Текст книги "Агафонкин и Время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agafonkin-i-vremya-87238.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)
– Так у других, видать, денег много, – вздохнул Митек и, слив очередную порцию воды, осмотрел гречку под светом из окна, за которым томилась грязная московская осень. Оставшись довольным достигнутой чистотой крупы, Митек поставил кастрюльку на плиту – варить кашу на завтрак – и сказал Агафонкину: – Вот они гро́ши в магазинах и тратят.
Более Агафонкин ничего от него не добился.
Агафонкин рос и, выходя с Митьком на улицу прогуливать Матвея Никаноровича в коляске, начал обращать внимание на чужих. Чужие жили по-другому: их дети в отличие от Матвея Никаноровича росли и, пока были грудного возраста, не рассуждали о декартовском принципе отказа от суждений о бытии предмета вне воспринимающего его сознания и критике этого принципа другими позитивистами. Споры о подобном и многом другом велись Матвеем Никаноровичем с Платоном Тер-Меликяном, сопровождавшим их прогулки в отдаленные уголки запущенного районного парка. Когда приближались чужие, Матвей Никанорович оскорбленно замолкал, оттого что при чужих говорить не мог и должен был агукать. “А как еще, – пояснял Митек. – Матвей-то по наружности – дите малое. А то проведают и заберут в институт, изучать станут”. Платон мягким баритоном просил Матвея Никаноровича поагукать хотя бы во дворе. Матвей Никанорович не соглашался и, пока коляску везли через двор, обиженно притворялся спящим.
– Тихий у них ребеночек, – одобряли старухи, никогда, казалось, не покидавшие лавочных постов у подъезда. Они провожали коляску сочувственными взглядами натруженных от созерцания дворовой жизни глаз и понимающе вздыхали: – Больной.
Таково было общее мнение соседей о Матвее Никаноровиче: больной – не растет. Митьку во дворе сочувствовали – мается мужик с двумя детьми; один – ущербный младенец-калека, другой – дурачок, что и в школу ходить не может.
Не отдавать Агафонкина в школу решили семейным советом – Матвей Никанорович и Митек с приглашенным в качестве наблюдателя с совещательным голосом Платоном Тер-Меликяном. Собственно, решил это, как и все важные вопросы Квартирного обитания, Матвей Никанорович и объявил Митьку. Тот слушал, кивал и, как водится, думал о практичном:
– Справку нужно будет оформлять, что обучаться не в состоянии, – рассуждал вслух Митек. – Комиссии проходить на отсталость. – Он задумался. – Организуем, конечно, но хлопот много.
– Ничего страшного, – тоном, не позволяющим возражений, заявил Матвей Никанорович (Митек только сменил ему подгузник, и тот чувствовал себя особенно уверенным в своей правоте). – Отдадим в школу – хлопот будет еще больше. Чем меньше у Алеши контакта вне Квартиры, тем спокойнее. Вы как думаете, Платон?
Платон никогда не отвечал сразу. Он задумывался, оборачивался по сторонам, словно кого-то искал, тер пальцами широкие гладкие крылья носа и, откашлявшись, наконец отвечал на обращенные к нему слова.
– Думаю, Матвей Никанорович, вы правы, – сказал тогда Платон. Он внимательно осмотрел сидевшего на диване семилетнего Агафонкина и, коротко помолчав, добавил: – Хотя, знаете ли, в качестве эксперимента было бы любопытно. Проследить, знаете ли, эффект воздействия процесса общественной социализации на существо, живущее вне законов макрофизического мира.
Существом этим, ясное дело, был Агафонкин.
Глава первая
МоскваШоссеЭнтузиастов88-22февраля2014года3:11
ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА
Агафонкин видел время.
Как люди видят время? Агафонкин открылся мне февральской ночью в сдавленной тишине санитарной дежурки Дома ветеранов сцены, и я, пораженный услышанным, принялся мучить его, пытаясь понять механизм. Агафонкин, привыкший к подобным расспросам (его ими пытали все детство Матвей Никанорович и Платон), объяснил так:
– Когда вы, Иннокентий, смотрите в кинотеатре фильм, в каждый данный момент видите лишь один кадр – тот, что находится в окошке кинопроектора. Это и есть настоящее. Кадры меняются: будущее становится настоящим, настоящее становится прошлым и исчезает навсегда. Поэтому зрители видят только настоящее. Только то, что попало в окошко кинопроектора.
Агафонкин же видел все сразу. Он видел время как растянутую перед ним нескончаемую киноленту, и каждый кадр этой ленты продолжал совершаться, никуда не уходя, никогда не прекращаясь: вот Пушкин стреляется на Черной Речке, а вот он читает стихи Державину на лицейском выпуске. Вот Ельцин просит у народа прощение в 99-м, а вот он карабкается на танк в 91-м. Кино, что показывали Агафонкину, никогда не заканчивалось, и время не исчезало в темноту, пройдя сквозь отсекающую прошлое и будущее амбразуру настоящего. Агафонкин видел все кадры сразу и одновременно.
Мир не меняется, Иннокентий, объяснял Агафонкин, мир не идет от одной точки к другой. Все стоит на месте и происходит одновременно. И будет происходить всегда.
Когда-то, будучи ребенком, Агафонкин рассказал это Матвею Никаноровичу и Платону. Те, выслушав, принялись спорить, пока Митек кормил Агафонкина яичницей-глазуньей с покрошенным сверху сыром на большой светлой кухне с зелеными стенами.
– Допустим, уважаемый Платон, – горячился Матвей Никанорович, ползая из одного угла манежа в другой, – допустим, Алешино видение времени аккуратно отражает его истинную суть. Мы ведь считаем, что время движется, поскольку измеряем время способностью передавать информацию из прошлого в будущее, не так ли? То есть мы знаем, что случилось вчера, но не знаем – достоверно по крайней мере – что произойдет завтра? Допустим – ну, скажем, в порядке парадокса, что время не идет, а стоит, как утверждает Алеша. Что это означает? А то и означает, что Алеша видит время, как оно описано с позиций релятивистской физики.
– Помилуйте, Матвей Никанорович, – удивился Платон, – да ведь на этом принципе построена Частная теория относительности. Что же вас удивляет, что же здесь нового?
– А то новое, – торжествовал, уцепившись маленькой ладошкой за край манежа Матвей Никанорович – погремушка победно над круглой, покрытой пушком, головой, – а то и новое, что Частная теория относительности работает только для элементарных частиц! А мы имеем дело, – взмах звякнувшей погремушкой в сторону притаившегося за дверью Агафонкина, – а мы с вами, дорогой мой Платон, имеем делос макрофизическим телом. Алеша, – позвал Матвей Никанорович, – пойди сюда, милый.
– Взгляните на отрока, дорогой Платон, – потребовал Матвей Никанорович. – Напоминает ли он вам элементарную частицу? Выглядит ли он как, скажем, нейтрон? Или, возможно, вы находите в Алеше сходство с протоном?
Платон придирчиво осмотрел Агафонкина и, вздохнув, признал, что на элементарную частицу тот похож мало. Об Агафонкине оба спорящих скоро забыли и перешли к упоительному по абстрактности обсуждению возможности функционирования макрофизических тел (таких, как Агафонкин) по законам микрочастиц.
Спор их, однако, не менял сути: каким-то загадочным, необъяснимым образом Агафонкин видел кадры растянутой перед ним ленты времени одновременно. Мало того: в каждый из этих кадров он мог попасть.
Эта способность Агафонкина перемещаться в пространстве-времени интриговала Матвея Никаноровича и Платона Тер-Меликяна более всего. С раннего детства они пытали Агафонкина расспросами о механизме перемещения.
Механизм же был примитивный до смешного: Агафонкин мог прыгнуть в любой момент-кадр жизни любого человека. Все, что ему для этого было нужно, лишь дотронуться до человека.
Когда – года три назад – Агафонкин посмотрел американский фильм “ Телепорт”, он удивился сходности своей ситуации с героем фильма, прыгавшим из одной точки пространства в другую. Только Агафонкин прыгал из одного времени в другое. И ему был необходим Носитель – человек. Американец же обходился картинками – посмотрел на фотографию места, и уже там. Еще один пример превосходства западных технологий над отечественными.
– Видите ли, Иннокентий, – объяснял Агафонкин, грея ладони о почти остывшую кружку с чаем в санитарной дежурке Дома ветеранов сцены, – когда нужно куда-то попасть, для меня как бы вырисовывается путь, вмятины в пространстве-времени от различных людей-тел. Эти люди – Носители, а путь мы называем Тропа.
Кто эти “мы”, Агафонкин рассказал потом, поначалу же он держал Квартиру и ее обитателей в секрете. В то время он еще надеялся, что обойдется и Агафонкин сможет жить свои разные жизни, не открываясь, не признаваясь и не каясь.
– Пространство-время, Иннокентий, похоже на чуть провисающий брезент, – делился со мною Агафонкин. – Или на плохо натянутую простыню из резины. Представьте, что вы бросили бильярдный шар на такую резиновую простыню, и он покатился, оставляя за собой вмятину оттого, что простыня натянута не туго. Теперь представьте, что таких шаров тысячи, миллионы, миллиарды. Бороздки, промятые ими, пересекаются, и я могу им следовать, меняя направление, перескакивая из одной в другую.
Агафонкин улыбнулся, понюхал чай. Пить, однако, не стал.
– Эти шары – люди, оставляющие след в пространстве-времени, Иннокентий.
– А почему мы оставляем следы?
– Как почему? – удивился Агафонкин. – Вы что, в школе не учились? Гравитация.
Он понял по моему лицу, что слово “гравитация” никак не помогло (ведь я – поэт), и, вздохнув, пояснил:
– Каждый предмет, имеющий массу – а массу имеет каждый предмет, – обладает силой притяжения и, стало быть, оставляет следы на плохо натянутой простыне пространства. Восьмой класс, по-моему. – Агафонкин рассмеялся: – Хотя не знаю, в школу я не ходил.
Он не ходил в школу, и все, что знал, включая объяснение его видению времени и способности в нем передвигаться, выучил из споров Матвея Никаноровича и Платона. А спорили те бесконечно.
– Помилуйте, мудрейший Платон, – кипятился Матвей Никанорович, ерзая в красной коляске во время очередной прогулки по занесенному бурой листвой парку – словно листья были изготовлены из металла и, опав, проржавели. – Предположим, что Алеша видит гравитационные следы от жизней людей во времени, хотя само это предположение надобно признать фантастичным. Что же, по-вашему, позволяет ему путешествовать по этим следам?
Платон, проделав свою обычную процедуру с потиранием крыльев носа и со слабой надеждой взглянув на дальние чахнувшие деревья в поисках ответа, вздохнул, снял берет, затем надел его снова поверх коротко остриженных жестких черных волос и сказал:
– Решусь, многоуважаемый Матвей Никанорович, высказать соображение: наш мальчик путешествует в пространстве-времени по Минковскому.
– Пространство Минковского, Иннокентий, – рассказывал мне Агафонкин, – описывает Вселенную, где пространство и время являются категориями одного общего – пространства-времени. Любую точку в этом пространстве, называемую Минковским “Событие”, можно определить при помощи четырех пространственно-временных координат: высота, ширина, длина и время. То есть, – Агафонкин взглянул на часы, – наш разговор, происходящий здесь и сейчас, можно обозначить как Событие 55°45’севернойшироты37°36’восточнойдолготы-22февраля2012года3:47. Но это описывает все события, происходящие в Москве в эту минуту, поэтому нужно более детальное местоположение именно данной комнаты с точностью до метра. И не забывайте, что в этот же момент, в этом же пространстве происходят другие события – летают мухи, кипит чайник и прочее. От того нужны и другие подробности, например – РАЗГОВОР С ИННОКЕНТИЕМ. Так большей или меньшей определенностью географически-временных деталей можно обозначить все события в пространстве-времени. Если соединить эти точки-события, то получится “мировая линия”, связывающая все когда-либо произошедшее, происходящее или будущее происходить. Это Минковский называл Линией Событий.
Теперь представьте путешественника, двигающегося вдоль этой линии равномерно и прямолинейно от одной точки к другой. Такого гипотетического путешественника Минковский называл “Инерциальный Наблюдатель”, поскольку он движется по инерции, приданной ему начальным импульсом, и не способен менять траекторию. Его время идентично времени вдоль Линии Событий. Это, Иннокентий, то время, к которому мы привыкли, то бишь, линейное время от прошлого к будущему.
В этом месте Агафонкин остановился и, посмотрев на меня внимательно, добавил:
– Вы, конечно, понимаете, что на самом деле нет никакого прошлого и никакого будущего. И то и другое – лишь точки-события, которые можно описать четырехмерной системой координат. Ну, как на карте. Вы же не скажете, что Эверест, например, находится в будущем по отношению к Монблану, оттого что у него другие долгота и широта?
Я согласился, что утверждать подобное было бы странно. Хотя окончательно поручиться не взялся б.
Успокоившись, что я разделяю его точку зрения на отсутствие прошлого и будущего, Агафонкин продолжил:
– Теперь представьте другого путешественника; он движется вдоль мировой Линии Событий, сохраняя собственное время, независящее и несовпадающее со временем Линии Событий. Это Неинерциальный Наблюдатель. Вот я, – вздохнул Агафонкин, – я и есть такой Неинерциальный Наблюдатель.
После того как Агафонкин покинул время, кажущееся нам настоящим, я написал стихи про наш ночной разговор. Вот они:
Грустный наблюдатель
Скользящий
Вдоль Линии Событий
Что ищешь
Что хочешь узнать
Понять
У тебя – своя система отсчета
А у мира – своя
Оттого не поймешь ни хуя
Единственная жизнь, которую Агафонкин не мог видеть, была его собственная. В его жизни не было времени – лишь странная, вакуумная пустота. Когда Агафонкин пытался смотреть на свою жизнь, она выглядела словно пространство внутри туго надутого резинового шарика. Его жизнь выглядела как сдавленный воздух.
Жизни обитателей Квартиры – Матвея, Мансура и Митька – Агафонкин видел, но путешествовать по ним не мог.
Время Матвея Никаноровича пестрило, словно рябь на экране телевизора, когда теряется сигнал, и различить отдельные моменты не представлялось возможным. Агафонкин пытался много раз прыгнуть в какой-нибудь из кадров этой жизни, подолгу держа Матвея Никаноровича на руках, но не мог: было некуда прыгать.
Время Мансура виделось Агафонкину чередой моментально сменяющихся картинок – непрерывно вращающийся калейдоскоп. Жизнь Мансура пряталась в этих наслаивающихся друг на друга образах. Время Мансура казалось одной из его галлюцинаций – без смысла и цели, алкогольный дурман.
Удивительнее же всего выглядело время Митька: темная вода, непрерывный поток. Как войти в определенную точку потока? Войди, и тебя унесет, увлечет, растворит. Сам станешь темной водой. Такая вода течет зимой подо льдом.
Жизнь Митька пахла железом.
Глава первая
КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20
Выемка была назначена у Центрального фонтана. Люди – выходные по воскресному времени – заполнили Парк Пушкина гомоном ароматной от украинской певучести речи. Перед сценой у Центрального павильона играл духовой оркестр – что-то маршевое, радостно-героическое, в духе год назад завершенной первой пятилетки, и, казалось, мужчины в белых парусиновых брюках и полотняных толстовках не просто гуляют по парку, а маршируют под медную музыку к новым горизонтам 30-х. Агафонкину захотелось влиться в общий энтузиазм и стать частью целого, деталью большой государственной машины, имеющей цель и назначение масштабнее и ценнее любого отдельного, личного. Всякий раз, попадая в 30-е, он ощущал совместный ход советской жизни, скорый, объединяющий ритм раннего индустриального времени, как люди, меряя пульс, чувствуют ток своей крови.
Агафонкин радовался красоте гуляющих по парку женщин, одетых на один фасон – прямые цветные ситцевые блузки без рукавов, перехваченные поясками на талии, и чуть расклешенные юбки до колен. Блузки различались вырезами – треугольные, целомудренно сходящиеся клином чуть выше ложбинки, разделяющей валики грудей; круглые, открывающие нежные загорелые шеи и плечи с хрупкими ключицами; квадратные, одинаковой глубины на груди и спине. Узор окантовки из цветной тесьмы на вырезах повторялся в окантовке, бегущей по подолу юбки, и в расцветке матерчатого пояска. Некоторые модницы обернули той же тесьмой широкополые шляпы и темноглазо кокетничали из-под мягко опадающих полей, готовые мгновенно спрятаться под их защиту. Кокетство по большей части предназначалось ответственным работникам в полотняных толстовках и кепках, могущим в одночасье изменить жизнь женщин к более сытному, а стало быть, и более счастливому существованию.
Агафонкин сочувствовал женщинам и расстраивался, что здесь временно и не может им помочь. Он подумал, не остаться ли ему в 34-м и пожить здесь года три, до чисток 37-го, но вспомнил, что через полгода в Смольном застрелят Кирова и начнется ленинградский террор. Агафонкин уже пережил сталинские времена пару раз – из любопытства и возвращаться туда не хотел. Он не то чтоб боялся – с ним не могло ничего случиться, нет, не боялся Агафонкин, а просто не хотел смотреть на происходящее, не имея права изменить хоть самую малость – спрятать, защитить, приютить. Это ему было строго запрещено.
Он прошел мимо старого паркового рабочего в украинской вышитой рубахе навыпуск и цветной узбекской тюбетейке, подрезающего пышные кусты роз, по направлению к фонтану и стал присматриваться к толпе, пытаясь отыскать Отправителя. Перед тем как направиться в сегодня (то есть в сегодня, где в данный момент находился Агафонкин), он изучил фотографию ответственного советского работника Полустасова, значившегося в Направлении на Выемку в качестве Отправителя. Полустасов выглядел наголо стриженным, впалощеким и сильно испуганным. Но эта фотография, объяснил Митек, передавая Агафонкину Назначение от В, взята из энкавэдэшного дела, по которому Полустасова расстреляют в 36-м. Сейчас же он мог выглядеть довольно-вальяжным, округлолицым, с копной пшеничных или темных волос, и Агафонкин выискивал Отправителя среди прогуливающихся и недвижно стоящих у фонтана бело-парусиновых мужчин. Длинная минутная стрелка на Центральном павильоне коснулась цифры 6, торчащей задиристым хвостиком вверх, стало быть, время Выемки – 15:30 – наступило. Теперь у Агафонкина оставалось ровно семь минут завершить Назначение. То есть Агафонкин мог оставаться в нынешнем времени сколько угодно, но на Контакт отводилось семь минут.
Так шла его жизнь: он доставлял вещи в разные места-времена и забирал вещи из разных мест-времен. Вещи случались самые обыкновенные, самые разные, самые нелогичные: когда письмо, когда старая одежда, а когда и поломанная игрушка. Агафонкин никогда не знал, что В потребует на этот раз.
Назначения на Доставки-Выемки выдавал Митек. Митек общался с В напрямую. В юности, когда Агафонкин стал Курьером, он приставал к Митьку с расспросами о В: какой тот, как выглядит, сколько лет. Добиться внятных ответов не получалось. Митек мотал коротко остриженной, похожей на плохо выросшую грушу головой, и отнекивался:
– Обыкновенный он, Алеша. Как ты и я. Да нет, не звонит он мне и мысленно ничего не приказывает, да и не нужно: я сам знаю, когда у него ко мне дело есть.
Матвей Никанорович придерживался о В более лестного мнения: он считал, что тот, безусловно, никакой не человек, а явленная Митьку субстанция управления миром. Сам он В никогда не видел, но любил поспекулировать о его сущности в беседах с Платоном.
– Не кажется ли вам, дорогой Платон, – осведомлялся Матвей Никанорович между глотками любимой молочной смеси, – что наш В и есть аристотелевский Нус, вселенский Разум, управляющий историей?
Платон оглядывался вокруг, ища совета у невидимых участников беседы, и, не найдя, вздыхал, потирал крылья носа и говорил что-нибудь соответствующее:
– Возможно, в метафизическом смысле, уважаемый Матвей Никанорович, В и управляет историей. Хотя, – чуть морщился Платон, явно подвергая метафизический смысл сомнению, – если верить Гегелю, мы обязаны заменить метафизику объективной логикой, коли стремимся постигнуть чистыми формами мысли особенные субстраты – душу, мир и Бога.
Матвей Никанорович верить Гегелю отказывался и, взволнованно икая молочной смесью, кидался в бой. Нищета гегелевских рассуждений пояснялась Платону долго и доходчиво, и беседа плавно поворачивалась от В к идее воли у Ницше, феноменологии Гуссерля и проблемам речевого описания бытия в работах Хайдеггера и Витгенштейна. Агафонкин узнавал из этих бесед много нового, кроме одного: кто же такой В.
В одном Матвей Никанорович соглашался с Митьком: В – Хозяин.
– У него, безусловно, имеются в отношении нас определенные планы, – объяснял он Агафонкину. – Иначе для чего собирать нас в Квартире и содержать годами, десятилетиями, как тебя и меня, а в случае Митька – много дольше?
Матвею Никаноровичу, по его словам, было далеко за шестьдесят, хотя точно он не знал, поскольку никаких документов на него не было, и следовало это из слов Митька, туманно сообщавшего, что он “принял” Матвея Никаноровича сразу после последней большой войны.
Как принял, от кого принял – ничего путного Митек по своему обыкновению объяснить не мог, удивляясь любопытству Агафонкина.
– Ну что такого удивительного, Алеша, – меняя прокладку под кухонной раковиной, говорил Митек Агафонкину, державшему наготове гаечный ключ. – Я с войны вернулся, а тут мне, значит, указание вышло – Матвея забрать. Я и выполняю.
– От кого указание-то, Митек? – добивался Агафонкин. – По почте, что ли, пришло?
– Понятно от кого, – мычал Митек из-под раковины, – указали, и все тут. Что я, спорить буду? В порошок сотрут.
В этом месте беседы Митек обычно просил гаечный ключ – подтянуть шайбочку – после чего разговор начинал казаться Агафонкину абсурдным и прекращался сам собой. Неузнанное оставалось неузнанным, манящим, тревожным, как обещание дождя или неслучайный девичий взгляд из-под ресниц. Агафонкин на какое-то время переставал мучить Митька расспросами, и жизнь Квартиры текла по-прежнему – с посещениями Платона, прогуливанием Матвея Никаноровича в коляске и Назначениями на Доставки и Выемки, поступающими от В.
По поводу своего возраста Митек тоже не мог сообщить ничего определенного, кроме того разве, что хорошо помнил московский пожар 1812 года.
– Загорелось, значит, у Земляного города, – рассказывал Митек маленькому Агафонкину, крупно нарезая картошку ровными дольками для жарки. – Наполеон-то только за день до того в Москву въехал через Дорогомиловскую слободу, так мы побежали смотреть…
Он не мог объяснить, отчего не умирает и даже вроде бы не стареет.
– Не моего ума дело, – делился Митек, уминая чугунным утюгом засоленную на зиму в большом белом эмалированном ведре крепкую, упругую, мелко нашинкованную капусту. – Значит, решение такое насчет меня было. Когда не нужен стану – помру. У каждого свое задание, Алеша: у меня – о Квартире заботиться, у Матвея – все знать, а у тебя – туда-сюда вещи возить. Каждый, видишь, живет согласно Назначению.
Сегодняшнее Назначение Агафонкина было Выемка. Он оглядывался вокруг, стараясь узнать Отправителя. Маршевая музыка тем временем прекратилась, и после недолгой паузы, заполненной листанием нот, музыканты в белых отглаженных гимнастерках заиграли “На сопках Маньчжурии”, мужественный вальс, под который как-то стыдно танцевать. Женщины застыли, думая о грядущей войне – как без нее в окруженной врагами Советской стране? – а мужчины подобрались, подтянули животы и враз посуровели.
Тут Агафонкин и приметил Отправителя. Тот – полный, бело-парусиновый, с лоснящимся от киевского летнего жара лицом – оглядывался в поисках Агафонкина, знал, ждал встречи, уведомленный неясно как и кем.
Отправители и Адресаты делились на “уведомленных” и “темных”. “Темные” не знали о своей миссии, пока не появлялся Агафонкин и не разъяснял им, что нужно. Многие отказывались верить, крестились, а некоторые начинали кричать, призывая на помощь домашних и городовых (это, понятное дело, при царском режиме). “Уведомленные” же состояли как бы на службе и не то чтобы общались с В, но загадочным образом знали о прибытии Агафонкина и предстоящих Доставках-Выемках.
Полустасов был из “уведомленных”.
Карманные часы “Гострест Точмех”, по случаю путешествия в 30-е врученные Агафонкину Митьком, показывали 15:33, самое время начинать.
Агафонкин вежливо посторонил стоящего между ним и Полустасовым военного – извините товарищ приятеля заметил – и оказался рядом с нужным ему толстым, высоким и уверенным человеком. От того пахло смесью пота и резкого одеколона, употребляемого после бритья. Так пахнут здоровые, полные сил мужчины. Полустасов вблизи казался моложе, и Агафонкин пытался не думать, что через два года этого человека ждет грустный конец.
– Здравствуйте, товарищ, – поприветствовал Агафонкин, стараясь звучать по-местному протяжно. – Жаркий выходной выдался.
Фраза эта была не обязательной, просто Агафонкин всегда старался, чтобы Контакт происходил как можно естественней.
Полустасов посмотрел на него мельком, кивнул и повернулся в другую сторону, не желая поддерживать случайный разговор. Через мгновение он, однако, осознал, что тот, кого он ждал, прибыл, и обернулся к Агафонкину. Наступила
![](_2.png)
Полустасов смотрел сначала с недоверием, затем робко, а потом и вовсе куда-то мимо Агафонкина.
– Назовитесь, товарищ, – негромко приказал Агафонкин. С “уведомленными” процедура Контакта была проще, но идентификация считалась обязательной.
– Полустасов Аркадий Михайлович, – неожиданно высоким голосом представился Полустасов.
Он осторожно посмотрел на Агафонкина, проверяя правоту своей уверенности в происходящем, и, подумав, чуть более тихо добавил:
– В командировке из Харькова.
“Контакт, – подумал Агафонкин. – Приступаю к Выемке”.
Вслух же он сказал:
– Рад знакомству, Аркадий Михайлович. У вас для меня должен быть предмет.
Полустасов засуетился, задышал чаще и вдруг осел, поверив наконец в происходящее. Агафонкин знал, что многие “уведомленные” хотя и ждали, что однажды их посетят, но верили в это мало. Как людям ведомо, например, что у земли имеются магнитные полюса, но знание это остается абстрактным и мало относящимся к их повседневной жизни.
– А мы, товарищ, прямо здесь обменяемся? – горячим шепотом прошелестел Полустасов. – На людях?
Он обернулся, подозрительно осмотрев отдыхающих, и чуть кивнул Агафонкину на военного мужчину. Военный тем временем пристально глядел на скромно одетую девушку с уложенными вокруг головы тяжелыми кольцами черных кос а la Леся Украинка (или Юлия Тимошенко, в зависимости от системы ассоциативных референций). Девушка глаз не прятала, но и не улыбалась первой. “Умница, – мысленно похвалил ее Агафонкин, – больше будет ценить”.
– Давайте пройдемся вокруг фонтана, – предложил он Полустасову, взяв того под локоть, – прогуляемся.
Агафонкин не жалел людей, кому суждено было умереть молодыми, поскольку знал: смерти не бывает. Он взглянул на сопящего Полустасова, которого должны были через два года расстрелять, и чуть было не сказал это вслух. Удержался: зачем человека тревожить?
Собственно, вывод о бессмертии принадлежал не ему, а Матвею Никаноровичу. День случился особый, все в Квартире ожидали появления В самым скорым временем, хотя и не могли объяснить почему. Такие моменты возникали периодически – раз, а то и два каждый год – и сопровождались подъемом настроения и оживленностью Матвея Никаноровича, объявлявшего скорое появление В неизбежным. Митек ничего не подтверждал, но и не отрицал, и в ответ на все вопросы согласно кивал. В такую пору он обычно затевал небольшой ремонт.
– И то, – говорил Митек, соскабливая облупившуюся штукатурку в кухне, – давно что-то не был…
На все расспросы Агафонкина, когда В навещал Квартиру последний раз, Митек по обыкновению отвечал с томительной неясностью:
– А бывало, Алеша, что и приезжал, бывало. Год-то я, понятно, запамятовал, но раньше появлялся почаще. Нынче, я думаю, занят очень. Мы ж у него не одни.
Больше от Митька Агафонкину добиться ничего не удавалось, и он удовлетворялся выслушиванием спекулятивных соображений Матвея Никаноровича, которыми тот делился с Платоном Тер-Меликяном. Во время одного из таких разговоров Матвей Никанорович и пришел к выводу о бессмертии, обещанном агафонкинским видением времени.
– Вдумайтесь, Платон, – в комнату лился летний вечер с запахами и шума́ми улицы, Матвея Никаноровича только закончили купать, и он лежал на диване, завернутый в пушистое розовое полотенце, впитывавшее окропившую его маленькое кругленькое тельце влагу. – Если Алеша прав и моменты жизни продолжают происходить вечно, это означает бессмертие, а стало быть…
Он хотел сказать что-то еще, но Митек, хлопотавший рядом, закутал его голову полотенцем – подсушить чтоб сквозняк не схватил
Вместо откровения получилось невнятное бульканье.
Платон подождал, пока покрытая детским пушком голова появилась снова, и согласно кивнул.
– Вы, Матвей Никанорович, полагаете, что, умерев в так называемом условном настоящем, мы продолжаем жить в условном прошлом?
Матвей Никанорович послушно просунул ручки в предложенную Митьком салатовую распашонку и удовлетворенно кивнул.
– Именно так, мой догадливый друг. Если все моменты жизни одновременны, то существует столько нас, сколько этих моментов. Гибель в одном из них никак не означает гибели в другом, поскольку тот, другой, момент не закончился и не закончится никогда. И все другие миллиарды моментов нашей жизни никогда не закончатся. Вы, Платон, можете – хотя я искренне надеюсь, что этого не произойдет, – выйдя отсюда, попасть под трамвай, но другой вы будете продолжать сидеть здесь и дарить нам счастье своего вечного присутствия. Одетый в синие ползунки, Матвей Никанорович откинулся на плюшевую спинку коричневого дивана, пососал любимую погремушку и пророчески произнес:
– Оттого я и утверждаю, что коли Алешино видение времени верно, человечество бессмертно. Вот.
Он победно оглянулся вокруг, проверяя, не собирается ли кто-нибудь из присутствующих оспорить его утверждение.
Никто не возражал, и вопрос о бессмертии считался с тех пор среди обитателей Квартиры делом решенным.
Сейчас, ласковым июльским киевским воскресеньем 1934 года, Агафонкин хотел было поделиться знанием человеческого бессмертия с ответственным советским работником Полустасовым, но вовремя себя остановил. Вместо этого он вытащил планшет с Назначением и еще раз посмотрел в графу ОБЪЕКТ ВЫЕМКИ. Там стояло одно слово. Агафонкин показал планшет Полустасову.
– Принесли? – спросил Агафонкин.
Тот засуетился, стал отчего-то меньше ростом и достал из кармана широких парусиновых брюк завернутый в светлую тряпицу небольшой предмет.
– Пожалуйста, – попытался улыбнуться Полустасов. – В полной сохранности.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.