Читать книгу "«Окаянные дни» Ивана Бунина"

«В порту снова работает провокация…»

Одесские власти не были заинтересованы в возвращении в город людей Япончика. И дело здесь состояло не только во вполне вероятном возврате к своему старому ремеслу большого количества представителей уголовных профессий и, соответственно, обострении криминогенной обстановки, хотя, конечно, и в этом тоже. Дело в том, что дезертиров нужно было судить, и по законам военного времени судить строго, вплоть до расстрела. А это как раз у одесских низов могло вызвать весьма негативную реакцию. За примерами далеко было ходить не нужно: это прокатившиеся в 1920-х годах по Одессе волнения среди рабочих ряда заводов, в особенно РОПиТ и в меньшей степени бывшего Гена. Первоначально выдвигавшиеся экономические требования своевременной выплаты зарплаты быстро переросли, особенно под влиянием активистов социалистических партий, в требования прекратить массовые аресты и казни. Поводом послужили задержание вернувшихся в Одессу дезертиров-стародубцев и расстрел девяти из них по постановлению Совета обороны 25 июля, что сразу вызвало возмущение в рабочей среде: «наших бьют!» Ведь до этого расстреливались в большинстве своем «чуждые» и «бывшие»: офицерство, царские чиновники, представители крупной буржуазии (последние, впрочем, в меньшей степени хотя бы потому, что имели деньги для легального, а иногда и не очень откупа), а также «явные» контрреволюционеры вроде петлюровских предводителей или белогвардейских агентов. Теперь же были казнены «классово близкие».

27 июля в «Известиях» было опубликовано следующее воззвание, подписанное председателем совета профсоюзов Александром Чемеринским и секретарем Иваном Перепечко[236]236
  Перепечко Иван Николаевич (1897–1943). Большевик с 1914 г. Родился в Киеве. До революции работал наборщиком. Арестовывался за революционную деятельность. После 1917 г. – на профсоюзной работе. Весной-летом 1919 г. – секретарь совета профсоюзов Одессы. В 1920–1922 гг. – секретарь и зампред Южбюро ВЦСПС. В 1922–1923 гг. – член РВС Западного фронта (официально Западный военный округ именовался фронтом до весны 1924 г. в связи с угрозой военных действий со стороны Польши). В 1923–1928 гг. – председатель Центрального совета профсоюзов Белоруссии. В 1928–1933 гг. – первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б). С 1930 по 1934 г. – кандидат в члены ЦК партии. В 1934–1937 гг. – начальник политотдела Октябрьской железной дороги. В 1937 г. – замначальника Рязано-Уральской железной дороги. Арестован в декабре 1937-го. В апреле 1939-го осужден к заключению. Умер в Красноярском лагере. Реабилитирован.


[Закрыть]:

«В порту снова работает провокация, на заводе Ропита созываются митинги… В море всякой лжи, в которой провокаторы пытаются скрыть свои истинные намерения, два требования выдают их с головой:

1) Освободить Стародубцев, открывших фронт врагу.

2) Борьба против большевиков.

Первое требование они прикрывают толстовским лозунгом: „Долой смертную казнь“ – это во время Гражданской войны, когда Донецкий бассейн устлан виселицами рабочих, по отношению к стародубцам, которые своей изменой помогли Деникину приготовить виселицы для Одессы.

Второе – григорьевская травля большевиков, хорошо знакомая с лозунгами: „Мы за советскую власть, за большевиков, но против коммунистов и жидов“…

Рабочие Ропита оставили незаконченным оборудование бронепоездов… Пусть правления и заводские комитеты будут на страже»[237]237
  Маргулиес В. Указ. соч. С. 286–288.


[Закрыть].

В тот же день в «Известиях» был опубликован приказ губисполкома, подписанный его председателем Иваном Клименко, секретарем Михаилом Ракитиным и заведующим отделом управления Николаем Доненко, в котором говорилось, что стародубцы не будут освобождены до строгого расследования, как и все красноармейцы и рабочие, которые обвиняются в контрреволюционных преступлениях. Этим же приказом металлисты «по предписанию» их профсоюза объявлялись мобилизованными, а нарушение и прекращение ими работ для обороны теперь рассматривались как преступление[238]238
  Там же. С. 284–285.


[Закрыть].

Руководили митингом лидер одесских меньшевиков (впоследствии советский историк) Александр Сухов и влиятельный анархист из организации «Набат» (эта организация, выпускавшая одноименную газету, в то время существовала легально, но, в отличие от таких анархистов, как Фельдман, Улановский и Железняков, находились в оппозиции к большевикам) Чернявский. Много было на митинге и эсеров, таких как публицист Борис Рихтер и начинавший свою революционную деятельность еще народовольцем Николай Кулябко-Корецкий.

Губисполком делегировал на митинг своего зампреда и заведующего отделом управления Доненко и члена исполкома Савельева. Сухов и Чернявский призывали не подчиняться призывам исполкомовцев разойтись и продолжать митинг. Тогда Совет обороны направил кавалерийскую часть, но еще до ее прибытия приехали Краевский и Мизикевич и потребовали разойтись, заявив, что через четверть часа прибудет воинское подкрепление. В ответ на это митингующие совершили попытки взять в заложники Доненко и расправиться с Савельевым. Подошедшие кавалеристы выстрелами в воздух рассеяли толпу[239]239
  Там же. С. 288–289.


[Закрыть].

В результате исполком постановил назначить чрезвычайное следствие, а виновных предать суду революционного трибунала. Организаторы и активные участники митинга были арестованы чекистами. Естественно для того времени, арестованные социалисты (особенно их лидеры) содержались в несравненно лучших по сравнению с другими узниками условиях, что дало повод для злословия в дневниках Веры Муромцевой-Буниной о слышанном ими от жены известного в Одессе народовольца Н. Л. Геккера о тюремном столе этих лиц, который «ломится от явств»[240]240
  Устами Буниных. Т. 1. С. 242.


[Закрыть]. Обратимся к другому мемуарному источнику: воспоминаниям К. Алинина. Он рассказывает о привилегированной камере, где сидели арестованные за разные проступки чекисты и социалисты, в том числе правый эсер, бывший рабочий и политкаторжанин Р-аль. Обращаясь к заключенным сотрудникам ЧК, Р-аль с издевкой заявил, что социализм по-большевистски символизирует не он, проведший много лет за него на каторге, а чекист-палач Абаш[241]241
  Алинин К. Указ. соч. С. 163.


[Закрыть].

Старый революционер как в воду глядел. В мае 1937 года при разборе персонального дела первого секретаря Новоград-Волынского окружкома партии Александра Абаша (с чекистской службы он ушел еще в 1928 году, после того как, будучи начальником Уманского окротдела ГПУ, он допустил массовые необоснованные аресты, а также пьянствовал и разлагал сотрудников) выяснилось, что выдававший себя за члена партии с 1913 года, на самом деле он вступил в нее только в середине 1918 года, приписав себе революционную работу старших братьев. Дело закончилось снятием его с должности[242]242
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 69414. Л. 1–3, 6–8.


[Закрыть]. Вскоре он был исключен из партии, а затем уже по более серьезным и не во всем обоснованным политическим и служебным обвинениям арестован и приговорен к расстрелу.

Однако вернемся в Одессу лета 1919 года. Уже 30 июля было опубликовано постановление Совета обороны, согласно которому матросы полка Стародуба освобождались из тюрьмы и отправлялись на фронт. Как говорилось в постановлении, Совет обороны ходатайствовал об этом перед наркомвоеном Украины, а тот вернул решение вопроса на усмотрение ходатая[243]243
  Маргулиес В. Указ. соч. С. 291.


[Закрыть]. Арестованные социалисты тоже были освобождены, но примерно на неделю позднее.

Одновременно 30 июля президиум ЧК за подписью Калениченко и Вениамина заявил одесскому пролетариату, что за все время ее функционирования не было ни одного расстрела рабочих, за исключением «явных бандитов и погромщиков», а исполкомовские руководители Клименко и Ракитин призвали рабочих «не поддаваться на провокации Суховых и Кулябко-Корецких, еще недавно обивавших пороги Гришина-Алмазова» и не обольщаться надеждой, что «рассвирепевшие банды офицеров и чеченцев (! – O. K.) будут разбирать, кто прав, кто виноват»[244]244
  Там же. С. 298.


[Закрыть].

Несколькими днями раньше заведующий губфинотделом Бенцион Духовный был откомандирован в Киев, чтобы изыскать деньги на погашение задолженности рабочим. Деньги будут изысканы, но до одесских пролетариев они так и не дойдут, поскольку поезд Бессарабского правительства, в котором перевозились эти деньги, в районе станции Помошной был захвачен махновцами, уже начавшими к тому времени борьбу с большевиками.

Зная о сращивании некоторой части местного рабочего класса с полууголовной, иногда и уголовной средой, послужившем поводом для приведенного в книге Игоря Шкляева резкого высказывания Елены Соколовской об одесском пролетариате как «бандитах-спекулянтах, гнили»[245]245
  Шкляев И. Н. История Одесской губЧК. С. 40.


[Закрыть], большевистская власть могла ожидать новых, еще более массовых, акций протеста. Поэтому и решено было остановить новых дезертиров на подступах к Одессе.

Повлекла ли смерть главаря преступного мира к усилению репрессий в отношении его «подчиненных», оставшихся в Одессе? Не все же люди Япончика стали красноармейцами 54-го полка. Многие продолжали в городе свое «ремесло».

В. Р. Файтельберг-Бланк пишет:

«Летом 1919 года кроме ЧК борьбой против бандитизма занимались милиция во главе с Мильманом и командир особого отряда Санович… В порядке Красного террора, который возник в Одессе в начале мая 1919 года, были расстреляны уголовные обитатели тюрьмы (58 человек)»[246]246
  Файтельберг-Бланк В. Р. Бандитская Одесса: Двойное дно. М., 2002. С. 275.


[Закрыть].

По нашему мнению, налицо здесь явное преувеличение. Во-первых, Красный террор был в Одессе объявлен только в июле. Во-вторых, с начала мая по конец июля, как мы уже писали, расстрелянных чекистами бандитов были считаные единицы, и вряд ли можно предположить, что к 20-м числам августа их число достигло 58. Верно, скорее всего, лишь то, что в августе было казнено большее, чем раньше, число налетчиков.

В этой связи хотелось бы упомянуть один курьезный случай, описанный К. Алининым, произошедший, судя по всему, как раз в августе:

«Гадис (так мемуарист именует помкоменданта ЧК Эйдиса. – O. K.), рассевшись в нашей камере со списком в руках, начал вызывать имевшиеся в нем фамилии. Легко можно себе представить, что переживал в эти несколько минут каждый из нас. Одна фамилия оказалась написанной очень неразборчиво.

– Лап… Лап… Лапин, – прочитал Гадис.

М. И. Лапин, казачий офицер, помещался в одном отделении со мной. Услыхав свою фамилию, он приподнялся и почему-то оглянулся на нашего комиссара Миронина.

Миронин нагнулся над листком и стал разбирать написанное.

– Здесь, товарищ Гадис, – дрогнувшим голосом заявил Миронин, – написано не Лапин, а, кажется, Лапуненко…

– Ну вам-то какое дело, Лапин или Лапуненко! Чего суете свой нос! – закричал на него палач в барашковой шапке.

– Дело в том, товарищ Гадис, – продолжал Миронин, – что Лапуненко, обвиняемый в налете, действительно имеется в верхней камере. А товарища Лапина еще даже следователь не допрашивал.

– Ага, – пробормотал Гадис. – Хорошо, пойдем искать Лапуненко.

Лапуненко действительно нашли в верхней камере. А Лапин был на следующий день освобожден»[247]247
  Алинин К. Указ. соч. С. 169.


[Закрыть].

Мы не знаем, имел ли место на самом деле случай, описанный автором воспоминаний. Но если это действительно было, то казненный уж наверняка не был порядочнее обреченного на казнь и таким образом спасенного, ведь если последний был вскоре освобожден, то даже перед большевистской властью больших прегрешений не было; можно сказать, что «убиты были сразу два зайца»: спасен невиновный, и криминальный мир понес потерю, хотя и всего лишь на одного человека. Не исключено, что именно эта история дала повод для Валентина Катаева в написанной полвека спустя повести «Трава забвения» рассказать о побеге от расстрела одесскими чекистами белого офицера, вместо которого «во избежание неприятностей Ангел Смерти (чекистский палач. – O. K.) вывел в расход для ровного счета какого-то налетчика»[248]248
  Катаев. В. П. Святой колодец. Трава забвенья. Алмазный мой венец. М., 1981. С. 522.


[Закрыть].

Любопытную заметку 25 июля (7 августа), то есть 3 дня спустя после гибели Япончика, сделал в своем дневнике Иван Бунин, вероятно, основываясь на прочитанной в какой-либо из газет информации: «Грабеж продолжается – гомерический. Ломбард – один ломбард – ограблен в Одессе на 38 милл. ценностями, т. е. по теперешнему чуть не на ½ миллиарда!»[249]249
  Устами Буниных. Т. 1. С. 243.


[Закрыть]. По нашему мнению, нельзя полностью исключить, что это крупное ограбление было своеобразным ответом одесских воров властям на расстрел своего главаря.

Заканчивая тему, связанную с «королем» Молдаванки, хотелось бы привести цитату из статьи бывшего одесского судьи Александра Вольского «Мишка Япончик», напечатанной в «органе демократической общественности» в Польше, русскоязычной газете «Варшавское слово» 6 января 1920 года, – возможно, это вообще была первая публикация о Япончике в неодесском издании. «Современная Одесса могла претендовать на звание уголовного Интернационала», – писал Вольский, по мнению которого перед местными «босяками» «бледнеют парижские апаши». «Война, – говорилось далее в статье, – казалось, нанесла „босякам“ непоправимый удар. Однако после Февральской революции большинство одесских гаменов оказалось на засиженных местах. Именно тогда и заговорили о Мишке Япончике».

Усилило роль таких лиц, как Япончик, кризисное социально-экономическое положение в городе, сложившееся после 1917 года.

«…большевики явились реквизировать лошадей, а колонисты воспротивились»

О крайне плачевном положении с продовольствием в Одессе, сложившемся к лету, Бунин в «Окаянных днях» с понятным возмущением писал неоднократно, в частности, 20 июня (3 июля):

«А насчет „горшка с обедом“ дело плохо. У нас по крайней мере от недоедания все время голова кружится… Урожай в нынешнем году вокруг Одессы прямо библейский. Но мужики ничего не хотят везти, свиньям в корыто льют молоко, валят кабачки, а везти не хотят»[250]250
  Бунин И. А. Указ. соч. С. 126.


[Закрыть].

Вышеописанное является ярким свидетельством разрушения, говоря раннесоветским языком, смычки пролетариата и крестьянства, вызванного, с одной стороны, резким недовольством крестьянством продразверсткой и частыми реквизициями, а с другой – особенно обостряющимся в кризисные годы противостоянием города и деревни. Одним из самых ярких проявлений всего этого явилось выступление немцев-колонистов.

27 июля 1919 года в немецких колониях вспыхнуло крупнейшее антибольшевистское восстание. Главной причиной восстания явилось крайнее недовольство продразверсткой, особенно сильно затронувшей немецкое население, поскольку зажиточных элементов среди них было гораздо больше, чем среди украинских крестьян. Действия повстанцев облегчались тем, что германские оккупанты оставили своим соплеменникам большое количество оружия.

Интересно, что сигналы об активизации колонистов и их связи с белыми офицерами задолго до начала восстания поступали в тогда еще существовавший Особый отдел 3-й Украинской армии, однако они остались без внимания[251]251
  Коновалов В. Г. Схватка у Черного моря. С. 27.


[Закрыть]. Особистам, возглавляемым Федором Фоминым, легче было арестовывать профессоров, проводить в городе обыски и реквизиции, чем упреждать удар со стороны серьезного противника.

«Исход немецкого восстания, – писала 21 июля (3 августа) Вера Муромцева-Бунина, – пока еще неизвестен. Передают, что немцы борются мужественно. Все Сергиевское училище (где теперь учились красные курсанты. – O. K.) на фронте, юнкера в подавляющем большинстве евреи. Среди колонистов много офицеров, скрывающихся от большевиков. Рассказывают, что восстание произошло из-за того, что большевики явились реквизировать лошадей, а колонисты воспротивились. Произошла драка, в результате несколько убитых коммунистов. Тогда был послан в колонии карательный отряд, который и был встречен вооруженной силой, – много оружия было зарыто в земле. Мы находимся в напряженном состоянии. Волнуемся. Заходим к Кондакову (академик-искусствовед Никодим Павлович Кондаков. – O. K.). Над ним живут немцы. Кого-то арестовали, как заложника»[252]252
  Устами Буниных. Т. 1. С. 238–239.


[Закрыть].

В материалах деникинской Особой комиссии приводится интересный случай, связанный с восстанием колонистов и как раз с заложниками, правда не только из немцев.

3 августа 76 заложников были отправлены в Киев в распоряжение Всеукраинской ЧК. Комендантом спецпоезда был назначен один из «расстрельщиков» Янчак, одетый в матросскую форму, на черной ленте шапки которой красовались золотые буквы «Красный террор». Арестантов «сопровождали кроме него 25 красноармейцев и его помощник – молодой еврей». На одной из станций оказался разобранным путь. Едва поезд остановился, его начали обстреливать засевшие в засаде немецкие повстанцы. Янчак приказал дать задний ход и отвести состав на станцию Одесса-Сортировочная. В результате вместо Киева заложники оказались в одесской тюрьме, а затем многие из них были освобождены[253]253
  ГАРФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 167.


[Закрыть]. В Киеве же, по всей вероятности, их ожидала более печальная судьба. За пять дней до оставления города красными, 23 августа 1919 года, на заседании коллегии Всеукраинской ЧК Лацис и Петерс предоставили своим соплеменникам Ивану Апетеру и Петру Грюнвальду, возглавлявшим соответственно особые отделы ВУЧК и 12-й армии, полномочия по расправе. В результате этого по распоряжению двоих последних огромное число заложников было расстреляно (Грюнвальд позднее был отдан под трибунал за то, что включил в число казненных лично неугодных ему людей, и осужден, но благодаря ходатайству Лациса и Апетера о взятии на поруки от наказания освобожден и отправлен на фронт; в крайне искаженном виде его дело было описано в «Записках старого чекиста» Федора Фомина). Таким образом, восставшие немцы-колонисты решили судьбу одесских заложников.

Только неделю спустя посланная из Одессы военная экспедиция под командованием заместителя Краевского Недашковского отбила Вознесенск обратно. Войска Недашковского выступили из Одессы 12 августа и 16-го заняли Вознесенск, который десятью днями раньше был захвачен восставшими колонистами и где последние расстреляли вместе с женой партийца с самого начала века предревкома Ефима Синякова и еще ряд ответработников. Экспедиция Недашковского оставила в Вознесенске караульные части, а сама отправилась на Помошную, занятую к тому времени войсками тоже выступившего против большевистской власти Махно. С другой стороны – со станции Бобринской – на Помошную двигалась еще одна красная экспедиция – под началом члена РВС 12-й армии Владимира Затонского, которая опередила первую и 18 августа выбила махновцев, а затем повернула обратно в сторону Одессы, а недашковцы, наоборот, отправились на Бобринскую, занятую деникинцами, чтобы попытаться отбить ее[254]254
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 369. Л. 165.


[Закрыть].

«Немцев восстание, – с горечью писал Бунин, – действительно заглохло. Нынче газеты победоносно сообщают, что многие „селения восставших кулаков снесены красными до основания“. И точно – по городу ходят слухи о чудовищных разгромах, учиняемых красноармейцами в немецких колониях». А девятью днями раньше он не без сарказма отмечал, что «нынче похороны доблестных „борцов“ с немцами»[255]255
  Устами Буниных. Т. 1. С. 240, 248.


[Закрыть].

При подавлении восстания погибло несколько ответственных работников, в частности, один из «крестных отцов» полка Япончика Григорий Красный и командовавший сводным отрядом комендатуры Павел Мизикевич.

В рассказе Исаака Бабеля «Конец богадельни», опубликованном в 1932 году, говорится о похоронах на Еврейском кладбище в Одессе убитого в бою немцами-колонистами коменданта гарнизона старого большевика Герша Лугового. Под Гершем Луговым, убитым немцами-колонистами, писатель показал в первую очередь губродкомиссара еврея Григория Красного (Ротштадта) (нередко еврейское имя Герш «русифицировалось» в Григория, а фамилия «Луговой» вместо «Красный» – аллюзия на выражение «красные луга»), но с некоторыми данными другого ответственного работника, погибшего во время восстания, – украинца Павла Мизикевича (отсюда комендантская должность и дореволюционный большевистский вместо анархистского стаж).

21 июня 1921 года следователь Контр. комиссии одесского губкома Подгорецкий опросил гражданку Красную-Блюм по делу Ракитина-Броуна. Блюме Григорьевне Красной-Блюм был 31 год, она являлась уроженкой Каменец-Подольска, работницей конфетной фабрики, на руках имела двоих детей, была полностью безграмотной (по крайней мере, русском языке), даже расписывался за нее доверитель, ранее была членом РКП, проживала на Пушкинской, 32.

«Что касается смерти моего мужа т. Красного, – сообщила она, – то я, конечно, не могу сказать ничего определенного. Только, по утверждению многих товарищей организации, считаю, что убит т. Красный не неприятелем, а кем-то из своих. Причем муж мой, имея личных врагов, перед смертью твердил: „Блюма, знай, что меня скоро убьют“. Больше он мне ничего не говорил, но из всех его последних дней жизни чувствовалось, что он чем-то угнетен и что больше говорить он мне не хотел, так как знал, что я не отпустила бы его, если бы была в курсе его дел»[256]256
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 163. Л. 177.


[Закрыть].

На первый взгляд подозрения Красной развеивают воспоминания человека, который, если верить ему, прибыл вскоре после гибели ее мужа на место происшествия. Это знакомый нам Филипп Анулов. В своих воспоминаниях о Южной группе войск, опубликованных в конце 1920-х годов (в той же книге публиковались воспоминания также Адольфа Верхотурского), он писал:

«Красная рота вместе с курсантами повела наступление. Крадучись по ржи, ползли бойцы. Только один товарищ не знал, что такое высокая рожь в бою… в наступлении. То был товарищ Красный. Он с винтовкой в руках пошел открыто вперед по дороге. Исход ясен. Повстанцы нацелились, взяли его на мушку, и товарищ Красный пал. Красный, любимый (явно не всеми сослуживцами. – O. K.) и популярнейший работник Одессы, погиб по незнанию, по неосторожности. Наступление приостановилось. „Красный убит“, – пронеслось по цепи. Группа товарищей ползком оттащила Красного в сторону. Но он был уже мертв»[257]257
  Анулов Ф., Верхотурский А. Прорыв. Л., 1929. С. 16.


[Закрыть].

Однако немного странно выглядит утверждение Анулова, что Красный погиб по незнанию и по неосторожности. Ведь это был его уже не первый бой, он участвовал в сражениях на Дону. Отсюда напрашивается подозрение, что если действительно все было, как описал Анулов, то в боестолкновении с колонистами Красный пошел навстречу неминуемой смерти, предпочитая получить от врагов, нежели от «своих».

Интересно, что почти в одно время с Красным во время боя с белогвардейцами у станции Верховцево под Екатеринославом 26 июля был смертельно ранен, а на следующий день умер доставленный в город Пятихатки соратник Красного по анархистской деятельности Анатолий Железняков. Надежда Улановская в своих мемуарах со слов мужа высказывала подозрения, что убит на самом деле выстрелом в спину, произведенным заместителем Железнякова – большевиком, который затем занял его должность[258]258
  Улановская Н. М., Улановская М. А. Указ. соч. С. 35–36.


[Закрыть]. Не исключает гибели матроса Железняка от большевиков (правда, опираясь в первую очередь опять-таки на мемуары Улановской) и современный историк Я. В. Леонтьев[259]259
  Леонтьев Я. Указ. соч. С. 63.


[Закрыть]. Принимая во внимание тенденциозность воспоминаний Улановских, можно вместе с тем предположить, что Железняк, так же как и Красный, мог обречь себя на «героическую» смерть от белых, опасаясь пули от «своих». Если наши версии о гибели Красного и Железнякова верны, то можно предположить, что не просто к их уходу на фронт, но и к фактически самоубийству их могли привести действия кого-либо из одесских руководителей (не исключая того же Ракитина), направленные на то, чтобы избавиться от тесно сплоченных друг с другом своих конкурентов, имеющих более тесную связь с влиятельными в городе криминальными кругами.