Текст книги "Эротоманка. Все о любви"

Вечная Мерзлота

 
Нетронутый тоннами томных движений
на стиснутых улочках выстелен снег,
ни следа, ни пятнышка – только скольженье
последней снежинки заблудшей во сне.
 
 
Чу, шорох! Лишь за полночь – некто очнется,
как дух из кувшина клубится, парит,
и каждая лампа сияньем зальется,
и даже разбитые вдрызг фонари.
 
 
И легкой ступней чуть касаясь сугробов,
прозрачной улыбкой как чаша полна,
объявится девочкой злой, белобровой,
печальным недугом бледна и больна.
 
 
К ребенку босому дома тянут руки,
но злюка засыплет колючки в окно,
и в память всесильной и вечной отлуки
стекло покрывает слепое бельмо.
 
 
Не смей подойти к замурованной дочке.
Ей сызмальства свет белых вьюг – молоком.
Зима своей крошке мир в царство пророчит,
и мозг ее с сердцем людским не знаком.
 

 
Как же мчалась ты, лихая чудо-баба
на своих гневливых скакунах
мимо робких слов и робких взглядов
в наших полудремах – полуснах.
 
 
Как пугались мы свободной страсти
выломить окно в чужой уют,
где желанья выданы за счастье,
а мечту слезами выдают.
 
 
Все прочней круг рук, чем ты свирепей,
ближе очи, вою вопреки.
Нежностью неистовою крепим
тихие и тайные грехи.
 

Фокусник

 
Вытянет лицо
медленное «О»,
горло и кольцо,
горло и дрянцо.
Тянет  серпантин,
золотой чубук,
фокусник, постой,
оглянись вокруг!
Пара макасин,
желтый апельсин,
трое голубей,
миллион рублей.
Что же ты, куда?
На руках – руда,
алая руда
рвется и болит,
стонет и грустит.
Это – ради вас,
ради смеха глаз,
чтобы хохот гнул,
чтобы в зале – гул!
 

 
Спеши – там звали,
там – шорох, шаль.
Вот – заплясали,
вот – ворожат.
И карты тлеют
И прядь стригут,
и пальцы млеют
И льнут и лгут.
Пророчат снова
болезнь, беду,
несчастье, новость
и суету.
Орех расколешь —
застынет кровь
Но вдруг подковкой
взметнется бровь.
Всего-то малость!
Бери, бери!
Что там осталось —
договори!
 

 
Лилипуты! Лилипуты!
Нет ли где билетов лишних?
– Лилипуты! Лилипуты!
Как заманчивы афиши!
Там, на цирковой арене —
– Развлеченье!
– Удивленье!
– Там та-кое представленье!
 
 
Там красивой раскрашенной куколкой,
ослепительно и грешно,
улыбалось  нам из-под купола
детство, страха ему не дано.
 
 
Мы смеялись – там клоуны прыгали,
нам на радость глотали огни,
кувыркались  и ножками  дрыгали,
как  беспечные  дети  они.
 
 
Перед сном примадонне – старушечке
и малютке – жонглеру никак
не распутать парик игрушечный,
не отгладить дурацкий колпак.
 

Жестокие романсы

 
Ах, сударушка,
белых лилий лик,
ах, сударушка,
темных вишен глаз,
на густом песце
серег сердолик,
на перстах
огонечек – алмаз.
 
 
Ты куда пошла
в красных сапожках?
Какова жара —
тает снег в следах,
тает снег в горсти,
тает на лету,
далеко ушла, —
за версту…
 
 
Входит в избу – ух! —
снежный пар – столбом!
А навстречу – друг, —
в руки лбом.
Ты, сударушка,
поспеши, поспешай,
вьюга, след ее
замети, заметай…
 
 
Слышишь: кто-то след
у ворот потерял,
а в руках его
нож – коновал.
Стой, сударушка,
не ходи, не спеши,
встань за печкою,
не гляди, не дыши.
 
 
Входит муж – гора,
входит муж с ружьем,
а навстречу друг
с кистенем.
Помолчи, забудь,
крик свой удави,
оба разом упали в крови…
 
 
Другом муж убит,
мужем друг забит,
Дома дочь в колыбели
кричит.
 

 
Маланья, Маланья, бутылку подай,
селедку неси, да груздочки,
и только не надо, голубушка, чай —
сегодня дошла я до точки.
 
 
Маланья, Маланья, корсет растегни,
ты видишь, сейчас разрыдаюсь,
Не нужно лекарства, поменьше возни,
ни в чем никогда не сознаюсь.
 
 
Маланья, Маланья, подай револьвер,
мне жить остается минута.
Да что же ты воешь, как сотня мегер,
как-будто какая иуда.
 
 
Маланья, Маланья, подай мне свечу —
Письмо напишу я злодею.
Маланья, Маланья, я плакать хочу,
хотя ни о чем не жалею.
 
 
Маланья, Маланья, не надо рыдать —
Мне все – таки скоро пятнадцать.
Молчи, говорю, прибежит моя мать,
ты, глупая, можешь сознаться.
 
 
Маланья, возьми вот, колечко себе,
молись за меня, а мамане —
ни слова о грешной злосчастной судьбе
На свечку – вот мелочь в кармане.
 
 
Маланья, голубушка, выпей со мной,
ты в общем-то тоже красотка.
Дарю на прощанье кулон золотой.
Тошна же ты, матушка, водка!
 

Волчья клетка
шансон

 
Выпускают из клеток зверей,
где-то кляцают двери стальные,
а о самой далекой моей
клетке, видимо, позабыли.
 
 
В самых темных она закутах,
мимо сторож проходит с ключами:
– Не заметят вас в этих краях —
как бы вы, дурачье, не рычали.
 
 
Выбегает и лама, и лев
разминает отекшие лапы,
взвился ястреб, повеселев,
страус нюхает баобабы…
 
 
Стаи гордые лебедей
по высокому небу поплыли, —
а о самой далекой моей
клетке все-таки позабыли.
 

 
Сжал до хруста гриф томной гитары,
на секунду к бокалу приник,
повал с ног беспечные пары
и ударил в хохочущий лик.
 
 
Бил, крушил инструменты, посуду,
микрофонным шнуром – по рукам,
по глазам и по «больше не буду» —
сам кричал, да и плакал он сам.
 
 
И Зинон голосила визгливо,
усилитель тоску умножал…
Вдруг погасла веселая грива,
еле скрыв золоченый оскал.
 
 
Отсмеялась… Он выл бесовато
на заломленных сзади руках,
и орал, что «сама виновата,
проститутка с заразой в кровях»…
 
 
Увезли в морг красивое тело,
и сопрано затихло в толпе
среди рюмок и грязных тарелок
старомодным сердечком в серьге.
 

 
Он был третьим, он был мясом,
он был жирным, как свинья,
он не знал, которым часом
станет жертвой бытия.
 

Третьи сутки без дороги,

догоняет песий лай.

Ноги – ноги – ноги – ноги!

Нара вшивая, прощай!

 
Лица, точно ямы волчьи,
третьи сутки жрут кору,
и глядят соседа очи
в горла черную дыру.
 

Третьи сутки без дороги,

догоняет песий лай,

ноги – ноги – ноги – ноги —

нара вшивая прощай!

 
Он был третьим, он был мясом,
он был жирным, как свинья,
он не знал, которым часом
станет жертвой бытия.
 

 
Один – легавый, а другой – бандит,
Но в каждом кровь тяжелая чудит.
 
 
И словно сговорились два ствола:
за пулей пуля в каждый лоб легла.
 
 
Кто виноват пред богом: тот или другой,
Чей грех ужасней: первый иль второй?
 
 
Один убит, другой убит навек,
И кто там – зверь? Кто – недочеловек?…
 
 
Один из зоны сквозь огонь бежал.
Другой во след ему стрелял, стрелял.
 

 
Не смейся, проклятая шмара,
и белые зубы не скаль,
любовная смолкла гитара,
мне глаз твоих синих не жаль.
 
 
Не надо цеплять меня крепко,
руками шуршать в волосах,
болтаться холодной прищепкой
в моих изможденных губах.
 
 
Голодное тело барбоса
насытится кровью твоей,
не смейся, зараза, стервоза,
не смейся, не смейся, не смей.
 

 
Элка рослой была и красивой,
кудри гордо вились по плечам,
а судья ей сказал: «Агрессивно
вы ведете себя по ночам».
 
 
Вы не ласковы и спесивы,
демократии пот на губах,
а при нашей-то власти игривой
слишком много поправок в статьях.
 
 
И при этих словах, не тушуясь,
руки потные к ней он простер,
и она отвечала, зажмурясь:
– Каждый день – то, легавый, то – вор.
 
 
И судья был чрезмерно обижен,
все же избранный нрадом субъект,
до утра ей шептал: « Уважайте,
этот правоохранный объект…»
 

 
Какая тонкая имелась талия,
Какие легкие велись дела, —
Блатного мальчика на ночь оставила,
бандитку – дочку в мае родила.
 
 
Вот подросла она и стала стройная,
но слишком темные плела дела,
И приняла ее тюряга знойная,
но перед этим она внучку мне дала.
 
 
А та с младенчества уже не плакала,
а та – два пальца в рот, свистит, орет:
«Эй, бабка, соску дай! Ах, памперс – тебе в рот!
Да чтобы ты, бабуля, сдохла, живоглот!»
 
 
Пусть будет тонкая у внучки талия,
пусть будут легкими ее дела,
возможно, справится с такой Италия,
а я б ее за  чикатилу  отдала.
 

 
Девочка, которая крадет
остренькие ножички на память,
рано утром от тебя уйдет,
номер телефонный  не оставит.
 
 
Девочке готовит тротуар
новую блестящую обновку,
девочку тревожит психиатр
и стучится в бедную головку.
 
 
И следы власами заметя,
девочка исчезнет в темном лесе,
кадры непонятные в групсексе,
тихою  улыбкой засветя.
 

 
Плачущий мужчина —
был – очкарик, толст,
он закончил Кембридж,
но в душе не прост.
 
 
Он сигал сквозь джунгли,
за ночь друга съел,
и  с тех пор  чертовски,
адски похудел.
 

 
Она сидит и думает:
«Ах чтоб ты провалился!»
А он сидит и мыслит:
«Некстати что ль явился?»
 
 
Она вздыхает грустно:
«За что люблю «Токай»?
А он краснеет густо:
«Ой, мать моя, прощай!»
 
 
Она зевает: «Боже,
слинял бы поскорей!»
А он в раздумье тоже:
«Потратил —ой-ей-ей!»
 
 
Она ему: «Который час?
Ко мне должны придти».
А он: « Уже сейчас? Сейчас?»
– В двенадцать без пяти».
 
 
Она ему: «Поторопись!
Сейчас уйдет трамвай!»
А он косеет: «Ну и жись!
Ну что ж, тогда прощай!»
 
 
В дверях застрянет: «Элка,
люблю же я тебя!»
– Ванна – налево.
– Вот мне и хана!
 

Болото

сказка в стихах

 
Под ворсом риччий, водокраса
таилась стихия трясин,
кормилась гниющая масса
кореньями хилых осин.
 
 
Бродили осока и ряска,
мотыль, водомерки, шмели
и жаб ежедневная пляска
терзала коряги и пни.
 
 
Но ветром ли, птицей случайной
икринку в ту топь занесло —
к весне появилась русалка —
лохматый глазастый малек.
 
 
И тонкие пальцы слепили
из рос, лягушачьей икры,
змеиной слезы, звездной пыли
цветок для сиротской игры.
 
 
Сильнее болота и гнили
ее оказались цветы.
Трясина – в засилии лилий,
светлее самой чистоты.
 

 
Жарков полно поспело к лету —
венок надвину до бровей,
из тоненьких былинок ленту
сплету, заколкою – репей.
 
 
Почти закончена прическа,
и бусы хороши на вид,
а за молоденькой березкой
змея на цыпочках стоит.
 

 
Уж  и  начал  ты  вмерзать в  лед,
не  клюет  и  не  клюет!
 

Жалко!

 
И не  знал, что  к  этой  лунке,
 к  серебристой  леске-струнке
выплавала подшать,
холодна  и хороша
 

Русалка.

 
Тронуть  леску  не  посмела,
долго  через  лед  смотрела
 

на тебя.

 
А  кругом  полным-полно  рыбаков,
и  у  всех  такой  приличный улов!
Ты завидовал наверно,
леску  тоненькую нервно
 

теребя.

 
На  душе  нехорошо,
плюнул  и домой  пошел.
Под  ногой  гнулся  лед нехоженый,
а русалка  плыла  настороженно
 

под тобой.

 
Так  и  сгтнул бы  в  бездне  талой,
да  русалка  тебя  удержала
 

над водой.

 
Не будите. Пусть нежится вечер
на больной узкогубой листве,
и некруто хоронятся плечи
в черных кочках и травах.
Чуть свет.
 
 
И припухли осиные гнезда,
и роса дозревает в кустах.
И запуталась таволга в звездах.
И запутались руки руках.
 

 
Плыла над мутным перегаром,
шурша гремучею крупой,
смердила по резервуарам
зловонной жижею крутой.
 
 
Прозрачные носы тянулись,
вкушая нахаля пары,
сгустив толпу окрестных улиц
к порогу ёжкиной норы.
 
 
Занюханные их десятки
хозяйка прятала в сапог,
дабы на мартовские блядки
кобель-супруг заначь не смог.
 
 
А по вискам катился градус,
и закипали ноздри в такт
убойному парному смраду,
а капли звякали о бак.
 
 
Галдела над норой ворона,
кляня сей изуверский род,
и громче улиц перезвона
долбил яйцо дебильный плод.
 

 
Даже дракон на расстоянии лет
выглядит безобидно —
ящерка на цветке.
Юркая, ярко – зеркальная,
тело в прозрачных чешуйках,
рыльце – в цветочной пыльце.
 
 
Я в глазах ее – маленькая-маленькая,
вроде мошки на один зубок.
Облизывется – все еще ящер!
Вздрогнула – уже ящерка…
Выгнула спину – ящер!
Удирает – ящерка…
 

 
А  у  Змея  Горыныча  беда,
понастроились  кругом  города,
 полетал бы, порезвился,
но куда?
 
 
С  ведьмой  каждый  день и  дрязги  и  жуть,
деревенщину  никак  не  обмануть,
не  ведут  теперь  своих  царевен  в  лес,
лишь  одних  он водяниц  промозглых  ест.
 
 
Улетел бы за  границу как-нибудь,
да  вдогонку  могут бомбою  пальнуть.
 

 
У костра  незатушеного
после ужина скучено,
собиралась нечистая  сила.
 
 
С  пылу жару и пру,
дали ведьме  гитару,
чтобы  спор  приглушила.
 
 
Обсуждали русалку,
 лохудру, нахалку,
злая  ругань неслась  по дубравам.
Проклинали, честили,
судили-рядили:
– Всех-то дурочке  этой  жалко.
 
 
– Детишек отводит  от  скопищщ змеиных!
– Не  подпускает  к  отравам!
– КАк  лекарь, копается  в ранах  лосиных!
– Помеха  всем  нашим  забавам!
 
 
– Изведем  ее?
– Изведем!
– Эх-ма! Леший  в  неее влюблен.
 Не дознался бы только  он.
 

 
Леший маленький-маленький,
запрятанный в валенке,
был закинут в глубокий овраг.
Там нечистая сила
его приютила:
– Пусть живет и пугает гуляк!
 
 
И с тех пор бор замученный
дребезжит всеми сучьями —
Леший любит полютовать!
Обопьется горилкою,
хватит о пень бутылкою —
экой тать!
 
 
Иногда громко плачет он,
слезки льются по пальчикам,
маменьку помянет:
– Износился твой валенок
по оврагам, проталинам,
а в дырявом уже не тот ход.
 
 
Совы, рыси, медведицы,
сойки – шустрые сплетницы, —
прочь спешат —
ох, буян-мужичок!
Но покличут Русалочку,
душеньку, выручалочку —
Леший сразу молчок
в кулачок.
 

 
Ни  за  так, ни за  рубли
играли  в кары  упыри,
разыгрывали  душу
под  грибы идущую.
 
 
– Козырь!
– Крести!
– Бубна!
– Пик!… ик.
 
 
– Амба!
– Козырь!
– Бито!
– Шик!… ик
 
 
– Взято…
– Туго…
– Вышел?
– Фиг…  ик.
 
 
– разбежался – да о  пень  головой,
обратился  комариною  ордой.
 
 
– Что  сегодня  не  набрал грибов, грибник?
– Еле  убежал  от комаров… ик!
 

 
Собирала
грибы  и  бутылки,
чернотала
колючки  и  дырки
от червивых  плодов
и тенета  от  пауков.
Торговала  порой по  базарам
клюквой  талой,
барсучьим  отваром
от  простуды  и хромоты
и  бранилась до  хрипоты
 
 
Ворожила  на отлично
жабьим  жиром
издохшей  дичью
на  карьеру, почет  и власть,
на  гремучую  месть  и  страсть.
 

 
Не зги не видно. Только две руки
раскладывают карты в полукруг.
Скрип двери, склянок стук,
мерцание серьги,
движенье сквозняка или гадюк.
Снуют по занавеске пауки,
латают рваную огромную дыру
хохочет громко филин – не к добру —
и заглушает шепот:
 
 
Пылай на медленном огне
и плавься фосфором на пне,
росой сверкай на белене,
блести в змеиной пасти,
вертись волком,
крутись дичком,
ползком, молчком
в заветный дом.
Где сон столбом,
огнем. Живьем
и сердце рви на части!
Гори, пылай,
греми, сверкай,
как нерв безумной страсти,
под свист сверчков,
собачий лай
в беду и слезы превращай
любовь, мечту и счастье!
 

 
Стань  девкой  лесной,
никудышной,
блудливой, опухшей  от рос,
такую никто не  отыщет,
такую никто не  отдышит,
продрогшую  в  мареве  гроз.
 

 
Милая! Раскрой  глаза  пошире!
Где  твой  разум  чистота  и стыд?
От  ухмылки Лешего  упырьей
гадостью  болотною  разит.
 
 
И  сама, хмельная   и  веселая,
даже  голос  мой  не  узнаешь,
на  плечо  сверкающее  голое
руку его  жадную кладешь.
 
 
Вижу – и  не  верю! Это  ложь!
Надышался  в дебрях  разной дряни.
Подойду – видение  отпрянет,
а на правду, что ж, найдется  нож.
 

 
По колено в жгучей низости
и попробуй оступись —
не расслышится поблизости
окрик: «Эй, поберегись!»
 
 
Только пузыри болотные
забормочут под ногой,
только птицы перелетные
загогочут вразнобой.
 
 
Здесь опасно верить в сильное.
Камень – прелой кочкой стал.
Все опальное, двужильное
истончало до мочал.
 
 
В дубе вековом обманешься —
что ни веточка – гнила.
За былиночку ухватишься —
а она – сильней ствола.
 

 
Разлюби меня! Змею разрубишь —
будут виться, плакать две в ногах,
одна жалит, обвиваясь, губит,
а другая ни наластится никак.
 
 
Ту змею узнай: я улыбаюсь:
узко жало втиснуто меж губ
Не – на —ви – жу! – обнимаю, обнимаю…
Яд мой пенится в твоем мозгу.
 

 
Был возлюбленный, милый самый
И погиб, закопали в яме.
 
 
Ты немою змеей обернулась,
на могиле в клубочек свернулась.
 
 
Морду черную в камень уткнула,
замерла ли, замерзла, уснула..
 
 
А напротив – могила другая.
Его милая в ней, дорогая.
 

 
Удержи меня! Изломом ли
все давно простивших губ,
новой страстью, силой, стоном ли,
будь стремителен и груб.
 
 
Словно грешное творение
в огненных твоих руках,
принимаю исцеление,
а лекарство – смутный страх.
 
 
Не оставь меня, беспутную,
вздорный хохот, вздорный нрав,
маленькую и доступную
для колючек и отрав.
 

 
Забреду… В бреду… Вы были грубы…
– Пить! – дивятся чуду рыбаки:
режет мои розовые губы
ледяное лезвие реки.
 
 
Отраженье легкое хватаю,
но волной смывается и лик.
Что ж – пока!
Необратимо таю.
На волне остался только блик.
 
 
Кто меня лепил? Так ненадолго
дали волю плакать и пленять.
Самолюбие – кощеева иголка,
Но ее опасно потерять.
 
 
Как свое бессмертие хранила,
дни губя в угоду для нее.
А она – меня сама убила.
В лабиринте вен плутает острие.
 

 
Как мало мне осталось жить!
Спешу до капли всю испить,
жалеть, смеяться и любить,
желанной быть, любимой быть.
 
 
Хватай меня, люби меня
и ты, и ты, и ты!
И вспышки светлого огня!
И душные цветы!
 
 
И пусть наскучат нежность, страсть,
безумная тоска,
пусть надоест и соль, и сласть —
смерть так всегда близка.
 

 
На мою забытую могилу
 не бросайте ярких первоцветов.
Я сама прорвусь из недр цветами
в яростную солнечную медь,
в бытие, нахлынувшее лето —
руки и лицо мое согреть.
 
 
Видишь ящерка на камне? Не гони!
Сколько стоила мне эта шкурка,
лишь бы пробежаться быстро, юрко
по земле сквозь солнечные дни!
 
 
Вытянусь цветком: возьми! Возьми!
Дай жильем привычным надышаться,
дай побыть мне снова меж людьми,
нравиться, смущаться, откликаться.
 
 
Быть издерганной, заласканной в руках,
брошенной, затоптанной, убитой,
снова мертвой… Но бессилен страх
перед жаждой – кем-то быть открытой.
 
 
Вновь со стоном прорываются цветы
в жизнь… И ящерки печальные танцуют…
Не пугай! О, не гони нас ты
снова в смерть, холодную такую.
 

По контуру Адама

 
Завожу осторожные танцы
вкруг твоей несусветной лжи,
и летят в меня стрелы, ножи,
даже огненные протуберанцы —
убивай – расскажи, расскажи!
 
 
Я дознаюсь той, пристальной, сути
гримированного вранья,
лишь дотронусь до пламенных вздутий
жил, обманывающих меня.
 
 
Не алхимик я, но добуду
отблеск правды в притворных глазах,
словно вытащу за нос иуду,
замороченного в грехах.
 
 
Лги мне, лги!
Только искренне, нежно,
лги всей правде наоборот!
Лги – губи меня неизбежно
без поблажек и льгот!
 
 
Говорят, что живьем распилили
молодую циркачку весной.
Господи, дай немного силы
посмеяться над  острой пилой!
 

 
Звезды измены по венам шипят,
белое платье под натиском пят,
где-то очнешься, нездешний, босой,
посохом в двери и память – посол.
 
 
В жалких лохмотьях июльских одежд.
Заспанный, пропит без всяких надежд.
 

 
Здесь нет мужчин. Запуганные твари,
любители преподленьких потех.
В любовной или кобелиной сваре
не видно лиц – все прячутся за всех.
 
 
Пусть милый рыцарь мой, ты всеми был освистан,
но за свою ты правду бился до конца.
И жаркий свет любви, отчаянья и риска
слезам не смыть с горячего лица.
 

 
Качнулось небо высоко над нами…
Уже не легкими – а жабрами дыша,
уже не ребрами – а сорока руками
притянется к душе душа.
 
 
Нет тела у любви, и все небезобразно.
Хочу быть каждой клеточкой твоей,
вне времени блуждать и путать ежечасно
эпоху гениев с эпохой дикарей.
 

 
Кошачьи электрические искры
взыграли – ты неслышно подошел,
взлохмаченный, блохастый, неказистый,
но до чего же элегантно зол!
 
 
В зрачках твоих сгорали и дымились
все взгляды сверхнадменные мои, —
О, как ты безупречно худ и жилист,
нахален и порочен, черт возьми!
 
 
А голос твой манит и завлекает
зачем-то погулять на чердаке,
и сердце мое тает, тает, тает…
И честь моя уже на волоске.
 
 
И мне, чистюле, кошечке примерной,
Мурашки мнет неведомая близь…
– О да! Я буду вам навеки верной! —
 Нас вовремя водой разлили:
– Брысь!
 

 
Кто ленив – тот не подл,
тот не бодр суетиться
вкруг интрижек и мелких страстей.
У лентяев честны добродушные лица,
как у самых надежных друзей.
 
 
И да здравствует леность —
великая леность —
не соваться в чужие дела!
Я лентяев люблю, непорочных, степенных —
потому что не жду от них зла.
 
 
Потому что лентяи – как дети и кошки —
в дождь гулять ни за что не пойдут.
Ливень – нет тебя дома.
Полночь – нет тебя дома…
Буря – нет тебя дома…
Значит, ты не лентяй – а плут
 

 
Любовь – как заря неуемная —
пылала – не скрыть ничем.
И стала такая огромная —
что исчезла совсем.
 

 
Я била плеткой мужика,
и пела плетка боль,
и закипала на щеках
и вспыхивала соль.
 
 
Я била плеткой – по плечам!
По рук его кресту!
По шкодным пьяненьким глазам! —
И вторил гнев хлысту.
 
 
Я била плеткой – получай!
За все! За все с лихвой!
За то, что дустом пахнет чай!
За похоронок рой!
 
 
За то, что стоны – наверху —
соседку бьет мужик!
За то, что сам ты – не такой,
но тот, другой – привык!
 
 
Собачьей плеткой – кобеля
ни разу ни турну —
по скомканным твоим рублям!
Селедке! И вину!
 
 
О, как щедра моя рука!
Иль я сошла с ума?
Я била плеткой мужика —
но плакала сама…
 

 
С кем подрался, мой милый,
опять кулаки в синяках,
взор твой снова дичится
каким-то неистовым смерчем —
не война, не беда —
а тебе, как я вижу, не легче.
Не война, не беда —
горький дым на потухших губах.
 
 
Я тяжелые шторы на окнах
плотнее захлопну,
в подворотнях бравада гитар,
и окурки летят,
слышу имя свое —
но скорее оглохну,
чем узнаю – о чем
все вокруг говорят.
 
 
– С кем подрался?
кровь в жилах мгновенно взметнется!
О, молчанье мужчин! —
и слеза не проймет…
Ни война, ни беда…
все что мне остается —
приготовить и пластырь, и йод.