Текст книги "Свинцовая строчка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svincovaya-strochka-242970.jpg)
Автор книги: Олег Рябов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Помню, как ночью я простился с Лелей, а утром на вокзале с Тасей. Год прошел; я видел все, что мне хотелось.
10.10.42
Началось все это с 26 сентября. Утро было тихое, солнечное, ни выстрела, ни ветерка, мы привыкли уже к тишине.
Мы смирились с тем, что эта узкая шоссейная дорога к Демьянску осталась за немцами. В 11.00 я на курсах радистов рассказывал о работе выходного каскада приемника, как вдруг все насторожились: в небе послышалось мощное гудение моторов, и на земле поднялась невообразимая трескотня из всех видов оружия: били зенитки, пулеметы, винтовки, автоматы, каждый стрелял, из чего мог. Мой голос потонул в этом шуме и грохоте. В небе крутилось до 50 «Юнкерсов». Стрельба с земли стихла – все залегли в блиндажи. Земля дрожала от разрывов авиационных бомб и снарядов – это немцы вели авиационную и артиллерийскую подготовку – решили наступать!
С последними лучами солнца ушли за горизонт «Юнкерсы», люди вылезли из земли на воздух, вид был у всех как после последнего экзамена большой тяжелой сессии: за день люди устали, как за полгода зубрежки. На Кавказе, в горах, альпинисты, о которых рассказывает Микола, за всю жизнь столько ощущений не получат.
С уходом самолетов артиллерия немцев стала бить интенсивней, но потемнело, поэтому не так страшно. Обстановка прояснилась к середине ночи, когда немецкие танки вышли на дорогу и разъединили нас со стрелковыми полками; танки били в нашу сторону с дистанции 150–200 метров, так что выстрелы и разрывы сливались вместе. Оказалось, что основной удар немцы нанесли по 7-й гвардейской дивизии, прорвали там фронт и вышли в тыл нашей дивизии. Нам в 3 часа ночи приказано было выйти из окружения, точнее, из этой неразберихи. Мы выбрались из пекла и утром были на нашем сенокосе (каждая часть имела участок заготовки сена) километрах в 25 от своих полков. С утра – еще не успело подняться солнце – в воздухе появились «Юнкерсы» и «мессера». Это был ад: «мессера» на бреющем полете парами проходили вдоль дороги, около которой прятались мы, и простреливали каждый куст, «Юнкерсы» бомбили каждую кочку. Немцы наступали как обычно – с техникой. Мы целый день только курили и ничего не ели (в таких случаях, между прочим, что-то не кушается). День прошел, о судьбе полков ничего не знаем, они остались где-то вместе со штабом дивизии. Ночью мы отступили еще километров на 15 от нашего сенокоса, спрятались в овраге и под обстрелом провели еще один день. С дивизией связи нет, даже армия не знает ничего о судьбе наших полков.
Вечером было решено разыскать штаб дивизии, ибо с нами (часть батальона связи) убежали два помначсвязи дивизии, а старичок начсвязи остался в штабе. Помощники (два капитана, молоденькие ребята) приказали снарядить бричку с кабелем и телефонными аппаратами, и мы двинулись «вперед к немцам» налаживать связь с дивизией.
Дойдя до сенокоса, начштаба батальона, спокойный парень, предложил выслать разведку, а всем ждать в теплых шалашах из сена. Один из помначсвязи, мой приятель, сказал: «Рябов, берем автоматчика и идем втроем!» Мы положили в карманы по паре гранат и с автоматами на шее двинулись в черную ночь. В другом направлении ушли трое радистов с рацией, а остальные залегли спать в теплых шалашах из свежего сена. Мы прошли километров 10 до переправы через Ловать, перешли реку и узкой тропкой, боясь нарваться на немцев, двинулись дальше. На другой стороне реки шла перестрелка, летели трассирующие пули, некоторые перелетали реку, сзади нас вдалеке рвались снаряды. Мы шли по земле, где не было стрельбы и не было пока ни своих, ни чужих. Мы ориентировочно знали, где нужно переплыть реку и выйти к нашим полкам.
16.10.42
Сейчас, после многих мытарств, мы находимся в каком-то глухом, заброшенном овраге, где на деревьях висят остатки вороньих гнезд.
Живем в вырытых наспех норах, в крутых склонах оврага, а какое счастье было бы поспать сейчас в хорошем блиндаже с железной печкой! Вот в этих мокрых и холодных норах мне и приходится ремонтировать станции; много их прошло через мои руки – уже имею некоторый опыт.
Писать, между прочим, трудно, сверху, не знаю, как выразиться точнее, ну с потолка, что ли, все время капает, коптилка трещит и тухнет.
Тася, напиши числа, когда получили мои письма. Я с новым адресом всех растерял, и из дома нет вестей. Возможно, письма в полку, но до него не добраться. Значит, они где-то далеко, и их я пока не читал.
Большой привет моей бабке. Пусть молится за меня. Я послал вам 500 рублей, так вы ей выделите деньжонок.
Писать кончаю – дождь не дает.
20.10.42
Жизнь течет без особых перемен! Живем мы теперь в маленькой бане. Это не та баня, что вы видели в наших бедных деревнях, «по-черному». Нет, эта баня была военная, самодельная. В овраге (здесь вся жизнь в овраге проходит) выкопана нора, она накрыта тонкими деревьями и ветками, в ней стояла кадка. Сейчас мы кадку выкинули, на березовом чурбаке стоит коптилка из консервной банки, с потолка течет вода, отопления никакого – отопительный сезон еще не начался. Жизнь идет в разговорах, особенно по вечерам, обсуждается все: начиная от классической литературы и кончая вторым фронтом. Мы забыли о домашнем тепле, дым от махорки и копоть от лампы висят в воздухе нашей землянки, скрывая наши лица.
Мама как-то писала, что если ранят, то есть покалечат, – ерунда. Так вот, один приятель в этой «уютной» обстановке описывает возможную картину будущего.
Огромный зал, гремит оркестр, молодежь танцует вальс «Отечественная война». Ты входишь на костылях и садишься, на тебя никто не смотрит – это так обычно. Закурив, ты вспоминаешь другую музыку, под которую танцевала земля, под которую мы зарывались в землю. Так вот, мама, я этого не хочу, и мне этого не желай. Хороши только крайности, компромиссов быть не должно.
Сейчас я здорово полюбил жизнь. Был один момент, когда мне жизнь надоела; это было нехорошо, но это краткий отрезок времени; сейчас я от дурных настроений освободился полностью. За последние 13 месяцев не было ни одного дня с так называемым «интеллигентским» плохим настроением. Было много тяжелых, неприятных часов, но это не тоска, которая бывает от внутренней пустоты или, точнее, от «повышенного культурного уровня». Ну, хватит философствовать! Сейчас снял машинкой все волосы. Думал, на отдых попадем, так берег прическу, но теперь об отдыхе уже не мечтаем, и потому подстригся на зиму. Между прочим, попадаются и седые волосы.
III. С войны возвращаются стариками
22.10.42
Стоит настоящая осень! Эти черные ночи даже не описать: абсолютная чернота, идешь, как слепой, по грязному крутому оврагу, и нет никаких ориентиров. А вообще жизнь в земле, точнее, под землей, осенью совсем непривлекательна. Говорят, что от этих сырых блиндажей даже здоровье портится, но я подчеркиваю – говорят, ибо по себе не чувствую. На днях глядел кино – на открытом воздухе, под моросящим дождем. С экрана пела Кэто Джапаридзе что-то цыганское, что-то тоскливое, а над горизонтом, в черноте ночи, висели белые осветительные ракеты немцев, и иногда пролетали случайные трассирующие пульки. Вечерами, при свете коптилки, читаем вслух Лермонтова. Я всегда любил Лермонтова, но сейчас особенно. Вечера длинные-длинные, а ночи и того больше – устаешь спать. С каким, вероятно, удовольствием вы поспали бы так. Теперь, для разнообразия жизни, я решил отрастить бороду и усы. Буду растить до первого приезда на «большую землю», то есть до первого города. Вот если годика через два я попаду в Горький, то приеду с бородой, и вы скажете: «С войны возвращаются стариками!»
25.10.42
Почти месяц не получаю писем! Сегодня одна открытка от Орловой. Пишет, что видела вас, настроение у всех хорошее, и выглядите лучше, чем весной. У нее за один год в семье четыре смерти: отец, Виктор, Валентин Л. и??? – я не знаю его.
Меня моя жизнь не тяготит, и 3–4 года я вынесу легко. Видите – я постепенно увеличиваю сроки. При первом прощании с Лелей и Таськой год казался слишком большим периодом, а теперь вам, вероятно, не понравится новая цифра и вы поморщитесь. Ничего, увидимся.
Сейчас о другом: вот уже пять дней живем под крышей; прекрасно – на улице дождь, а у нас сухо. Конечно, хата без окон, без дверей, но главное – крыша. Правда, под такими крышами жить рискованно: на них кидают бомбы, и по этой причине нас все-таки попросят выехать в лес.
На фронте стало тихо, как и месяц тому назад. Немец мог бы далеко отогнать нас, но почему-то удовлетворился 30–40 километрами. Коридор на Демьянск теперь имеет ширину в 40 километров вместо 50. Только пушки, несмотря на дождь, продолжают стрелять.
1.11.42
Таська, мои письма – что-то похожее на дневник, только он получается не при мне, а отсылается домой. Приеду, прочту, вспомню еще раз всю эпопею; не приеду – вам на память останется. Живем опять под землей, в норах: 10 дней жили в полуразрушенном доме, но приказали зарыться. Начальство нас жалеет и не разрешает рисковать жизнью. Если бы вы знали, как изрыли, ископали Калининскую и Ленинградскую область. Все речки, точнее их берега, все овраги, все леса – все раскопано под блиндажи. Мы только и делаем, что переезжаем с места на место, больше 10–15 дней на одном месте не живем. Война утихла, здесь и летом-то не особенно развоюешься.
Теперь немного о письмах: я иногда жалел, что некому написать то, что пишется единственной, а через полтора года понял, что самое лучшее сейчас – не иметь обязательств перед будущим. Убьют – не оставлю ни вдовы, ни сирот. Так что мне писать никто не обязан, а на родную сестренку я не обижаюсь и на то, что ей надоело писать письма (последнее письмо было в августе, да маленькая открытка от 15.09, где она беспокоится о моем молчании). Вообще, Таська, на тебя я не сержусь, где-то встречал строчки: «Увидеться – это б здорово, а писать майор не любил».
Регулярно пишет только мама, но говорят, что материнские чувства самые сильные. Не знаю, читаете ли вы газеты (вероятно, нет), так в «Комсомолке» от 19.10.42 была очень интересная статейка: письмо какой-то Лиды из Саратова на фронт. Не хотелось бы получить такое письмо, живя здесь под землей на положении крота. Хорошо, что будущее у меня пока неопределенно! Маме хочется увидеть меня, так для нее есть песня:
«Вы меня не ждите,
Шибко не грустите.
Путь на Запад
Труден и далек!»
А сон мой, Таська, – в начале войны – кончался где-то на юге Европы. Длинный путь предстоит.
9.11.42
Самое приятное на фронте – водка, баня и табак! О первом говорить не приходится, ясно без слов. Второе – баня, но фронтовая баня – это вам не обычная баня. Она устраивается в блиндаже, топится «по-черному», когда «поддадут», то получается крепко. Даже в мороз приходится вылезать наружу и отпыхиваться минут пять, а затем снова на полок. Ну а табак – это на любителя. 8 ноября я имел все три удовольствия. Попарился, выпил, хотел письмо написать, но уснул. Под вчерашним впечатлением пишу сегодня.
Вообще праздники прошли в мирной обстановке. Здесь наступает зима: речка замерзла, но снега еще нет. Наконец-то мы дождались сухой погоды, а ждали ее с апреля. Все лето и осень провели в непросыхающих лесах. Писать становится не о чем – опять будни войны. Я пишу много, когда события вертятся и нарастают, когда близко смерть, когда жизнь становится дороже и интересней. Вероятно, поэтому и мне мало пишут, регулярно пишут мама и Орлова.
Такие хорошие конверты мне дает Лукинов, и только для писем домой!
15.11.42
Таська, ты пишешь, что не получаете писем – очень жалко и обидно. Вновь их не напишешь, повторяться – не хочется. Я писал 25.10 и 1.11.42 года.
Сегодня выпал первый снег – хорошо!
Приятно, что Миколку начальство ценит и не отпускает на фронт. Правда, и здесь побывать необходимо, но для него это очень рискованно. Самое хорошее для его родителей то, что он на старом месте.
Тася, ты раньше писала о друзьях, а теперь перестала. Как Леля, Леночка, Галинка? Напиши, мне все о них очень интересно; ведь только эти маленькие строчки связывают меня с вашим миром. Напиши о городе, о театре, о кино, о дворе, о яблоках, о картошке. Прошло лето, а я не видел ни одного огурца, ни одного яблока. Таська, если писать редко, то можно писать о многом и интересно. Бывает, что и отсюда писать нечего, когда нет особенных впечатлений, которыми так богата война, письма получаются сухими и скучными.
Сейчас я задаю только один вопрос: «Где и с кем воюют «академики» Аська и Кирик?»
Вчера пришел приятель из артполка, пом. по радиосвязи, говорит: «Рябов, Рябов, ведь у тебя души не осталось, тебя интересует только то, что надо для войны!» Это он в смысле работы – мне ничего не хочется делать, что не требует обстановка. Он утверждает, что если его не убьют, то он обязательно замерзнет зимой (здесь это тоже нетрудно), все вспоминает, что пропала их молодость, что они ничего не видели и завидуют тем, кто в тылу. Мне смешно его слушать, как по-разному мы мыслим. Я пропал бы с тоски, если бы был сейчас дома.
Правда, мне иногда хочется, очень хочется попасть домой и посмотреть на всех вас, но и только.
Наша молодость не прошла, она идет и сейчас, хотя дома мы будем очень не скоро. Я бы не выкинул из жизни ни одного года: школа – 9 лет, работа – 3 года, и это была школа жизни, и совсем не напрасно. Был лишний год в институте, но он дал один кубик на петлицу, без которого я не попал бы на фронт. И о последних полутора годах – если вернусь домой, я никогда не пожалею. Пока все.
Скажите Галинке Александровой, что на фронт еще не поздно, война только разгорается, что война не игрушка – пусть прочтет Черчилля от 13.11.42 о том, сколько немцев еще на Западе.
Все, снег продолжает падать, коптилка догорает, люди спят.
20.11.42
Тася, ты пишешь, что 8-го выпили – так это замечательно! А почему Леля с вами не гулял? Я доволен, что на горизонте появился Сущинский, почему он мне не пишет? Да, а Легочка, кажется, тоже начал воевать – он в танковой части, но это не совсем хорошо. У вас в Горьком теперь все побывали, кроме меня и Миколки, нас отделяют 2000 километров, и плюс к этому я нахожусь в такой глуши, как никто.
Здесь очень красиво, особенно ночью. Вылезаешь из-под земли, а кругом покрытые инеем сосны и ели. Вспоминается жуткий январь, озеро Селигер: я верхом, один, объезжаю разбитый разрушенный дом отдыха «Селигер». А сейчас здесь, в блиндаже, тепло, как дома, играет брошенный фрицевский приемник, марш сменила гавайская гитара. Вот как ваш Рябов здорово воюет, не каждому так приходится. От передовой мы отодвинулись, и давно я не слышу свиста мин и разрывов снарядов, уже скучать начинаю по ним.
Приемник играет прекрасное танго. Вы давно, вероятно, не слыхали такой музыки, а мне почему-то сейчас очень захотелось попасть в большой зал с публикой.
22.11.42
Таська! Пьер говорил: «Надо верить в возможность счастья, чтобы быть счастливым…»; «оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым». Это прекрасные мысли. Они тебе нравятся? Это мудрая философия – постарайся придерживаться ее. А в артполку на моем месте теперь земляк из Горького; куда ни сунься – все из Горького, на рациях «зав. Ленина», «зав. Фрунзе», на столе калибратор стоит, так Саша Салин его при мне только еще разрабатывал, пушки в полку с «92-го», танки из Сормова, а люди если не горьковские, то все там побывали. А мой радиотехник – лесовод из Красных Баков, так он с радио дела никогда не имел (война!), – что я с ним делать буду? Был у меня хороший мастер, учиться уехал, и теперь я один на всю дивизию; по штату людей много положено, а в действительности никого нет. Работой и положением я очень доволен и никому уже не завидую, потому что я на фронте; есть и другие причины.
Тася, я не прошу тебя писать письма, кроме обязательной открытки один раз в месяц. Это необходимо для внутреннего успокоения; в людях есть хорошая и плохая черта – это вечная тяга, привязанность к Родине. У меня она выражена сильнее, чем у других. Я сегодня имел разговор на такую тему: плохо быть человеком, потерявшим родину (в широком смысле), а среди молодежи много таких.
Во сне я сегодня плыл по Волге (спал 13 часов) на большом пароходе. Где-то за лугами садилось солнце, у перил стояла Надя, и я ей рассказывал об Азии, об Урале и говорил, что Волгу ни на что не променяю. Тася, ты ни разу не написала о Волге. Все-таки хочется посмотреть на Горький. Раз во сне я был там, и занятно – стоял в коридоре перед зеркалом и думал: надеть пальто или шинель (мою родную шинельку). Тася писала, что видела Кирика и Аську, Абрама А. И вид у них «тот»! У нас у всех здесь вид далеко не тот!
28.11.42
Таська, теперь я – коммунист! Два месяца назад, когда наша часть попала в окружение, меня разыскал политрук со словами: «Нам, Рябов, надо серьезно поговорить. Пойдем погуляем!»
Мы отошли к лесу, и по дороге он сказал, чтобы я написал заявление с просьбой принять меня в партию, на что я ответил: «У меня отец арестован как враг народа».
Мой собеседник жестко парировал: «Это там, на гражданке, пускай разбираются, а здесь идет война, и ты, Рябов, нужен партии! Понимаешь, всех людей можно разделить, независимо от происхождения, образования, положения в обществе, на тех, кто считает, что им все должны, и тех, кто считает, что они сами всем должны: должны помогать, должны руководить, должны нести ответственность. Должны служить Родине! И это самое главное!
Институт дворянства уничтожен, и это правильно: дворянство выродилось и перестало должным образом служить Отечеству, что являлось его основной обязанностью. На фронтах империалистической войны трудно было найти столбовых дворян.
Но во все времена на Руси существовала надсоциальная и надклассовая прослойка народа, глубоко преданного Родине. Сейчас эти люди в коммунистической партии».
Таська, его слова убедили меня: наш дед был дворянин, а папа – член ВКП (б) с 1907 года.
Вот и все.
2.12.42
Кажется, война началась и для меня! Нас разбудили в полночь. Мы в темноте шли по сугробам на передовую. Люди, уставшие от метели, уснули, а я решил вам написать. Где-то над головой шумит буран, а мы в маленьком блиндаже с печкой, но ветер временами попадает и сюда, задувая пламя коптилки. Вчера съел впервые за год шесть яблок, присланных из далекого Казахстана; они проехали около 6000 километров, но яблоки настоящие, алма-атинские.
Когда брел по сугробам, то вспоминал, как много лет назад в лагерях в Гороховце я шел по раскаленному песку под палящим солнцем. От пота промокли и гимнастерка, и брюки, но я шел в полузабытьи, представляя, что иду по песку, а не по снегу под пронзительным свистом ветра, и было совсем не холодно.
Это получается как у межзвездного скитальца Джека Лондона.
Во сне в начале ночи я видел наш сад и цветы. Здесь снится только хорошее. Шел по снегу, а в глазах (точнее, в памяти) стояли мохнатые, красные анемоны.
Люди мечтают увидеть родных и близких, я же мечтаю посмотреть на город, улицы, дом, сад. Попади я в Горький, пошел бы от вокзала до дома пешком, останавливаясь через 100–200 метров, и каждый перекресток мне напомнил бы что-то хорошее. Плохое все забылось и само вычеркнулось из памяти. Анри Барбюс в «Огне» полностью прав.
Да, Таська, вам не позавидуешь, вы живете прозой тяжелой жизни и даже мечтать некогда.
Фраза Пьера о счастье к вам мало подходит, и в газетах пишут только для нас: «Будет и на нашей улице праздник. Вернутся домой победители. До чего будет хорош белый свет! Какие звезды будут в тот вечер. Как ярко будут освещены улицы, как будут сверкать глаза любимой. «Что это?» – спросит фронтовик, привыкший к темноте и маленькой коптилке. Ему ответят: «Это победа!»
Вот будет здорово, и чем дольше будет разлука, тем приятнее будет встреча. Между прочим, Галинка наша написала мне несколько больших писем (спасибо). Обещала написать что-то о моих настроениях, и вот уже несколько месяцев не пишет, почему?
Заканчиваю, через 22 дня будет прибывать день, а там – весна. Вот быстро как. Не правда ли? Но на самом деле зима – зверь страшный, хотя писатели и пишут о ней как о нашей союзнице. Это – вторая зима войны, и люди кое-чему научились, но в прошлом году здесь были села с домами, а сейчас их нет на сотни километров.
Все – дым выедает глаза!
11.12.42
Живем, как прежде – в том же блиндаже. Мама пишет, что, когда очень холодно, вспоминает нас. Запомните, в блиндажах холодно не бывает: они под землей, а дров здесь хватит, даже при такой варварской эксплуатации, на десятки лет. Печка обычно топится всю ночь. Неприятно на улице, наверху, да когда пурга, особенно ночью. А так, как сейчас, жить можно. В прошлую зиму обстановка была другая. Мама беспокоится, тепло ли я одет, но даже если бы у нее были все возможности, она не придумала бы, что послать мне. Я имею новые валенки, меховую шапку, меховую шубу, два полушерстяных свитера, шерстяные носки, шерстяные портянки, меховые варежки, ватные брюки и всякое теплое белье.
Интересно, что бы она пожелала мне еще?!
Таська писать совсем перестала: открытки пошли в два месяца одна, редковато вроде (по мирному времени, конечно). А в войну, может, это и нормально, ибо сейчас даже смерть – обычное явление. В общем, здесь, в лесах, в этом не разберешься. Все течет, все изменяется, а интеллектуальная структура людей, да еще во время войны, особенно.
Ровно год я вижу только военных, с самой Москвы, откуда я с такой радостью уехал, написав письмо о москвичах. Теперь мне хочется снова посмотреть Москву, но только не на москвичей. Они большие эгоисты, думаю, ими и остались. Таськины письма – подтверждение моих слов. Хорошо, что будущее пусто; ведь Таську я не ревную, а если бы так редко писала любимая девушка, это было бы мученье. А Таська что: не хочется – не пиши. Увидимся наверняка!
21.12.42
Я не писал о плохом настроении. У меня оно бывает только из-за каких-либо неприятностей на работе. А здесь у многих, очень многих часто бывает плохое настроение, просто так, из-за высокого интеллектуального развития и из-за пустоты их здешнего существования.
Так вот, сегодня – пустой день. В блиндаже течет со стен, капает с потолка, на полу грязь, все мокрое, на улице сыро. Делать ничего не хочется. С нетерпением жду вечера, почитаем газетки, да и спать.
Мой душевный покой нарушен. Вчера приехал один из госпиталя, из Ярославля, и мне захотелось, очень захотелось к нормальным людям. Мы, кажется, и воюем не как все: везде война у железных дорог, у городов, кругом гражданское население. А я год не слыхал свистка паровоза, год не видел мирных людей. Но я хоть имею возможность слушать их голоса по радио. А вчера по радио услышал знакомые звуки, родные, здешние, от которых на мгновение остановилось сердце, – свист мин.
Таська, это ощущение могут представить многие. Тот, кто был влюблен, знает, как на мгновенье может останавливаться сердце, аналогия полная. Всем так и скажи: у кого любовь прошла, а хочется снова испытать этот эффект, тому надо на фронт.
Дней пять назад иду в 7 утра по лесной дороге: тихо-тихо, только снег скрипит под ногами. И вдруг я остановился, и остановилось сердце, но не от ощущения присутствия любимой, а от шороха приближающегося снаряда, и через секунду – разрыв сзади меня. Я прибавил шаг, над головой пролетело еще несколько снарядов, и все кончилось – тишина леса больше не нарушалась.
26.12.42
Теперь мама нарушила мой душевный покой: у вас был Волька Сибиряков, Игорь Пузырев, и мне захотелось к вам. Все, кроме меня и Миколки, побывали дома, но он-то живет на людях в каком-то городишке. Заходившие к вам, вероятно, блестящие офицеры с кокардами на фуражечках, в хороших шинелях. А Рябов – самый обычный радиотехник в одной из многих обычных серых дивизий. Они вырвались вперед, но жизнь – это соревнование, и надо верить в свою звезду.
Только что помылся в подземной бане, приятно. Обстановка в бане следующая: на полу стоит коптилка и одно корыто для всех (моются обычно 3–4 человека). Весь пол – две доски, а под ними грязь. Поддают так, что стоять нельзя: один лежит на полке, а остальные сидят на досках, в грязи, и беседуют.
Мама все пишет, что холодно. Холодно может быть на фронтах Средней России, где я уже был, – там нечем топить, а здесь необъятные леса. Я мерз когда-то в Рязанской и Тульской областях, там топят соломой, навозом. А мы в ту зиму топили печи домами, сараями – жили в дому, а заднюю пристройку на дрова пускали. В эту зиму привыкаем к сырой березе.
Тася, ты хоть напиши, кто там кем работает; мне очень интересно. О некоторых я знаю: Шура Зевеке – солдат, много он испытает и мало шансов вернуться домой. Севка был тоже солдат, сейчас уже ст. лейтенант. Костяня Барабанов может немного управлять своей судьбой, он вылезет. А кто теперь Сугдинский, я так и не знаю. Миколка почему-то давно не пишет.
27.12.42
«Блиндажи и землянки. После войны
сколько мы будем вспоминать их.
В три и пять накатов легли
на потолки ели и сосны в обхват
толщиной, ели знаменитых
новгородских лесов. В каждом
блиндаже – раскаленная железная печка.
Кто позаботливей, сложили печки
из кирпича. А дров столько,
что успевай только подбрасывать».
(Из газет)
Шлю всем новогодние поздравления, постараюсь каждому пожелать что-то конкретное.
Маме – только здоровья!
Тасе – постараться не думать о плохом и, по возможности, разнообразить свою жизнь.
Галинке – все-таки попасть на фронт, но не надолго, на год-полтора.
Леле – хорошенько выпить под Новый год и о нас вспомнить (возможно, Леле и хочется конца войны, но в этом году нам этого не видать).
Леночке – низких цен на молоко – ребеночка кормить. Так что желаю найти соответствующий блат. Ей, вероятно, хочется того же, что и Леле, – Миколку увидеть.
Вот что пожелать Галинке с Азой – подумаешь. Скажи, Таська, пусть замуж выходят, иначе их песенка будет спета. Пусть не ждут – отсюда вернутся немногие и очень, очень не скоро.
Вале Уповаловой пожелаю хорошего и легкого настроения на весь 43-й год.
Наде трудно что-либо пожелать по складу ее характера, танцует она сейчас, вероятно, мало. Пожелаю здоровья ее братьям, которые где-то здесь. Это ведь одно из ее желаний. Пусть сбудется.
Марине и Ростиславу Алексеевым по складу их характеров желаю семейного счастья, международная обстановка на это не повлияет.
Ну, а все остальные если не на фронте, то в разъезде, и я пожелаю им видеть во сне почаще исполнение своих желаний.
Мне хочется, чтобы вы под Новый год выпили за исполнение желаний, собрались вместе хотя бы на 30 процентов и вспомнили прогулки на лыжах и яхтах.
Мое же желание – чтобы вы все что-нибудь написали мне.
Тася, получил письмо, большое спасибо. Так Сущинский предлагает мне закругляться с жизнью, дескать, посмотрел достаточно? Нет, Таська, мы будем жить, мы родились в самое интересное время, родились под грохот пушек, правда, детство прошло в тяжелой обстановке (но, Тася, грешить не будем, наше детство было неплохое). Мы были участниками и свидетелями великих строек, мы учились. Для нас делалось все, молодость нашего поколения была лучшей. В силу этого и будущее должно принадлежать нам.
Сущинский зря меня умирать уговаривает, мы с ним еще встретимся, хотя страшного впереди много. Жалко, что он мне перестал писать.
Видел как-то во сне Занозина, два кубика на петлицах и пушки, его провожали на фронт. Было много людей, и все смеялись и радовались. Я сидел, глядел на эти пушки и думал, а чему так радоваться, ведь он едет, возможно, на смерть.
А помнишь, как весело провожали меня?
Тася, ты пишешь о людишках, о той сволочи, что бронью прикрывается, о них говорить не будем. Пусть они выиграют жизнь, но ведь это не по-русски, а быть горьковским ужом или салтыковским пескарем – незавидная участь. Жалко, Леля попал в эту грязную компанию, скажи ему, что он русский, настоящий, с большой душой, но сюда пусть не попадает, ему будет очень тяжело.
Здесь говорят: «А что писать? Вон тебе сестренка сколько написала, оттуда можно». Вы рассуждаете наоборот. Правы и те, и другие!
3.01.43
Вот и 1943 год!
Писать нечего. Передайте Леле, чтобы ждал 1944 года, возможно, будет интереснее. Ну, а мы – мы ждем весну, еще два месяца, и будет тепло.
День уже прибывает, а холодов настоящих, прошлогодних, так и не было. Война для нашей части временно кончилась, но ведь мы воевали с ранней весны и до осени: только об этом не писали в газетах.
Новый год я встречал под землей, в одном из оврагов Ленинградской области. Было неплохо, правда, без музыки; в сугубо мужской компании; на столе было все: от горячих котлет до свежих алма-атинских яблок. Да, этой зимой яблок я все-таки поел достаточно, хороших казахстанских яблок. Сейчас вспоминаю три встречи Нового года: 1940 год в Воронеже, были жуткие морозы (финская кампания); 1942 год в Москве, в школе поселка ЗИС; 1943 год в овраге Ленинградской области. В 1.00 фрицы открыли ураганный огонь по всему участку нашей дивизии. Все всполошились, но это оказалось просто новогоднее поздравление.
Тася, я писал несколько раз на завод, но так ничего и не выяснил. Зайди к Анастасии Александровне и узнай, можно ли что-либо на заводе достать: лампы, шнур и т. п., если да – постараюсь приехать. Узнай и напиши, это было бы здорово, а то у меня здесь абсолютно ничего нет. Интересно, сумел ли Игорь Пузырев на заводе что-нибудь достать? Для меня это сейчас самое важное.
Никогда я не писал писем выпивши, ибо обычно сначала идут разговоры, а затем спать хочется. А сегодня решил написать. Мы попарились в бане с веником, потом распили пол-литра хорошей московской водки (приятелю из Красных Баков прислали), закусив салом и чесноком. Сейчас вечер, дрожит земля от далеких огневых налетов – это у соседей. У нас тихо – война не всегда и не везде.
Люди учатся, я каждый день на курсах радистов читаю радиотехнику. Многие части переброшены под Сталинград, а мы так и остались в этих болотах. Были разговоры о нашем отъезде, но все они кончились. Хорошо только то, что отсюда и только отсюда можно легче всего попасть в Германию, хотя бы в Восточную Пруссию. Мы первые дадим возможность немцам услышать запах гари в немецких городах. С юга не дойдешь до Германии, да и отсюда это будет далеко и не скоро, поэтому в 43-м году меня не ждите.
Из приемника, что стоит передо мной, льются звуки вальса. Вспомнил Миколку, жалко, что он не здесь: тяжело ему в тылу. Сущинский, Костяня – вот этим идет быть на гражданке. Опять вспомнил пожелание Сущинского, что пора закругляться с жизнью, но я не сержусь на него. Не боюсь отправиться к Богу. Только полностью присоединяюсь к мнению Григория Мелехова: «Хорошо умереть во сне», а наяву все-таки страшно. Правда, Андрей Болконский даже не лег, когда около него упала граната, он хотел пристыдить своего адъютанта, но не успел… все кончилось. В Казахстане есть животное – скорпион, если вокруг него обвести кольцо керосином, то он обежит вокруг несколько раз и, не найдя выхода, убьет себя – скорпионы не боятся смерти.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?