приеду».
Как высверк далекой руки,
как волны по легкому следу.
У счастья свойство такое:
вспомниться вдруг, сверкнуть,
капелькой ясной с мизинца
в волны морские скользнуть.
 

 
Замри, как лилия в предчувствии шмеля,
отдай лучам – зрачки, ресницы – дуновению,
сплетает струи трав вечерняя земля
закат подобен страсти пробуждению.
 
 
Вонзая дрожь души в корней кровавый тлен,
впивая, наполняя, содрогая, —
как яростна атака рта, колен,
бесцеремонно бедра – раздвигая.
 
 
И не противься ужасу тоски,
когда закончится безумная атака, —
в росе и в семени и ноги, и виски,
и звездный свет, струящийся из мрака.
 

Даная

 
Золотой луч разобьется об солнечные колени —
лист медленно – медленно падает – синтез и завязей шок
не мальва в разрезе – рукам приходится разглаживать —
пленительный и упругий запоминать объем
 
 
в нем есть все для цепных реакций
от рук в нем рождаются руки, от глаз – глаза и глаза —
и это необратимо – не перекрутишь ролик —
на языке таблетка… поздно: не пей
 

Жрицы Исиды

 
Жрицы Исиды знают,
какие эфиры в сгибы локтя втереть,
Чтобы танцами навеять грезы
об оазисах и водопадах среди пустынь.
О гвоздичных садах и лотосных заводях,
о чаше с вином на привале после долгого пути.
 

 
Тия, сладчайшая амбра души,
Ароматом роз и руты  лотос   любви  умастившая,
Дыханьем горячим и шаловливым подбородком
К нему прикоснуться дозволила.
Закрой очи пухом ресниц, не подглядывай —
бутон жениха готов, трепеща,
вонзиться в лотос божественный,
ввергнуть в блаженство
чашу, лишь лепестками прикрытую.
 

 
О, запах любимой!
Он сводил его с ума. Он снился ему. Она пахла высокогорным снегом, падающими звездами и эдельвейсами.
 Он обнюхал ее во всех местах.
Но другого запаха не ощутил, словно она действительно была ангелом, который всю ночь провел в горах.
Она позволяла целовать в губы, плечи, ноги, между ног
.Он униженно покусывал крохотные пальцы на ногах, обсасывая жадно каждый из них. Он раскрыл губами ее раковину и, отыскав на дне жемчужину, долго разогревал дыханием, пока не обманывался, что Венера медленно и неизбежно все же пробудилась в ней.
 

 
Первый раз он взял меня,
как ученицу, глупую гордячку, надменную,
пробудил таинственным огнем,
который распространился от кончиков его холеных пальцев
по жилам, до висков и далее, испепеляя мозг.
Молнийной вспышкой вдруг выплыли со дна памяти
фрагменты страсти и тоски,
тот бред, который с рождения скрывался во мне.
Мои ноздри затрепетали, различая несуществующие в природе восхитительные и вместе с тем отвратительные запахи.
Этот невообразимый букет сводил меня с ума, пугал, чаровал.
Тени исчезли, уступив место невероятным спектрам.
Я умирала от желания, молила в душе: «Скорей, скорей!»
Но магия не терпит суеты.
 

из эротического романа «Круг Люцифера»