Текст книги "Человек как iPhone"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chelovek-kak-iphone-229020.jpg)
Автор книги: Оганес Мартиросян
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Не солнце держит планеты – они на него напали, поймали и теперь обматывают своей паутиной, кружась, чтобы ослепить его и затмить, а в конце приблизиться, вонзить в него свои жала и выпить. Оставить пустым и мертвым. И устремиться дальше. К звездным своим мирам.
1. Возлежать до последнего
Курт вскочил, посмотрел на часы, показывающие восемь часов утра, отметил свой день рождения, встретил и проводил друзей, надел штаны, выпил бутылку виски, ополоснул лицо, послал всех куда подальше, почистил небрежно зубы, покатился кубарем с лестницы, когда закурил сигарету, вытер полотенцем лицо, то есть очнулся в больнице с капельницей в руке.
– Да просто всё бред, сейчас я вколю героин и окунусь в приятельственное небо, запрещенное, так как наркотик. Сломаю об горизонт пару песен. Ведь мои композиции служат народу, великому ассирийскому восстанию, названному землей, раз мои тексты не имеют значения, потому что они – блевотина, я исторгаю их из себя после пятой бутылки водки, но музыка – она будет вечной, скользкой, жесткой, витой. Я никому ее не отдам. Я куплю самолет, полечу на восток, в самой высокой и опасной точке возьму парашют и спущу ящики с мелодиями вниз. Они медленно заскользят, спускаясь и оживая навечно. Никому ничего теперь. Пусть попробует теперь Бак из седьмого Б мне врезать, явиться в мой сон, сделать меня школяром и измываться надо мной. Нет, этого не будет. Никогда. Лучше сдохнуть, лучше стебли растений грызть. Но я заболтался, пора ставить чай, пора бить по стеклам, пора кидать лимон в чашку и пора ломать целый мир.
Начал бренчать на гитаре, перебирая аккорды, но не сдержался и врубил на полную мощь извержение вулкана, сход лавины, рычание льва, землетрясение, рев турбин и оргазм.
"Если так будет вечно, то я расшатаюсь, как зуб, и улечу на Уран, чтобы превратиться в ядерный взрыв, планету, опоясанную безумием и исторгающую его из себя. Но так нельзя, сейчас не до этого, скоро придет Кортни, надо встретить ее, немного убраться, чуть-чуть подмести углы и выгнать из них пауков. Они совсем обнаглели уже: когда я ухожу из квартиры, они пожирают мою тень, делающую зарядку и слушающую музыку из раковины, ванны и унитаза".
Начал пить чай, заедая сахарным имбирем, через пять минут забыл о выпитом, снова плеснул кипятка в стакан и кинул туда пакетик Акбара, присел, развалился на ноги, яйца, член, прямую кишку, печень, почки, легкие, сердце, руки и прочее, исключающее голову, светящуюся на потолке, собрался, сделал глоток, взял в руки айфон, позвонил Кортни, заговорил.
– Кортни, когда придешь?
– Через час у тебя.
– Вельветовые штаны на тебе?
– Да, только въелись в кожу. Я – кожаная. Я – вся.
– Огромная, кирпичная, керамзитовая женщина.
– Догоревший бычок на устах.
– Капитальное солнце.
– Хорошо. Я иду.
Телефон показал погоду, львиную и немного гиеновую, пахнущую окороком и костром. Курт сполоснул стакан, хоть и желал оставить его таким, ночным, африканским, звездным. Иначе ничего бы не вышло, он не смог бы обложить труп Пастернака данью, не сумел бы прочитать и стиха.
"Конечно, книги – это трупы, только они, не иное. Мумии из гробниц. Но если книга выходит при жизни, то тогда берегись, бойся, Курт, сборника своих стихов, ведь ты будешь спать, а мертвец, то есть ты сам, лежать рядом. Хорошо ли читать свой труп? Если надавить на него, то из его недр брызнет желтый жир и посыпятся черви. Они поползут по полу, как лучи от взошедшего солнца. Освещая и грея".
Выглянул из окна, машины, машины, машины, а также люди, наполовину авто и наполовину ноги и пах. Еще деревья, которые не шатались от ветра, а просто писали в прозрачном небе.
– Земля их ведет. Творит. Творчество – божий шум.
Вознесся и скатился кубарем со своей головы, чуть не разбился, но удачно приземлился на пол, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и расписался в своем бессилии перед тыквами, дынями и арбузами, штурмующими его крепость по имени Продавец.
– Пустое, куда приятнее, чем онанировать, плескаться в пруду, купаться, ловить в нем рыбу и жарить ее на костре, выжимающем солнце в себя, как лимон, и отбрасывающем его в сторону, чтобы пацаны набили его травой и гоняли в футбол. Конечно, так и надо, если солнце рожает лимоны, то их надо убивать, а то вырастут миллионы солнц и будут биться друг с другом, кусать, грызть и есть, живьем, отправляя куски солнечной плоти себе в желудки. А те будут вопить: есть или должны быть деревья, на которых произрастают солнца, созревают, ждут ветра, но не падают, а улетают в небо.
Раздался звонок, Курт открыл дверь и обнял Кортни, прижал ее к себе на секунду, длящуюся века. Отметил небольшое старение вокруг глаз своей девушки, небольшие остатки волнения и космоса на ее лице. Ничего не сказал, но захотел лизнуть ее щеку, чтобы ощутить вкус вселенной, танцующей тверк и твист.
– Ты меня ждал?
– Если вторую и третью секунду после пробуждения, то да. Если первую и четвертую, нет.
– Как хорошо, у меня как раз начались месячные, лопнула на кухне труба, сократилось дыхание и угнали осла.
– Как это сократилось дыхание?
– Ну само ушло от меня, почувствовав себя лишним.
– Так бывает. Конечно. Будешь пиво?
– О да.
Они сели за стол, посмотрели друг на друга, смутились и рассмеялись. Потому Курт достал из холодильника две бутылки обещанного, вытер их и поставил перед собой и Кортни. Им стало хорошо, будто алкоголь начал просачиваться сквозь стекло и питать их мозги.
– Да, такое бывает, – произнес Курт и открыл зажигалкой бутылки.
– Соглашусь, – Кортни сделала глоток и поморщилась. – Крепкое.
– Хорошо.
Накачивались постепенно расширением вселенной, ее трогательностью, нежностью, бесконечным пространством, баюкающим их и согревающим золотом.
"Вот я с ней встречаюсь, но никаких разговоров о женитьбе и детях, да и зачем они, я не знаю, чтобы обеспечивать старость, но это расчет, а хочется любви с лошадиными ногами и куриными крыльями. Да, семья равна Мертвым душам, так как они одно".
Пиво втекало в желудки, как река в океан с акулами и китами.
– У меня в желудке акулы?
– Безусловно.
– Ништяк.
– Тогда продолжаем начатое.
– Конечно, – сказала Кортни.
– Заходит, – ответил Курт.
Они усмехнулись самим себе и друг другу. Кортни достала из сумочки соленый арахис, вскрыла упаковку и поставила между ними. Курт ничего на то не сказал, но подумал, что раньше арахис ели динозавры, которые превратились в бульдозеры, в трактора вообще.
"А теперь кровавые сновидения, бегущие сны, стремящиеся в мою голову, размахивая красными бинтами и капающие ими на землю, где они превращаются в жаб телевидения, показывающих фильмы Сталкер и Скалолаз".
Выкинули бутылки, доели арахис и молча и дружно пошли к дивану и легли на него. Стали смотреть на небо, закрытое потолком. Кайфовать от каждого вдоха и выдоха, распаковывать глазами воздух и телефоны, показывающие время и пространство, пока что сплетенные, как коса, ждущая косу, которая их разрубит.
"Но можно ждать ловких рук, их движений, зачем сразу рубить? Вот именно, расплести, распустить, причесаться и пойти в парикмахерскую, в которой время и пространство станут другими, укоротятся и застынут под воздействием лака, поменяют свой цвет. Но можно сказать еще так: время и пространство – левое и правое полушарие мозга, работающие без выходных, за пять долларов в час".
Молчали, не говорили, пока рука Кортни не прикоснулась к ноге Курта. Он вздрогнул, повернулся, посмотрел на подругу, отщепил глазами два приличных куска молодости от нее и втянул их в себя.
– Что-то сейчас сказал?
– Нет.
– Но случилось что-то.
– Что могло здесь случиться? На эти места самолеты даже не падают, так как брезгуют ими.
– Мне показалось, будто я каша, манная, например, в которую засунули ложку, захватили ею лицо и отправили в рот.
– Ты без лица сейчас?
– Я не знаю. Проверь.
Курт подумал немного, приблизил губы к ее носу и аккуратно поцеловал сей холм.
– Поцелуй меня в губы.
– Нет, это будет аварией на встречных курсах.
– А то, что ты сейчас сделал, разве не есть она?
– Твоя машина стояла. Это первое. А второе, нос может перемещаться по телу, он может вскочить в любом месте и задышать.
– Круто.
– Пусть будет так.
Они лежали, как Австрия и Германия, ожидая Гитлера, соединения, соития, внедрения его Нового органона в ее сознание.
"Каждую ночь я просыпаюсь от удушья, от запаха львов и трав, но все это пустяки, главное в том, что по мне скачет Архангельск, он прыгает на одной ноге, смеется и попадает в пупок, спотыкается и падает, рассыпаясь тысячей буханок хлеба, палок колбасы, тушенок и медведей, потерявших невинность в каждой песне группы Кино".
Курт начал вращать в своей голове вентилятор, приближая его к горе кокаина на столике, в центре комнаты, около дивана, имеющего название.
– Какое?
– Гипоталамус.
– Ха-ха, – рассмеялась Кортни.
– Тебе смешно, но мое тело растаскивают на части буквы грузинского алфавита. Сотни и тысячи букв.
– Разве так много? Не тридцать? Не сорок?
– В том-то и дело, это тридцать три буквы тела Христа и множество его последователей, ставших равноправными Иисусами и съевших последнего плоть.
Кортни повернулась к Курту лицом и попросила его рассказать о своей музыке.
– Ничего интересного, просто с человека содрали кожу и положили его на иглы.
– Лучше на угли.
– Это без разницы. Моя музыка понятна даже микробам, она ими любима, они ее обожают, собираются на стадионы имени Человека и танцуют, и рубятся.
– Просто балдеют.
– Именно, означают отрыв.
– Хороший ты, только грешный, будто вишенка, попавшая в бензобак.
Все так же лежали, курили, смеялись, скрещивали пальцы рук, мечтали о наркоте, выворачивающей наизнанку человека, делающей так, чтобы вокруг мозга летали сердце, печень, почки, желудок и прочее.
– Да это альтернатива системе солнца.
– Конечно, само собой, – Курт тоже повернулся к Кортни лицом.
– Вечером в клуб?
– Думаю, да.
– Хорошо, а пока дай поизучать сабж твоей головы.
– Как это?
– Ну, хорошая тема, спускающаяся вниз словами.
– Словами? Почему ими?
– Потому что ядро в атоме – слово. Слово в яйце. Температура должна возрасти, чтобы всё бытие родило. Роды просто кругом – я их вижу, я чувствую. Не спастись, не уйти.
– Ядро обязано вылупиться?
– Конечно, оно птенец.
– Интересно.
– Конечно.
Курт и Кортни одновременно встали, почесались, улыбнулись друг другу и сунули друг другу в рты сигареты.
– Выйдем на балкон? Там покурим.
Курт согласился с ней кивком головы, открыл дверь и пропустил вперед Кортни.
– А вдруг там бы не было балкона?
– Ты бы тогда взлетела.
– Вниз?
– По горизонтали.
– Трясогузкой?
– Свинцом.
– Сходим в библиотеку?
– Что там?
– Концерт всех книг.
– Музыка?
– Да, как лом.
2. Небо всегда вперед
Они вышли на улицу, где сразу поднялся ветер, состоящий из песен Перемен, Родина и Ураган. Он бросил им в лицо кучу пыли, песка и заставил вернуться в дом.
– Да, не по мне, – произнес Курт, вызывая лифт.
– Родина меня закружила.
– Вот-вот, чуть не вбила в землю.
– Что будем делать?
– Посидим полчаса и снова ринемся в бой.
– Хорошо. Выпьем пива?
– У меня больше нет.
– Кофе?
– Пожалуй, можно.
Медленно поднимались, боясь сорваться и улететь в шахту, на тысячи километров вниз.
– На тысячи километров вверх.
– Не шути.
– Не шучу.
– Просто спокойно стой, не жги кнопок и не мочись, – произнесла Кортни.
Вскоре последовали медленный поворот ключа, похожий на разворачивание трупа в гробу, вход в помещение, разувание, включение света, плиты и постановка вопроса, то есть турки, в которую Курт налил воды с кофе и с сахаром.
– Пишешь песни?
– Роман.
– Это еще зачем?
– Хочется масштабировать.
– В тебе ж нет терпения. Ты взрыв, ты война кругом.
– Вот так я и буду писать.
– Взрыванием?
– В каждой строчке. Я буду искать необычное, золото, серебро, я буду вгрызаться в породу, я буду ее дробить, размолачивать, взрывать, если это нужно, не будет остановок поесть, попить и поспать, только работа, и моя, и читателя, чтобы мы сказочно разбогатели в конце и увидели свет.
– И свободу?
– Ее.
Стали пить кофе и пожевывать шоколад, изготовленный в такой стране, как Ассирия.
– Горячий.
– Ну что ж теперь.
Смотрели друг на друга, перебрасываясь таблетками глаз, отправляя их в мозг, точнее мозги, чтобы вылечить их, мужчину женщиной, а женщину – горой Арарат.
– С флагом Турции на вершине.
– Конечно. Само собой. Другого и не дано.
– Ну так будем как мертвецы.
– Понятно. Я покурю, – Курт встал и убрал стакан.
– Ты здесь задымишь?
– Ну да.
Наверху заработала дрель, будто входя им в головы, чтобы соединить их шурупами, сделать одним, единым, плотным, сжатым, иным. Звук разрывал пространство, сверло, сделав дырки в черепах, вкручивалось Курту в гортань, поднимало наверх выпитый кофе, объявляло его нефтью и превращало в Баку.
"Ногами вперед, то есть что-то выламывая, выбивая, например, иллюминатор в самолете, отсутствие которого приглашает в полет. Нет, так нельзя, нужно бить, творить и искрить, выходить на улицу и вызывать на поединок любого, хоть быка, хоть цыпленка. Становиться собой, режущим, колющим и взрывающим, весящим больше, чем планета Земля. Ведь она для того только и создана, чтоб ее превзойти. Быть больше нее. И так везде и повсюду. В любое время, всегда. Потому что остров – это зрачок".
Допили кофе и уставились друг на друга, не понимая, что дальше делать, пробовать выйти на улицу или чем-то заняться дома, например, казнокрадством или угоном автомобилей Восторг.
– Сексом не хочешь заняться?
– Но не сразу же так. Нужны прелюдии, разминка и вувузелы.
– Давай прямо сходу, – резюмировал Курт.
Полетела одежда, начались поцелуи и работа перфоратора, делающего отверстие, чтобы вбить в него гвоздь и повесить картину под названием Крик.
"Секс может идти дождем, иногда и идет, очень редко, а люди радуются ему, танцуют под ним, ловят его, ставят ведра, ждут наполнения их, чтобы после окатывать им друг друга и светиться от счастья".
Лежали, приходили в себя, восстанавливали дыхание, пели песни вполголоса, пока Курт не встал и не врубил на компе свою песню, одну из многих, большую, объевшуюся мясом бизонов и коз.
– Не просто песня, а скопление жил и змей. Это они звучат, закладывают уши, печатают их, распространяют повсюду, чтобы кругом были уши и весь мир обратился в слух.
– Обычная песня, – возразила Кортни.
– Ничего подобного, не басы, не вокал, отнюдь. Только завод по изготовлению киборгов и машин. От моей музыки человек становится железным, отлитым, жестким. Он теряет пределы, он становится армянином, такой субстанцией, которая распространяется всюду, втекает во все места, вбивается во все стены.
– Как знаешь.
– Я хочу сочинять песни из мертвых, наполнять ими свои тексты и музыку. В них должны быть "спасите", "верните нам нашу плоть", "дайте сто граммов воздуха" и "небо – сплошной Кавказ". Но это еще не всё. Мои композиции просто обязаны стать атлетом, который метнет Землю на Олимпийских играх и завоюет золото.
– Много на себя берёшь.
– Пусть так, но некоторым куда легче оперировать целым, чем частью.
– О, мир как гарем. Тогда что ты забыл во мне?
– Ты моя часть.
Включили кондиционер и вырубили музон, решили посмотреть фильм про свою жизнь, но так как его еще не сняли, они начали смотреть футбол, испанский чемпионат.
– Сейчас он забьет.
– Не думаю, промажет, – сказала Кортни.
– Да, ты права.
Он прошел на кухню, открыл банку сайры, взял две вилки и вернулся обратно, чтобы не размозжить себе голову из ружья.
"Значение имеет желание, а не поступок. Судить или любить надо за намерения. Хотел украсть миллион – в тюрьму, украл – торжествуй и правь".
Начали есть, капая маслом на пол, входить во вкус, облизывать пальцы и смеяться, хохотать над собой и над счастьем атлантической рыбы, мечтающей с рождения стать человеком, слиться с ним, войти в его плоть.
– Вкусно.
– Еще бы, Курт. Ведь мы голодны.
– И молоды, как старение.
Закончили пиршество, Курт встал, выкинул банку и посмотрел на Кортни.
– Пора, засиделись дома.
– Ты думаешь?
– Я уверен.
Они спустились пешком, чтобы не тревожить механизм, танцующий в шахте джигу, и ударились об улицу и свободу. Зашагали, держась за руки и улыбаясь тысяча девятьсот девяносто пятым годом.
– Вот дети.
– А вот и мы.
– Никак не могу обнаружить.
– Потому что мужчина. Женщине проще – она во всём видит себя.
– Даже в себе?
– Бесспорно.
В магазине долго ходили по рядам, кидали в тележку пиво, соки и чипсы, выбирали сосиски для жарки, вяленое мясцо, в перце кроваво-красном, а также куски неба в небольших упаковках.
– Небо сейчас в цене.
– Дорого.
– Будем брать? – Курт посмотрел на Кортни.
– Да возьмем. Ничего.
На выходе не сработала карта у Курта, потому он расплатился наличкой, вынув ее из кармана, как выдавив Эверест. Забрал с Кортни покупки, накидал их в пакет и двинулся к выходу. На улице они закурили и встали.
– Куда пойдем?
– Можно сразу ко мне.
– У тебя уже были.
– Ну тогда в школьный двор.
– Не прогонят?
– Да нет.
Закрыли глаза и перенеслись на сто метров, очутились в желаемом месте, сели на металлическую черепаху и открыли бутылки.
"Взламывать оборону противника, бежать вперед, получать мяч и забивать гол имени Фредди Меркьюри, вгонять его под самую перекладину, которой колотил Достоевский лошадь, у себя и во сне".
Детей не было, так как стояло лето, только голуби клевали опавшие семена, как машина переезжает котенка.
– Ты разлюбил меня?
– Нет.
– Но охладел?
– Немного.
– Тебе не нравится то, что я музыкант?
– Тоже.
– Само собой. Раньше ты мне говорил ласковые слова, укачивал меня на коленях.
– Так, просто мы повзрослели.
– Что, с годами не любят?
– Затихают. Дрожат. Говорят "детка, немного кофе" и рожают закат.
Сделали по глотку, впустили в себя кровь колдунов и ведьм, смешанную один к одному, повзрослели на миг, опали, умерли, родились, возросли и приземлились в кэб, превратившийся в космический корабль, который их унес внутрь атома, в правильно поставленную воронку, а не перевернутую, как в случае с Гагариным и другими, улетевшими ввысь.
– Смотри, какая птица летит, – показала на небо Кортни.
– Это не птица – это книга Надзирать и наказывать.
– Точно.
– Пора Фуко.
– Я тоже подумала теперь, ведь книга – птица, у которой до тысячи крыльев. Ее враги только люди. Они пожирают ее, но никак не съедят. Она вырывается и летит. На восток и на юг.
3. Докрасна-добела
Позвонил Крист, обозначил свое фото на черном экране. Курт показал телефон Кортни и ответил на вызов.
– Хай, почему звонишь?
– О, я взобрался на гору, на ту, на которую еще никто не взбирался.
– И? – удивился Курт.
– На ее вершине стояла бутылка пива Кобейн.
– Ты ее выпил?
– Я захватил с собой.
– Хочешь со мной распить?
– Для того и звоню.
– Вечером, часов в десять, я буду в клубе Ростов. Приходи, перетрем.
– Выступаешь? Без меня? Сколотил новый состав?
– Э, братан, ты остынь, я с девчонкой своей, будем сидеть и пить.
– Хорошо, я приду.
Телефон замолчал, ушел в себя, съел конфету, выпил кофе, съел булочку, позанимался сексом с хорошей девушкой, покурил сигарету. То есть залез в карман.
– Крист звонил?
– Это да.
– Я не хочу с ним видеться.
– Потому что он тебе нравится?
– Наоборот. Ты что.
– Что-то не очень верю, но пусть будет так.
– Я не пойду с тобой в клуб.
– Из-за него?
– Почти что, он будет раздувать фалды своего пиджака и раздуваться сам, плыть навстречу крушению, шторму в Каспийском море, где нефть разговаривает на таджикском языке, корчит рожи и любит саму себя.
– Таким тебе представляется Крист?
– Хуже, кровавым языком у меня во рту, в моей голове, которая вращается, выдвигает язык, а тот в свою очередь выпускает паутину, цепляет плиты и возводит дом, нового человека, моего ребенка, мое чадо, мое будущее, могилу и гроб.
Они выкурили по сигарете, помолчали, сделали по глотку, приняли облик ягуара и Марса и выдохнули рассвет.
– Ночью я видел сон, впервые мое сознание вырвалось за пределы Земли, я был на другой планете, я думал, что это Юпитер, но вряд ли, так как я шел по твердой поверхности, наблюдая горы и другие планеты, огромные планеты были на небе, прячась за облака и выходя из них.
– Я никогда вне Земли не видела.
– Конечно, она нас держит.
– А что было потом?
– Я вернулся в наш город, где местные устроили бойню, выстрелы, трупы и кровь.
– Страшный, прекрасный сон. Он был горячим. Наверняка.
– Обжигающим мозг.
Допили первые две бутылки, раскидали их, посадили, чтобы взошли новые всходы пива, чтобы пиво струилось из земли и росло.
– А давай сходим в библиотеку. Тут же недалеко.
– Ты опять? – удивился Курт.
– Хочется походить по рядам, полистать, почитать, что-нибудь взять.
– Водки и сигарет.
– Нет, не думаю, что-то покрепче.
– Ну, пойдем.
– Хорошо.
Дорога заняла у них пять минут, они поздоровались с испуганным библиотекарем, похожим на Бротигана, только женского пола, и пошли по рядам, положив пакет с выпивкой возле стойки.
– О, кого я вижу, пан Достоевский. Что за книга? Игрок.
– Я читала, там про парня, который проиграл в казино планету.
– Интересно.
– Он не захотел ее отдавать, тогда четверо черных накачанных парней пришли к нему, поломали ему немного печень и забрали проигранное.
– Как же так?
– Вот так, забрали Тихий океан, США, Россию, Китай, первые месячные, оргазм, ураган, Достоевского, письмо Чехова брату и прочее.
– В миниатюре?
– Нет. Ты с луны, что ли, упал?
– Не знаю, я тут вижу Праздник, который всегда с тобой.
– О, это про марихуану и Бурю в пустыне, когда обкуренные американцы голыми руками усмирили Саддама Хусейна, посадили его за стол, заставили его писать стихи и потом издали их по всему миру. Сделали диктатора величайшим поэтом мира.
– А после убили.
– Нет, он до сих пор гастролирует по всем странам, читает произведения про орангутангов, макак, кофемолки, шимпанзе и животворящих горилл.
– Кофемолки не лишние здесь?
– Они образуют вершину, потому что на вершине Парнаса стоит кофемолка и перемалывает кости обезьян.
– Такой кофе я б выпил.
– Все мечтают о нем, но пью его только я с подругой на вечерней веранде в Панаме.
– Хоть бы раз меня позвала.
– Я летаю туда одна.
– Мы отвлеклись.
– Конечно. О, господин Селин. Трактор, а не писатель. Он проходит весной по полю и сажает в нем буквы, восходят целые произведения, их можно читать только с неба. Вот так вот. Созданы небесные библиотеки, где раздают бинокли, чтобы люди постигали написанное, пока его не срезал комбайн.
– И произведения гибнут?
– Поступают в людей, как абитуриент в институт.
– Их читают желудки?
– Желудок умнее, чем мозг.
– Это пока.
– Ну пусть.
– Некто по имени Блок. Так, что тут у нас? Стихи. Что-то похожее слышал или мне только кажется. Стихотворение Демон. Наверняка про меня, ведь я похож на Христа. Просто чудные строчки. Он стоит на земле и держит на нитке луну. Это воздушный шар. Я бы поступил наоборот.
– Давай потягивать пиво – библиотекарь ушел.
Курт подошел к пакету, оглянулся по сторонам, взял пиво и вяленое мясо, еще раз осмотрелся и открыл бутылки об стол. Сделал глоток, похожий на посмертную маску Гегеля, и отправился к Кортни.
– С пивом шикарней читается, – произнесла она, беря из рук Курта бутылку. – Мясо? Его люблю.
Она жевала и медленно передвигалась вдоль полок, брала в руку книгу, ставила на свободное место бутылку и листала написанное.
– Вот, кажется, Бродский. Он большой был философ. Сравнил лицо армянина с горой Арарат.
– Разве? – спросила Кортни.
– Да, говорят, что так.
Он закрыл один глаз, но так как ничего нового в себе не увидел, открыл его.
"Вот я со своей подругой, вот мы пьем пиво, вот въедаемся в книги, но ведь всё это умрет и исчезнет. Или нет? Или я сожму свою душу в кулак, доведу ее до состояния пульсара, даже чего-то большего, плотного, сжатого, сильного, сделаю из нее нерастворимое нечто и направлю на тело, чтобы она захватывала его, делала собой и питала. Ведь так и должно быть: по дому и по улице должны расхаживать души, курить сигареты и гадать, есть ли тело у них".
Она передала ему книгу Бродского, он взял ее и начал листать, просматривать стихотворения, пахнущие наездом гопника на ботана и дохлыми муравьями.
– Любопытно, – произнес он, – будто я не читаю глазами, а пишу ими. Книга апостол, книга всерьез. Напоминание о кахетинском вине и башне Греми. Сама Грузия. Но вообще здесь не слова, а ноты.
– Бродский – погружение на глубину батискафа, набитого мусором и бюстом товарища Ленина.
– Возьмем эту книгу?
– Можно.
– И вот эту еще.
– Акутагава. Помню. Вроде читала в школе. Там про полеты на Марс. Жизнь идиота. Писатель сидит в своей комнате и пишет, тем самым летая в космосе.
– Во тьме, понимая, что мрак, темнота – это мухи. Мини-мухи везде. Но может идти и снег. Тот, что не тает на солнце.
Отложили в сторону книги и обнялись.
"Чертовски пьян, но не алкоголем, а вниманием моря ко мне, купающим меня, терзающим, ломающим и уносящим целые куски моей плоти вместе с собой. Нужно немного откачать его из меня, но лучше проделать во мне дырку, чтобы я шел и оставлял за собою море, с кораблями и островами, на одном из которых живет Робинзон Крузо, дающий до семи Пятниц в неделю".
Поцеловались, точнее обменялись вкладышами от жвачек и миллиардами световых лет.
– Хемингуэй. Ну это такая фирма, без сомнения, холодильник Хемингуэй, пылесос и страна.
– Махнем в нее?
– Как-нибудь, – уклончиво ответила Кортни.
– Большая страна?
– Не думаю.
– Была в ней?
– Пока что нет. Но надеюсь, просто нет рейсов туда, которые обязательно появятся.
– Тогда и поговорим. Так, что это? Кафка. Упрямая вещь, напоминающая собой клавиатуру, колонки и мышь.
– Тут ты не прав. Кафка – два автомобиля, когда второй из них на буксире, но вместе они одно.
Прервали объятия, пошли в разные стороны.
"Разлука, просто спуск с горки пятилетнего ребенка, не более того. Но вдруг? Вдруг расставание – вертолет, а встреча есть самолет? Ведь всё может быть".
Он положил руку ей на плечо и сжал его, почувствовав силу, исходящую от женской плоти. Слегка загрустил, но прогнал оцепенение взмахом руки, подумав, что Брюс Ли, если бы не умер, научился бы ловить в кулак мысли, летающие по воздуху, находящиеся везде.
"Капитальный ремонт головы, внесение в нее новой техники, но в любом случае, заявки в друзья, лайки и бан – это то, что было до социальных сетей, до интернета".
Он захотел курить, как женщина желает ребенка.
– Не хочешь со мною выйти?
– Тогда библиотекарь выпьет всё наше пиво. Чего ты хочешь?
– Курить.
– Я тебя подожду, полетаю тут под потолком, сбивая паутину и лампы.
На улице было жарко, он спрятался под козырьком, достал пачку убийств, вытащил одно несовершенное преступление и сунул его себе в рот. Закурил. Задымил.
"Требуются рабочие для деконструкции бытия, оплата почасовая, работа в помещении, звонить по телефону 7654321 или 1234567".
Когда Курт вернулся, Кортни сидела на полу и читала какую-то книгу. Ноги ее были собраны по-турецки.
– Будто Турецкий марш, шествование армян, греков и курдов по выжженной земле, с закрытыми глазами и скрещенными руками. Что ты читаешь?
– Небо.
– Автора так зовут?
– Автор – Буковски-Миллер.
– Двойная фамилия?
– Да, сиамские близнецы. Сцеплены в головах и в паху.
– Тяжелая ситуация.
– Они все время целуются и видят только глаза.
– Что они написали?
– Гречу, макароны, горох, перловку и рис.
– Пойдем из библиотеки?
– Возьмем что-нибудь с собой?
– Кафку, Блока, себя.
– Если мы возьмем первых двоих, то наши я останутся здесь.
– Вообще читать неохота.
– И мне тоже.
Курт и Кортни попрощались с подошедшим библиотекарем и вышли на улицу, всколыхнули воздух и космическое пространство, Юпитер, Марс и Сатурн, приблизили их к себе, заставили полюбить друг друга, крутиться как шестеренки, дышать подворотнями, углами и гаражами, взирать на приставки, на Сегу, округлять свои головы и хохотать над невозможностью человека достичь их и подобное им, но пока что, поскольку их бытие, конечно, доступно, не так уж и далеко и ближе к тем, кто живет на Земле, чем они сами к себе.
"Космос должен прийти, сесть на яйцо, то есть Землю, и высиживать ее день и ночь, пока из нее не вылупится птенец".
Пару минут стояли у входа и пошли автоматически к Курту, не говоря ничего, так как слова стоят денег, ведь нельзя говорить просто так: сказал слово – потерял пять рублей.
– Жаль, что мы пьяные, можно было бы покататься.
– Давай сядем в трамвай.
– Ты приглашаешь?
– Да, – дал согласие Курт.
Взялись за руки, создали качели, раскачивающие землю и небо и отрывок луны.
"С Кортни лучше не спорить, иначе получу минет прямо на улице, в горести, в радости, в боли, которая охватит меня вместе с потерей мозга, его части, куска, спрессованного в плевок, в презрение к женщине, в неприятие ее, отторжение, когда мужчина наклоняется и начинает блевать и исторгать из себя слабый пол".
Трамвай подошел довольно быстро, они вошли через заднюю дверь, сели друг с другом, рассмеялись, распались, превратились в пыль и прах, развеялись по ветру, но потом опять собрались и стали собой, огромной пластилиновой массой, разделенной на двух людей.
– А ведь из этого пластилина можно слепить трамвай, который будет ехать внутри трамвая.
– Шире – внутри каждого человека.
– Он будет нестись сбивая людей, покрышки, пчел, мух и птиц.
– Греметь в каждом театре, хлопать в ладоши и развозить людей после спектакля, – развила мысль Кортни.
Проезжали мимо приключений, абстракций, ломящегося в окна бытия, трудов Маркса и Энгельса, стихов Пастернака, драматургии Беккета и прочего самостийного, становящегося и ревущего.
– Это как брать имена Билл, Джон и Ганс и швырять их в прохожих.
– Лучше своим кидаться, – парировал Курт. – Отдирать его от костей и метать в разных людей.
За окнами возникали пейзажи и исчезали, Дон Кихот сменял Гамлета, и наоборот, пролетали народные артисты, гробы, оснащенные колесами, мысли, образы, чувства, первые влюбленности, драки и поцелуи, в чистом виде, без тел. Струились автомобили, частоты и волны, Македонский, Наполеон, Гитлер, бихевиоризм, гештальтпсихология, шагала психиатрия, размахивая шляпой, улыбаясь и болтая по телефону, – много, много всего признанного и немыслимого, керуаковского, американского и поставленного тройкой в тетради четвероклассника школы Абхазия "Б".
– Хорошо.
– Ничего.
– Скоро будем, – констатировал Курт и пожал руку Кортни.
– Где мы будем?
– Нигде.
– О, тогда точно, да.
4. Иисус тишина
Вышли на улице Гоголя, дыманули, открыли по блейзеру, точнее купили сперва его в магазине, а потом уже вскрыли банки, впустили в свои головы башни-близнецы, вступающие в двадцать первый век, где фаллическое в Америке рухнуло и увлекло за собой миллионы людей – туда, в арабские страны, полные шпилей, восстания и вставания, в том числе между ног.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?