Текст книги "Власть. Монополия на насилие"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlast-monopoliya-na-nasilie-107169.jpg)
Автор книги: Олег Кашин
Жанр: Социальная психология, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Я много раз уже говорил об этом странном мифе, который очень любят в Кремле – мифе о том, что если завтра в России пройдут по-настоящему честные выборы, на этих выборах обязательно победят националисты. Это неправда, но, думаю, власть так часто об этом говорила, что в конце концов сама поверила, что Россию населяют такие люди, которые только и мечтают о том, чтобы устроить хотя бы небольшую этническую чистку.
И указывая на грузинское происхождение Акунина, Путин подмигивает этой выдуманной аудитории – смотрите, мол, я такой же, как вы. А люди смотрят на Путина и думают – нет, брат, ты не такой же, как мы. Ты Путин.
17 января 2012. Когда еще до президентского послания Владимир Путин во время своей «Прямой линии» проанонсировал возвращение губернаторских выборов, какой-то достаточно мелкий политтехнолог, работающий на «Единую Россию», написал у себя в блоге, что на улице людей его профессии перевернулся грузовик с пряниками, а еще один его коллега тоже в блоге написал, что теперь он, наверное, купит себе «Роллс-Ройс», чтобы ездить за картошкой.
Я так подробно пересказываю эти неочевидные шутки, потому что это – два из двух случаев, когда я наблюдал чью-то радость в связи с решением вернуть выборы глав регионов.
При этом ни от кого из митинговавших на Болотной и на проспекте Сахарова – а с такими людьми я общаюсь, может быть, даже больше, чем надо, – я не слышал ни одного слова радости по этому поводу, хотя, конечно, что бы там ни говорили профессиональные разъяснители кремлевских слов, решение вернуть выборы глав регионов стало прямом ответом власти на декабрьские митинги.
Если бы выборы вернули хотя бы год назад, это однозначно воспринималось бы как либерализация и настоящий подарок оппозиции. Но декабрьские митинги изменили порядок требований, повысили планку – люди выходили на площадь совсем не ради «консультаций с президентом, порядок проведения которых определяется президентом».
Российская власть – это очень неповоротливый механизм. Путь какой-нибудь идеи от высказывания до реализации может тянуться годами. То, что происходит с губернаторскими выборами – это невероятная по кремлевским меркам скорость. В начале декабря выступил Путин, в конце декабря – Медведев, и теперь помощник президента Лариса Брычева говорит, что законопроект о губернаторских выборах уже внесен в Госдуму, и даже «президентского фильтра», о котором говорил Владимир Путин, в этом проекте нет.
А ведь отмена губернаторских выборов была, как нам много лет говорили, важнейшим завоеванием путинской политсистемы. И если даже в результате, в общем, слабых гражданских выступлений эта система так запросто согласилась пожертвовать одним из своих главных завоеваний – это как-то совсем грустно выглядит.
Если власть с такой легкостью отказывается от того, что было для нее важным еще вчера – значит, у власти вообще нет ни ценностей, ни стратегии, ни идеологии – вообще ничего.
И если протестующих с Болотной этот шаг совершенно точно в лучшем случае оставит равнодушными, то реакцию сторонников Путина увидеть будет интереснее – многие ведь всерьез поддерживали отмену губернаторских выборов. Уверен ли Путин, что он сейчас не рискует доверием этих людей?
Есть такая популярная кинематографическая байка – фильм «День выборов» долго не брали прокатчики, и тогда создатели решили показать его Путину. Путин фильм одобрил, но попросил поставить в конце титр – мол, в 2004 году губернаторские выборы были отменены. Фильм действительно вышел с таким титром, все его видели. Интересно, сейчас этот титр нужно будет вырезать?
13 января 2012. Почти одновременные высказывания генпрокурора Чайки и секретаря Совбеза Патрушева о вреде Интернета – это еще, конечно, не кампания, но уже свидетельство популярности этой точки зрения: Интернет – зло, социальные сети – зло, враг не дремлет. Сюда же я бы отнес и комментарии пресс-секретаря Владимира Путина Дмитрия Пескова по поводу недоброжелательных обращений к Путину на его новом предвыборном сайте – Песков считает, что это, цитата, «боты работают».
Ботами раньше называли интернет-роботов, запрограммированных на то, чтобы оставлять какие-нибудь дурацкие комментарии, чаще всего со спамом, в блогах и на форумах. В последние годы это понятие расширилось, ботами называют теперь и живых пользователей, комментирующих публикации в Интернете так, как того хочет заказчик, и получающих за это деньги. В любом случае, Песков говорит о том же, о чем и Чайка с Патрушевым, только другими словами – оппозиционная активность в Интернете возникает не сама по себе, за ней обязательно кто-то стоит.
Мы привыкли ностальгировать по каким-то совсем отдаленным временам, но чем больше я слышу вот такую абсолютно китайскую риторику по отношению к Интернету, тем с большей нежностью вспоминаю совсем недавние времена, когда президент России не говорил, что Интернет и соцсети – это зло, напротив – у него были аккаунты во всех популярных социальных сетях, и он, совсем не пугаясь ни ботов, ни финансирующей их заграницы, выходил в Интернет и писал – про модернизацию, про бадминтон, про ЖКХ – да вообще про все на свете. Понятно, что его активность в соцсетях держалась, скорее всего, на специальных сотрудниках, получающих за это зарплату – но я верю, что и сам он, по крайней мере, иногда оставлял в соцсетях собственные твиты, посты и статусы. Я помню, например, как однажды ночью он вывесил в Твиттере кавээновский ролик с пародией на себя самого и подписал его «Как я провел этим летом», и это было очень трогательно, даже несмотря на то, что ролик был несмешной и нелепый. Да и знаменитый декабрьский ретвит про баранов, который потом пресс-служба неуклюже удаляла, объясняя его появление ошибкой технического специалиста – это, я уверен, тоже был он сам, я это по себе знаю – когда читаешь Твиттер, и что-то тебе понравилось, ты сначала ретвитишь, и только потом задумываешься, как это выглядит и есть ли там мат.
Это было совсем недавно. Президент, который при всем своем несовершенстве, никогда бы не позволил себе говорить брезгливо – я, мол, не пользуюсь Интернетом, у меня на это времени нет. Мы смеялись над его Твиттером и гаджетами, мы не ценили его – и теперь Чайка с Патрушевым говорят нам, что «популярность Интернета зачастую играет на руку экстремистски настроенным гражданам». И, думаю, мы еще много таких слов услышим – и от них, и еще много от кого. Самое время поностальгировать по временам президента с iPhone – кстати, где он теперь? Я давно не видел его в Твиттере.
18 мая 2012. В сентябре прошлого года, поменявшись местами в своем тандеме, Владимир Путин и Дмитрий Медведев говорили, что такое решение – поменяться местами – они приняли очень давно, просто тщательно его скрывали. Я не верю, что это было давнее решение, но доказательств тому, что Путин и Медведев нас обманывали по поводу своих договоренностей, у меня нет, поэтому приходится смириться с официальной версией этой рокировки. Будем считать, что она действительно была запланирована задолго до прошлой осени.
Но даже если это так, стоит признать, что это была не идеально продуманная политическая комбинация. Ее авторы не учли, по крайней мере, одну важную вещь. Не придумали, как должен вести себя Дмитрий Медведев после того, как он станет премьер-министром. Не прописали для него роль – забыли, наверное. И теперь ему приходится пользоваться старыми, президентских еще времен, заготовками.
Выступление на юридическом форуме в Петербурге – явно одна из таких заготовок. Если бы эту речь произносил президент Медведев, все было бы нормально; ну, то есть не нормально, но понятно: президент-модернизатор в очередной раз намекает на свое несогласие с жесткой политикой Путина и его партии «Единая Россия», дает политологам пищу для разговоров о расколе тандема, ну и так далее. Это речь для позапрошлого года, это язык позапрошлого года. И сейчас вдруг премьер Медведев разговаривает на этом позапрошлогоднем языке. «Сформировался запрос со стороны гражданского общества на качественную, эффективную и открытую для общения власть», – говорит премьер. И дальше: «Мы сами должны меняться, а не просто ужесточать ответственность или выключать Twitter во время гражданских беспорядков». Это как бы полемика с «Единой Россией», которая как раз уже почти приняла закон об ужесточении ответственности за митинги (те самые полуторамиллионные штрафы). Такая полемика органично смотрелась бы в исполнении беспартийного президента, но теперь этими словами говорит, между прочим, лидер «Единой России». Где он был, когда этот законопроект придумывали и готовили? Почему его мнение об этом проекте прозвучало только сейчас?
Он не следит за жизнью своей партии? Он стесняется комментировать партийные новости? Он по старой юридической привычке боится оказывать давление на свою партию, путая ее с судом? Тогда почему он заговорил об этом сейчас? Может быть, он хочет пожаловаться на партию, которая ему досталась? Или он просто по ошибке произнес старую речь, написанную для какого-нибудь форума четырехлетней давности, когда он говорил, что свобода лучше, чем несвобода?
Тот образ Медведева, который конструировался на протяжении всех четырех лет его президентства, выглядит сейчас в лучшем случае неактуально. Но, кажется, другого образа для Медведева никто не придумал. Забыли, не учли, не подумали.
13 апреля 2012. Весной 2008 года одним из последних своих президентских указов Владимир Путин сформировал правительственную комиссию по подготовке тысячелетия Ярославля. Председателем этой комиссии он назначил одного из первых вице-премьеров. Первый вице-премьер – нормальный уровень для такой комиссии, и это назначение выглядело бы вполне логично, если бы не одно обстоятельство – того вице-премьера звали Дмитрий Медведев, и про него уже было известно, что он через несколько недель станет президентом России, то есть вице-премьерское поручение он будет исполнять уже в ранге президента. Надо сказать, что Медведев действительно руководил этой комиссией до самого юбилея, ездил в Ярославль с инспекциями и вел себя так, будто это вполне президентское дело – впрочем, он во многих ситуациях так себя вел, но смотрелось это достаточно забавно. Если и бывает у президентов дедовщина, то история с комиссией по организации юбилея Ярославля выглядела как хрестоматийный случай такой дедовщины.
Эту историю я вспомнил сейчас, когда прочитал список президентских поручений по развитию московской агломерации. Здесь ситуация зеркальная – уже Дмитрий Медведев как уходящий президент дает поручения Владимиру Путину, который станет президентом через несколько недель. Но эти поручения выглядят совсем не как президентская дедовщина.
И дело не только в том, что вообще странно видеть имя Владимира Путина с пометкой «ответственный» в чьем бы то ни было документе. У нас обычно сам Путин такие документы и подписывает, это он решает, кому и за что быть ответственным. Но дело не только в этом.
Медведев поручает Путину «представить предложения по передислокации государственных органов на территорию, присоединяемую к г. Москве с 1 июля 2012 года» – речь идет о расширении Москвы и о переезде федеральных учреждений в подмосковные поля, которые скоро должны стать Москвой. Срок действия поручений по разным пунктам – самое раннее 1 мая, самое позднее 1 ноября, то есть Владимир Путин останется ответственным за эти поручения, уже будучи президентом. И это Путину придется реализовывать одну из многих инновационных медведевских идей, которых за последние годы скопилось достаточно.
А история с расширением Москвы – это же совсем из какой-то прошлой жизни. И президентом тогда был Медведев, и губернатором Подмосковья – Борис Громов, ну и вообще – другое было время. Теперь Подмосковьем руководит Сергей Шойгу, который уже высказывался в том духе, что если и переносить столицу, то в Сибирь, а на перспективу передачи части своего региона Москве реагирует без энтузиазма. Об отношении Владимира Путина к переездам известно, что он их не любит – уже объявлено, что после инаугурации он так и будет жить в Ново-Огарево, которое остается его резиденцией с 2000 года, какую бы должность он ни занимал.
Сейчас о переезде федеральных учреждений почему-то говорят, как о решенном деле, но давайте вернемся к этой истории, например, через год, и мне почему-то кажется, что никто никуда не переедет. Собственно, поэтому и не стоит воспринимать поручение президента будущему президенту как проявление дедовщины. Это все-таки по-другому называется.
5 марта 2012. С Владимиром Путиным я не знаком и поэтому слабо представляю себе те чувства, которые он испытывает сейчас. Я совершенно не хочу фантазировать и гадать, что именно вызвало его слезы – радость, грусть или просто мартовский ветер Манежной площади. Я не знаю. Для меня Путин – это не тот человек, который плакал в воскресенье на Манежной, а те люди, которых я наблюдал последние месяцы и лично, и через социальные сети, и через газеты – те, кто в последние месяцы был на виду именно как публичный сторонник Владимира Путина. Путин этой ночью цитировал Есенина, и я тоже процитирую, заменив одну фамилию. «Скажи, кто такое Путин? – Я тихо ответил: Он – вы». Вот это про них. Многих из этих людей я знаю и, как мне кажется, понимаю. И вот они сегодня празднуют свою победу. Путин тоже наверняка празднует, но про Путина я ничего не знаю, а про этих людей – знаю.
Победу празднуют, конечно, нашисты, герои знаменитой «переписки Потупчик», если помните – «Макбук был комплиментом от Василия» и все такое. Победу празднуют пиарщики «Уралвагонзавода» – так получилось, я знаю некоторых из них, во время прошлых выборов четыре года назад они занимались маркетингом в социальных сетях – платили деньги тем, кто ставил в своем блоге пользовательской картинкой фотографию Путина, а когда этот бизнес сошел на нет, уехали искать счастья в Нижний Тагил – и нашли, как можно теперь заметить. А тот бизнес, который был у них когда-то – он ожил, переехав в Twitter и Facebook, и торговцы «лайками за копеечку» – владельцы медиаагентств, ориентированных на «джинсу» в социальных сетях – я видел их среди сторонников Путина, и они сегодня тоже празднуют победу.
Победу празднуют создатели газеты «Не дай Бог» – авторы комиксов-ужастиков про Россию без Путина, в которой боевой летчик чистит ботинки чернокожему офицеру, а мать-одиночку насилует у ворот сожженного детского сада страшный человек с автоматом. Победу празднует телевизионная начальница, которая на днях рассказывала в своей проповеди, что ей сегодня не хватает Сахарова – вот был бы он жив, поддержала бы его, но поскольку Сахаров умер, то она за Путина.
Победу празднует таблоидный издатель, публиковавший в своем издании содержимое украденных компьютеров и прослушки телефонных разговоров. Победу празднуют голые женщины из календаря «Путин, я хочу тебя». Победу празднует самый популярный в стране певец с гигантским крестом на волосатой груди. Победу празднует программа «Время» и дирекция криминального вещания НТВ.
Да много кто празднует победу. В нашем «креативном классе», которым мы, кажется, даже сами уже стали себя всерьез называть, победу празднует каждый второй. И это трудно объяснить, но именно победа этих людей меня как-то по-настоящему настораживает.
1 марта 2012. Владимир Путин заявил, что во время митингов на следующей неделе может быть убит кто-то из известных людей. Специальный корреспондент ИД «Коммерсантъ» Олег Кашин напоминает, что это не первые выборы, накануне которых власть грозит гражданской войной.
Даже с поправкой на предвыборную риторику, все-таки не каждый день власть анонсирует кровопролитие. «Сакральная жертва», о которой говорит Путин, думаю, после вчерашнего заявления каждый сколько-нибудь заметный участник протестных митингов хотя бы на секунду задумался: черт, а может, это именно о нем? С учетом последней моды можно было бы провести голосование по выбору сакральной жертвы в Facebook, это все, конечно, шутки.
Но Путин ведь не пошутил и даже не сказал, как это сейчас принято, что это его «оценочное суждение». Просто сказал: «Даже ищут так называемую сакральную жертву из числа каких-нибудь известных людей». То есть это как бы факт: Путин знает, что жертву ищут. Знает, но почему-то ничего не говорит о том, как он планирует препятствовать этому дьявольскому плану.
С интонацией фаталиста прогнозирует: «Сами грохнут, извините, а потом будут власти обвинять». При желании это даже можно воспринять как угрозу – Путин произносит слово «грохнут» без каких-нибудь «наверное», «может быть» или «скорее всего». Просто «грохнут» и все. Предвыборная риторика – вещь ненадежная, но я все равно не готов обвинять Путина в том, что он нарочно нас обманывает. Лучше исходить из того, что он говорит правду.
И если он говорит правду, то, извините, получается, что Путин знает о каком-то готовящемся преступлении, но либо сознательно не препятствует его совершению, либо просто не может ему препятствовать, ну, не получается. Оба варианта, согласитесь, Путина совсем не красят.
Но все же это предвыборная риторика, которую нужно воспринимать как предвыборную риторику. И история про «сакральную жертву» очень хорошо ложится в один ряд и с призывами «умереть под Москвой», и с большим стилем «Народного фронта», и с угрожающим настроением «антиоранжевых» активистов, включая газету «Не дай Бог!»
Подготовка к выборам идет действительно так, как будто это не выборы, а гражданская война, и это даже в каком-то смысле трогательно: в новейшей истории России уже были предвыборные кампании, во время которых о скорой гражданской войне говорили как о решенном деле. Так было в 1996 году, когда пугали Зюгановым и коммунистами, так было в 1999 году, когда пугали Лужковым и Примаковым. И каждый раз, когда предчувствие гражданской войны рассеивалось, вдруг выяснялось, что ничего страшного и не могло быть.
Зюганов оказывался мирным деятелем системной оппозиции, Лужков – не менее мирным лидером «Единой России». Когда одну и ту же страшную историю рассказывают так часто, она перестает быть страшной историей и становится в лучшем случае анекдотом. И когда мы поймем, что никто не умер под Москвой и никто никого не грохнул, можно будет подарить Владимиру Путину замечательную идею для его следующей предвыборной кампании в 2018 году. Пускай он идет на выборы как человек, предотвративший гражданскую войну в 2012-м. Так, по крайней мере, будет оригинальнее, чем теперь.
28 февраля 2012. Все друг у друга спрашивают – «Ты веришь в покушение?» Кто-то верит, кто-то не верит, как будто это имеет какое-то значение. Кажется, никто не понимает главного, никто не понимает, в чем здесь новость, в чем факт. А факт здесь вообще-то не в том, что кого-то поймали в Одессе, а в том, что «Первый канал» об этом рассказывает и говорит, что одесские террористы хотели убить Путина.
Мы не знаем наверняка, готовилось ли покушение, но знаем точно: об этом покушении рассказал «Первый канал» за шесть дней до президентских выборов. Такое очень своевременное покушение.
Мне кажется, это действительно очень спорная история, но спора заслуживают не детали спецоперации в Одессе, а детали информационной спецоперации. В практике российских спецслужб каждый день случается много всего интересного, просто не всегда такие вещи попадают в новости. Мне не очень интересно, что это за террористы и действительно ли у них было задание от Доку Умарова, зато мне интересно, кто решил об этом сообщить, – сам «Первый канал», ФСБ, администрация президента, путинский предвыборный штаб?
Вот если просто подумать – на подконтрольном Кремлю телеканале меньше чем за неделю до выборов возможна такая сенсация без разрешения путинских пиарщиков? Даже не с точки зрения закона, а с точки зрения человеческой морали – создание такого информационного повода с участием кандидата в президенты – это предвыборный трюк или нет?
Я готов настаивать на том, что это именно предвыборный сюжет, и достоверность покушения значения не имеет. Даже если Путина действительно хотели взорвать, накануне выборов такая новость совершенно точно не может существовать вне предвыборного контекста.
«Сегодня на нашего кандидата было совершено покушение. Неизвестный подплыл к нашему кораблю на надувном матрасе, проник на корабль и пытался вот этими ножницами лишить Игоря Владимировича самого дорогого. Жизни. Игорь Владимирович, пользуясь одному ему известными приемами самообороны, обезоружил нападавшего, но получил травму лицевой части головы об стол. А киллер спрыгнул с корабля и уплыл в неизвестном направлении. Пока это все, что мы можем сообщить».
Эту цитату из спектакля «День выборов» вчера уже много раз вспоминали.
Цитате почти десять лет. Уже десять лет назад любая информация о покушении на кандидата накануне выборов воспринималась однозначно как пародия – просто в девяностые политтехнологи слишком любили этот беспроигрышный трюк, действующий на впечатлительную аудиторию, и я сам прекрасно помню, как перед каждыми выборами в моем городе обязательно находился кандидат, который заявлял, что кто-то пытался взорвать его штаб, и над этим кандидатом все смеялись, потому что город маленький, и все знали – на этого кандидата работают политтехнологи из Москвы, у которых во всех регионах почему-то взрываются штабы.
Я не знаю, правду или неправду говорит «Первый канал» о покушении на Путина, но в любом случае такая новость вызывает те же эмоции, что и «кровь-любовь». Слишком избито и слишком пошло. Если Путина действительно хотели взорвать, у его пиарщиков была прекрасная возможность об этом промолчать. Они этой возможностью не воспользовались.
24 февраля 2012. Несколько лет назад я познакомился с Юрием Анатольевичем Прокофьевым – это был последний руководитель московской организации КПСС, он возглавлял московский горком с 1989 по 1991 год, то есть уже в те времена, когда лидер московских коммунистов не мог считать себя хозяином Москвы, как его предшественники. Хозяевами Москвы тогда, если говорить совсем романтически, были сотни тысяч граждан, которые чуть ли не каждые выходные собирались на Манежной площади митинговать против коммунистов.
Прокофьев рассказывал мне об этих митингах с такой же обидой, как если бы они проходили не 20 лет назад, а вчера вечером. Он говорил, что демократов даже в масштабах Москвы все равно было подавляющее меньшинство, а большинство на самом деле поддерживало коммунистов, и коммунисты, конечно, могли собрать гораздо более массовые митинги, и он, Прокофьев, предлагал такую идею Горбачеву, но Горбачев говорил ему, что митинговать не нужно.
И только за полгода до крушения своей партии Прокофьев, по его словам, уже не спрашивая Горбачева, устроил на Манежной площади митинг в поддержку КПСС и советских порядков. Парторганизации московских и подмосковных заводов собрали полмиллиона людей, люди вышли на Манежную и сказали свое твердое «нет» демократам. Прокофьев до сих пор уверен, что если бы таких митингов было больше одного, то Советский Союз не распался бы.
Митинг, о котором рассказывал Прокофьев, состоялся ровно 21 год назад – 23 февраля 1991 года. Об этом митинге я пытался поговорить и с теми, кто был в то время оппонентами Прокофьева: с тогдашним председателем Моссовета Гавриилом Поповым, с одним из лидеров тогдашней «Демроссии» Аркадием Мурашевым и еще с некоторыми чуть менее знаменитыми демократами, ожидая, что они сейчас расскажут мне что-нибудь душераздирающее о том, как коммунисты сгоняли людей мерзнуть под красными флагами. Но никто ничего мне не рассказал.
Они просто не помнят, они не запомнили, они не обратили внимания на тот митинг, который бывший лидер московских коммунистов и 20 лет спустя считал своей большой политической победой. И я понимаю их – в 1991 году у советских демократов было слишком много всего интересного, чтобы зачем-то тратить внимание и нервы на какой-то там митинг уже почти отошедших в историю коммунистов из горкома КПСС.
У нас все любят играть в исторические параллели, поиграю и я. После путинского митинга в «Лужниках» я прочитал, может быть, сотню заметок, статей и постов в блогах, в которых люди, придерживающиеся антипутинских взглядов, подробно, с фотографиями, видеозаписями и просто пересказами каких-то историй доказывали, что митинг был неправильный, людям платили деньги, людей было меньше, люди расходились еще до выступления Путина, ну и так далее. Такое ощущение, что этот митинг, про который действительно и так все ясно без каких бы то ни было пояснений, для наших оппозиционеров – это главное событие в жизни.
Доказывая, что это был плохой, неправильный, неинтересный митинг, они добиваются ровно того же, чего хотели добиться его организаторы: превращают довольно пустое мероприятие в по-настоящему важное политическое событие. А между прочим демократы, победившие 20 лет назад, ведь еще живы. Можно было бы хотя бы позвонить им и спросить, как они реагировали на тот самый митинг, которым хвастался мне коммунист Прокофьев.
8 июня 2012. До 12 июня остаются последние дни, а Владимир Путин все не подписывает поправки к законодательству о митингах. Молчание Путина производит достаточно сильное впечатление на фоне той спешки, с которой поправки готовились, а потом принимались. Накануне рассмотрения в Госдуме ее спикер Сергей Нарышкин прямо говорил о сроке «до 12 июня», и было понятно, о чем идет речь – никто не знает, чего ждать от нового митинга на Болотной, и желание подстраховаться с помощью увеличенных штрафов и прочей борьбы с «массовым одновременным пребыванием граждан» было даже объяснимо с точки зрения той логики, которой у нас руководствуется власть.
Когда-то власть говорила, что свобода лучше, чем несвобода, сейчас власть поняла, что погорячилась и теперь для нее большие штрафы лучше, чем маленькие штрафы. Не было ведь до сих пор ни одного такого закона, который принимался бы настолько торопливо и увлеченно. Можно даже сказать, что это любимый закон Кремля. И вот его приняли, и теперь Кремль почему-то молчит, тянет время. Пресс-секретарь Песков объясняет, что Путин должен учесть все точки зрения по поводу этого закона, чтобы решить, подписывать его или нет.
Это такая политическая интрига, повод для прогнозов и версий. Подпишет или не подпишет? Я вообще-то думаю, что обязательно подпишет, сегодня или завтра, но дело даже не в этом. Мне кажется, что есть что-то унизительное для граждан, для общества, даже для депутатов в том, что главной интригой в истории этого закона оказалось именно ожидание подписи президента.
Не общественное обсуждение, которого просто не было. Не рассмотрение в парламенте, которое хоть и было долгим и напряженным, но конечный результат которого был известен задолго до «итальянской забастовки». Какой-то загадки, какой-то политической интриги там не было. Не было ничего драматичного и в принятии закона Советом федерации, разве что Ксения Собчак обиделась через Twitter на свою маму Людмилу Нарусову, которая собиралась голосовать против, но в итоге всего лишь покинула зал во время голосования.
На всех этапах своей недолгой судьбы антимитинговый законопроект вел себя предсказуемо и скучно. И на этом фоне загадочное поведение президента выглядит настолько странно, что даже кажется, что вся эта история с законом и была придумана не для того, чтобы действительно ужесточить наказание за участие в митингах, и тем более не для того, чтобы сорвать один конкретный митинг 12 числа.
Цель у всего этого была именно такая – показать, что все, происходящее в стране, зависит ровно от одного человека. И этот человек, как выразился Дмитрий Песков, «примет во внимание точки зрения различных экспертных групп». Примет, конечно. Для этого все и затевалось.
4 июня 2012. Давно замечено странное свойство обоих членов правящего тандема – и у Путина, и у Медведева стоит какой-то специальный блок на некоторые имена. В частности, ни тот, ни другой никогда не произносили вслух имя Алексея Навального. Даже если о Навальном их спрашивают прямо, они, говоря о нем в ответ, никогда не называют его по имени. «Этот человек», «тот, о ком вы говорите» и так далее. В чем здесь дело, неизвестно. Вполне может быть, что эта загадка имеет какое-нибудь удивительное объяснение, например, из области магических практик, но достоверно мы об этом ничего не знаем. В диалоге Познера и Медведева о «лидерах несистемной оппозиции» (который сам по себе звучал достаточно абсурдно: «Вы действительно думаете, что их нет на телевидении, потому что я их не зову?» – спрашивает Познер. Медведев отвечает: «Конечно. Ведь вы позвали меня, и я к вам пришел») тоже не звучало никаких имен, и это делало позицию Познера проигрышной, ведь напрашивалось же что-нибудь вроде «То есть я могу позвать в эфир Навального? Могу позвать Удальцова?», но Познер почему-то тоже не назвал имен, продемонстрировав тем самым уровень откровенности этого разговора – не выше нуля. Впрочем, и без этого эпизода все было ясно. «Не могу припомнить ни одного случая, когда кто-нибудь из администрации президента управлял бы правительством». О Нургалиеве – «Работал очень честно и внимательно, но это не значит, что у него все получилось», «Когда я предлагаю, я понимаю, что если я что-то предложил, то со мной согласятся». Гранит, в котором, по давнему выражению Медведева, должны отливаться его слова, в течение беседы с Познером был израсходован в гигантских количествах, но осталось неясно, что теперь делать с этим гранитом. Разве что тротуары мостить.
Интервью глав государств и правительств растаскивают на цитаты информагентства, и после эфира Медведева с Познером их было жалко: «Медведев высоко оценивает опыт Нургалиева», «Медведев сам принял решение о назначении Мединского» – что ни фраза, то сенсация, ага. Но все-таки программа «Познер» – это не интервью на злобу дня, это формат, заведомо рассчитанный на вечность. «Сегодня исполняется сто лет Алле Пугачевой, и в связи с этим мы повторяем программу «Познер» с ее участием». Формат предусматривает сложные вопросы и выстраданные ответы, на вопросы Познера нужно отвечать медленно, с паузами, постоянно задумываясь, и Медведев честно следовал этому формату, задумывался, молчал и с явным удовольствием называл собеседника Владимиром Владимировичем. «Как вы относитесь к событиям на Болотной 6 мая?» – «Внимательно отношусь, я же председатель правительства». «По какому принципу вы подбираете кадры? Профессионализм или личная преданность?» – «Неужели вы думаете, что я скажу «личная преданность»?» Иногда Медведев из формата выпадал, то переходя на речитатив героев Владимира Сорокина («У них эти самые традиции выборные, им сколько годков-то?» – о разнице между выборами в России и на Западе), то пытаясь растрогать интервьюера (на вопрос об отсутствии новых людей в руководстве «Единой России» ответил: «Один сидит перед вами новый, между прочим, самый главный»), то включая вообще какую-то газету «Правда» (слово «первички» звучит жутковато). Если Познер когда-нибудь выпустит подарочный DVD со своими лучшими интервью, интервью Медведева вряд ли войдет в эту антологию. Зато Медведев, если вдруг он решит выпустить подарочный DVD про себя, эту беседу туда обязательно должен включить. Не потому, что он в ней как-то по-особенному раскрылся, показал себя таким, каким его до сих пор никто не видел, сказал что-нибудь интересное – нет. У них с Познером получилось удивительное пособие по имиджу для бывших президентов, ставших чиновниками. Вообще, практикующие чиновники с президентским прошлым – это и в мировых масштабах редкость, так что это видео можно переводить на иностранные языки и продавать за границу, интересный же опыт. Четыре президентских года Медведева принято оценивать как какую-то грустную историю про несбывшиеся надежды, но если отбросить эту лирику – человек действительно четыре года работал президентом, четыре года говорил с миром от имени России, а с Россией – как ее первое лицо, человек-герб, а теперь он не президент, но на непрезидента его еще не переучили, и он еще не понимает, с какой интонацией ему разговаривать, какие слова произносить, как смотреть на собеседника. Он обязательно научится, конечно, но пока не научился.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?