Читать книгу "За дверью"

Прости меня

– Не понимаю, почему ты так злишься на неё? – Роман пожал плечами, глядя на пятилетнюю дочку Кати, которая, насупившись, сидела на полу и ковыряла пальцем ковер.

– Смотрю я на неё, и узнаю в ней бывшего мужа своего, – отвечала Катя, не скрывая своего омерзения. – Аж передёргивает! Те же глаза, та же дурацкая улыбка. Этот взгляд, когда он что-то вытворит и потом делает вид, что он тут ни при чём.

– Ты чего? Она же всего-навсего ребёнок! – Роман подошёл к девочке и ласково потрепал её по голове. Настенька посмотрела на него с доверием, её губки тут же растянулись в широкой улыбке.

– Да знаю я. Только поделать ничего не могу! Бесит, и всё тут! – Катя отвернулась, не в силах сдержать накопившуюся злость.

Роман и Екатерина стали встречаться не так давно. Роман, мужчина солидный, уже состоявшийся, практически сразу начал проявлять серьёзность в отношениях. Он был влюблён в Катю, в её живость, в открытость. Попросил Катю, чтобы та познакомила её со своим ребёнком от предыдущего брака – дочкой красавицей Настенькой.

С Настей Роман сразу же нашёл общий язык. Он умел находить подход к детям, знал, как с ними разговаривать, как их развеселить. Вскоре она уже не видела в нём незнакомого мужчину – так открыто и весело с ней ещё никто не играл, никто не разговаривал. Она доверяла ему, тянулась к нему, как к солнышку.

Видя, как Екатерина, обращается с дочерью – постоянно кричит, раздражается, а то и вовсе игнорирует её – Роман сделал ей замечание.

– Жалко мне её. Я по глазам увидел, что она боится тебя. Ей не хватает твоего тепла, Катюш.

– Слушай ты, «папаша со стажем», – огрызнулась Катя. – Поиграл с ребёнком чутка, и думаешь всё, герой? А ты попробуй так же, да с самого роддома. Да какой с роддома, с самого начала беременности! Знаешь, сколько мне эта зараза кровушки попила? Сколько бессонных ночей, сколько нервов!

– Не знаю, для меня это просто маленький ангелочек, разве что без крылышек! – не переставал умиляться Роман, наблюдая, как Настенька, прижимается к нему.

Но, достучаться до сердца матери у Романа по-прежнему не получалось. Мало того, что Екатерина не проявляла никакой любви к дочери, постоянно орала на неё с поводом и без него, она ещё и Романа ревновала к своей маленькой дочурке.

– Мне иногда кажется, что ты ей больше внимания уделяешь, чем мне, – говорила она, когда они ложились спать. – Может мы её к моей маме отправим, и поживём нормально?

– По-моему, кто-то намекает, что Насте нужен братишка, ну или сестрёнка! – игриво говорил Роман, нежно обнимая Катю, пытаясь разрядить обстановку.

– Ещё чего! – недовольным тоном говорила Катя. – Хочешь ребёнка, сам рожай. Я ещё раз через эти круги ада проходить не собираюсь. Я устала, я хочу отдохнуть, пожить в своё удовольствие.

– Не знаю, мне кажется, что твоей маме будет трудно уследить за Настюхой. Она же такая шустрая, везде норовит залезть.

– Да, шило в попе у неё, это точно, – согласилась Катя, вздыхая.

Роман расстраивался каждый раз, когда Катя так плохо отзывалась о собственной дочери. Ему было больно видеть, как она отталкивает своего ребёнка, как в её глазах мелькает отвращение при одном лишь взгляде на Настеньку. Он старался как мог, пытался заполнить ту пустоту, которая образовалась в сердце девочки из-за материнской холодности.

Даже после того, как молодые люди расписались, отношение матери к дочери не изменилось. Наоборот, оно становилось только хуже. Однажды Роман вытянул Катю на очередной серьёзный разговор на эту тему, надеясь, что она наконец поймёт, как сильно она ранит своего ребёнка.

– Не знаю, – говорила Катя, чуть ли не рыдая, – ничего не могу с собой поделать. Смотрю на неё, и вспоминаю эту гнусную морду. Она же его копия. Знал бы ты, сколько боли он мне причинил. Этот ужас, который я пережила… Он навсегда отпечатался во мне.

– Катюш, я верю тебе, и мне тебя откровенно жаль! – положив руку на сердце, говорил Роман. – Ты прошла через такой ад, я понимаю. Но почему из-за какого-то негодяя, который испортил тебе жизнь, должен страдать невинный ребёнок? Ведь она ни в чём не виновата, она – это ты, твоя кровь.

Екатерина только пожимала плечами, её глаза были полны отчаяния и бессилия. С каждым разговором Роман понимал, что бесполезно что-то менять. Он не мог заставить её полюбить дочь, если она сама этого не хотела. Единственное, что он мог делать – это дарить Насте столько любви, столько тепла, сколько она не получала от матери, чтобы она не чувствовала себя обделённой.

***

Шли годы. Из маленькой девочки Настя превратилась в красивую, умную девушку. Она окончила институт, вышла замуж, родила двоих прекрасных ребятишек – мальчика и девочку. Вместе с мужем они поселились неподалёку от родителей, часто приезжали навестить их. Отчим Насти, Роман, прекрасно ладил с внуками, да и с мужем Насти у него установились прекрасные отношения. Семья часто приезжала на посиделки к родителям, но практически каждый раз Екатерина по различным поводам, уходила к себе в комнату и там закрывалась, словно не желая видеть их.

Роман просил Настю не обижаться на мать. Та выполняла его просьбу, старалась быть терпеливой, но по глазам было видно, что ей не хватает её общества за столом. Она скучала по материнской ласке, по материнской поддержке, которой так и не дождалась.

Однажды, когда в разговоре с Настей, её дети, не зная всей истории, назвали Романа дедушкой, а Катю «этой старухой», она поняла, что нужно что-то менять. Она не могла больше терпеть эту ситуацию, когда её дети видят её мать в таком свете. Во время одной из таких поездок к родителям, Настя зашла к матери, когда та была одна, и завела с ней серьёзный разговор.

– Что происходит, мама? – спросила она, глядя прямо в глаза матери. – Почему ты так относишься ко мне и моей семье? Почему ты всегда уходишь, когда мы приезжаем?

Настя знала причину. Роман давно и очень деликатно рассказал ей, почему Катя всегда испытывала к ней такую неприязнь. Он просил ее не обижаться на мать, говорил, что она не виновата в этом, что это её боль, ее прошлое. Она и не обижалась, она просто ждала, что однажды мама одумается, поймет, что прошлое уже позади, обнимет её и всё изменится. Она надеялась, что когда-нибудь её мать сможет её простить и принять.

Но годы шли, а отношение матери к дочери не менялось. Катя так и не смогла переступить через обиду на бывшего мужа, и Настя по-прежнему оставалась для неё напоминанием о том кошмаре, который ей пришлось пережить. Настя смирилась с этим. У неё появились свои дети, и она жила, стараясь не повторить ошибок матери. Она старалась быть для своих детей той матерью, которой ей самой так не хватало.

Когда здоровье Екатерины резко пошло на спад, семейство встало перед выбором: пожилой женщине понадобился постоянный уход, а Роман по-прежнему работал, чтобы оплачивать её недешёвое лечение и реабилитацию. Нужен был кто-то, кто мог быть рядом с Екатериной постоянно, кто мог бы ухаживать за ней, помогать ей в повседневных делах.

Этим человеком стала Настя. Она оставила свою работу, чтобы быть рядом с матерью, чтобы заботиться о ней. Каждый день она приходила к родителям, помогала Екатерине вставать с постели, кормила её, читала ей книги, просто сидела рядом, держа её за руку. Она делала всё, чтобы облегчить последние дни своей матери, чтобы показать ей, что, несмотря ни на что, она её любит. Настя с терпением и заботой ухаживала за ней, меняла постельное бельё, помогала с гигиеной, кормила с ложечки, как когда-то кормила своих детей. Она была внимательна к каждому её слову, к каждому жесту, пытаясь угадать, что ей нужно.

И только теперь, когда каждый день в жизни Екатерины мог стать для неё последним, когда она лежала, слабая и беспомощная, она поняла, как много значил в её жизни этот маленький человечек, которого она когда-то отвергла. Она увидела в Насте не копию бывшего мужа, а любящую дочь, которая, несмотря ни на что, была рядом.

– Прости меня, доченька, за всё! – сказала она однажды, когда Настя, как обычно, помогала ей подняться в кровати, чтобы встретить новый день. Её голос был слаб, но полон искреннего раскаяния. – Прости, что не дала тебе ту любовь, которую ты заслуживала. Я была так глупа…

– Ничего-ничего, мама, – невозмутимо отвечала Настя, гладя мать по седым волосам. – Ты подарила мне самого лучшего на свете отчима. Этого вполне достаточно, чтобы я не чувствовала себя обделённой. Ты не виновата в том, что произошло.

Екатерина пустила слезу, которая скатилась по иссохшей щеке. Она вспомнила, как Роман всегда хотел детей, мечтал о большой семье, но она категорически отказывалась рожать кого-то после Насти, боясь повторить тот ужас. Она почувствовала себя виноватой перед всеми, кто терпел её выходки все эти годы – перед Романом, который любил её, несмотря ни на что, перед Настей, которую она оттолкнула. Она жила старыми обидами и никому не нужной ненавистью, тратя на это всю свою жизнь. А они любили её, несмотря ни на что.

Уходя, она попросила у всех прощения – у Романа, у Насти, у своих внуков. Она жалела только об одном. О том, что не поняла этого раньше. Она бесцельно прожила свою жизнь, не заметив, какие добрые и чудесные люди её окружают, какая у неё замечательная семья. Теперь, когда она была так близка к концу, она наконец-то открыла глаза.

Моя история

Я уехал из деревни, едва мне исполнилось пятнадцать лет. Поступил в модный для наших краёв лицей, откуда все тогда мечтали поступить в институт и никогда больше в деревню не возвращались. Помню, тогда мама мной гордилась, а старшие братья, Семён и Стас, смеялись.

– Ботаник! – говорили они, похлопывая меня по плечу. – Сколько тебя помним, всегда отлынивал от работы в поле!

А они не отлынивали. Они всегда были на первых ролях, будь то помощь отцу в поле или вечерние посиделки с местными мужиками. И от ста граммов, которые отец душевно им наливал на сенокосе, они тоже не отказывались.

– Паспорт дают, значит, и хряпнуть чуток можно! – шутил отец, разливая самогон по дну эмалированной кружки. Глаза его хитро прищуривались, и он сам, кажется, верил в эту свою шутку.

В итоге с сенокоса отец привозил не только сено, но и лежащих на нём «в дрова» моих братьев. Они не помнили, как вернулись домой, кто их перекладывал, но утром, как ни в чём не бывало, снова шли на работу.

Мне никогда не нравилась эта деревенская атмосфера. Я любил простор, я любил наши бескрайние поля, нашу узкую, извилистую речку, наш старый, покосившийся от времени домик, который, казалось, вот-вот развалится. Но я терпеть не мог эту безнадёгу, эту пьяную грусть, которая витала в воздухе, и эти лица людей, которые с пеной у рта доказывали, что «в деревне хорошо».

– Хорошо, – хотел я сказать всем этим людям, – только не у вас.

Я приезжал в деревню всё реже. А когда, окончив институт, я устроился на солидную работу в областном центре, так и вовсе перестал ездить. Мама звонила, рассказывала новости, а я слушал, кивал, но в душе не чувствовал никакой привязанности к этому месту.

Следующий мой приезд в родные края был и вовсе не по хорошему поводу. Мама позвонила от соседки (у родителей никогда не было своего телефона, лишь у всей деревни по двадцать человек на одну линию) и сказала, что отца больше нет. Похороны завтра.

Я примчался в родительский дом, как можно скорее, купив билет на самый первый поезд. Едва успел на похороны. Всё было как положено: гроб, венки, скорбящие соседи. Все говорили о моём отце, удивлялись, как мог такой здоровый, крепкий мужик так быстро «сгореть». Я и сам не знал. Наверное, всё-таки выпивка.

В тот день я смотрел на обречённые лица своих братьев и понимал. Для них эта трагедия была не только душевной болью от потери отца, но и настоящей головной болью – как жить без него дальше. Всё хозяйство, вся организация непростой деревенской жизни – всё было на нём. Сыновья только ходили рядом, помогали. Они привыкли к его руководству, к его распоряжениям. Но никакой самостоятельности у них не было. Они были хорошими работниками, но не хозяевами.

– Ничего, – говорила мать, вытирая слёзы. – Они справятся. Нужно только время. Им тоже тяжело сейчас.

Она обняла меня, и я почувствовал, как её тело дрожит.

После того, как я помог закрыть все вопросы, связанные с уходом в мир иной отца – с документами, с похоронами, с организацией поминок – я поцеловал мать, обнял всё ещё не пришедших в себя братьев, которые стояли, как два столба, потерянные и опустошенные, и уехал. Меня ждала работа. И я знал, что не вернусь сюда ещё долго.

Долгое время я не мог приехать в деревню. Хотя и поводов было, хоть отбавляй. Я встретил хорошую девушку, мы пожили вместе, потом скрепили свои отношения узами брака – тихо, скромно, без свадьбы. Потом у нас родилась дочь, а следом и сынок. Я хотел привезти к матери их всех, показать им то место, где я вырос, но куда было ехать с маленьким ребёнком, да ещё и в такую глушь? Годы летели, а я всё не мог приехать к матери. Общались несколько раз по телефону. Она говорила, что всё у неё хорошо. Вышла на пенсию. Занимается огородом. Братья мои по-прежнему жили с ней, своих семей так и не завели. А на ком жениться в глухой деревне? Все нормальные девки оттуда давно дали дёру. Кто в город, кто в райцентр.

Я подумал, ну раз всё хорошо, то можно потерпеть ещё годик, пока сынок Виталька не подрастёт. А потом приедем всей семьёй, покажем бабушке внуков, которых она так ждала. На следующий год мы собрались, наконец, купили билеты на поезд, но за день до отъезда Виталька затемпературил. Я хотел отменить поездку, но жена, Анна, сказала:

– Слав, давай езжай без нас в этот раз. Ты же знаешь своего начальника, он тебя потом не отпустит. Поезжай один, я тебя умоляю.

Я согласился. Поехал один. Было не по себе, но я решил, что надо. Мама ждёт, братья… хотя кого я обманываю, братья, скорее всего, и не вспомнили обо мне.

Но, приехав в деревню, и увидев, во что превратилась моя малая родина – наш отчий дом, я подумал: «Хорошо, что приехал один!». Это было совершенно не то, что я хотел показать своей семье. Дом, который когда-то казался мне уютным и родным, теперь стоял, покосившись, с облезшей краской и пустыми глазницами окон. Отцовские сараи, которые всегда были полны инструментов, всякой всячины, а вместе с ними и деревянную изгородь, которую он делал своими руками, братья срубили на дрова. Никакого напоминания о том, что здесь когда-то было богатое хозяйство, не было и в помине. Везде царила полная разруха и хаос. Всё заросло бурьяном, покосившиеся заборы, переломанные заборы, кучи мусора. И, как оазис, среди всего этого кошмара, стоял маленький, но очень ухоженный огород. Там всё было аккуратно посажено, прополото, ухожено. Видимо, это была материнская работа.

Я зашёл домой и увидел мрачную картину. В комнатах пахло сыростью и пылью. За столом на кухне сидели мои братья. Перед ними стояла банка с самогонкой и довольно скромная закуска: нарезанные дольками помидоры, пучок зелёного лука из огорода и чёрствый, полузасохший бородинский хлеб. Братья были похожи на двух уставших, спившихся мужиков. Лица их были обрюзгшими, глаза мутными, а в одежде, как и в их поведении, читалась полная безнадёга. Увидев меня, они даже не изменились в лице, даже не встали, чтобы поприветствовать гостя.

– О, явился, не запылился! – усмехнулся старший – Семён, закидывая в рот охапку зелёного лука. – Что припёрся-то? Надо чего?

Средний брат ничего не сказал. Только ухмыльнулся в ответ на слова старшего брата. В их глазах я увидел только одно – пьяную тоску, перемешанную с безнадёгой и болью.

– Сынок? – услышал я за спиной голос матери. Но, обернувшись, я увидел не ту женщину, которую все всегда считали первой красавицей на селе. Это была старуха – самая настоящая старуха! Повидавшая многое на своём веку, сгорбенная, с тусклыми глазами и морщинистым лицом. Я обнял мать, и почувствовал её худобу – кожа да кости. Она обняла меня в ответ, и я почувствовал, как дрожат её тонкие руки.

– Как ты, мам? – спросил я её шёпотом, а сам глядел в её глаза, они были пустыми и грустными. В них не осталось и следа той прежней красоты, той искры, что когда-то светилась в них.

– Да я-то ничего, – невозмутимо отвечала мать. – Вот, в магазин сходила…

– Сигареты купила? – грубо перебил её Семён, не отрывая взгляда от мутной жидкости в кружке.

– Да, сынок, купила. Вот они, – мать протянула сыну две пачки сигарет, тот буквально вырвал их у неё из рук, не удостоив даже благодарным взглядом.

– Ты что, им и сигареты покупаешь? – спросил я, нахмурив брови. Мне казалось, что я попал в какой-то сюрреалистичный сон, где всё перевернулось с ног на голову.

– Да, сынок. А на что им ещё жить, как не на мою пенсию. В деревне, сам знаешь, работы нет… – мать вздохнула, её плечи поникли.

– Какая работа, мама? Куда они такое хозяйство разбазарили? – я не мог сдержать своего возмущения. – Это же всё отцовское, всё, что он строил годами!

– Ты что, самый умный, что ли? – Семён попытался встать, чтобы выглядеть более грозным, но тут же сел обратно – не выдержали его затёкшие ноги стокилограммового веса, и он с кряхтением уселся на место. – Думаешь, оно всё само ведётся, это хозяйство? Ты сам-то когда последний раз в поле был?

– Да-да, – поддержал второй брат, поправляя несуществующий воротник. – Сам всю жизнь отлынивал от работы, в город сбежал, а нас теперь обвиняешь?

Я не стал спорить с братьями, чувствуя, как внутри всё кипит от бессильной злости. Только махнул рукой и вышел из дома. Мать, как всегда, последовала за мной.

– Ты на них, сынок, не обижайся! – успокаивала меня мама, её рука коснулась моего плеча. Она видела, как я нервничал, как меня всё это задевало. – Они же твои братья, им тоже тяжело.

– Слушай, мам, давай со мной, в город. Будешь жить у нас. С внуками нянчиться. У нас большая квартира, тебе будет где развернуться. Всё лучше, чем с этими оболтусами, которые себя на твою пенсию посадили!

– Не могу, дитятко, не могу! – мать покачала головой, и в глазах её заблестели слёзы. – Как я их одних оставлю? Пропадут же. Они ж без меня не могут.

– Да присосались они к тебе, как паразиты. Взрослые дядьки, а живут на твою пенсию! Стыд и срам.

– Нет, сынок. Ты уж прости. Никуда не поеду. Это мой дом, и я здесь прожила всю жизнь. И братья твои – тоже мои дети.

– Ну, как хочешь, мама! – Я сдался. Я понимал, что переубедить её невозможно. Она всегда была такой – слишком доброй, слишком всепрощающей.

И я ушёл. Не потому, что обиделся. Наоборот, я решил, что теперь буду почаще навещать маму. Вскоре я сменил работу. У меня появилось свободное время, и я смог больше времени уделять ей. Жене объяснил, что хочу помогать маме, видеть её чаще, чем раз в десять лет. Всего за полгода я сделал ремонт в мамином доме, поставил новый забор из профлиста, провёл в дом водопровод, заменил старые окна на пластиковые. Мама была счастлива.

Но вот следующие полгода были для нас тяжёлыми. Мама заболела, и ей требовался постоянный уход. Мне пришлось совсем уволиться с работы, чтобы быть рядом с матерью, чтобы ухаживать за ней. Было непросто ухаживать за матерью, когда в соседней комнате пьянствовали мои старшие братья. Они продолжали пить, шуметь, материться, совершенно не обращая внимания на то, что происходит в доме. Но я не мог их выгнать – не хотел расстраивать маму, она так пеклась о них, так переживала.

Но однажды они меня всё-таки зацепили. Выходя из дома, чтобы подышать свежим воздухом, пока мама мирно спала в своей маленькой комнатке, я столкнулся с Семёном. Он стоял на крыльце, прислонившись к стене, и курил.

– Чего ты тут трёшься? – прорычал он сквозь зубы, даже не взглянув на меня. – Шлялся где-то, а теперь припёрся. Здрасьте! Дом небось мамкин захотел? Хрен тебе, а не мамкин дом!

Меня очень обидели и задели их слова. Но я не стал с ними спорить. А какой в этом смысл? Они же не услышат, не поймут. Я лишь молча прошёл мимо них, вдохнул полной грудью свежий воздух и вернулся в дом, чтобы побыть с мамой.

Когда мамы не стало, и завершилось всё, что связано с её прощанием, я покинул отчий дом навсегда, даже не попрощавшись со своими родными братьями. Я просто сел в машину и уехал. С тех пор я с ними не общаюсь, и мне не интересно, что с ними сталось. Вообще не интересно!

На соседа похож

– Мам, и ты туда же?! Мой это ребёнок! Я же чувствую! – голос Дениса дрожал от отчаяния и злости. Он стоял посреди тесной кухоньки, сжимая кулаки, и смотрел на свою мать так, словно она была чужим человеком.

Екатерина Семёновна, крепкая деревенская женщина с натруженными руками и острым взглядом, лишь презрительно поджала губы.

– Да ты сам посмотри: кожа белая, глаза голубые, волосы русые. Когда у нас в роду такие были? Мы все Мироновы – чёрные, как смоль! Не просто так люди говорят: нагуляла она его с соседом Стёпкой. Глаза-то у него один в один, как у Стёпкиного Ваньки!

Эта эпопея длилась уже не первый месяц, отравляя жизнь семьи Мироновых. Денис, крепкий, широкоплечий парень, давно уже успел подраться с мужиками из-за их насмешек и едких намеков. Его гордость была задета до глубины души, а любовь к жене Ксюхе смешалась с мучительными сомнениями. И началось всё тогда, когда Ксюха, молодая и счастливая мать, начала с сынишкой Митей на прогулки выходить. Был в деревне маленький парк, сделанный руками неравнодушных сельчан, – пара скамеек, облупившиеся качели и несколько хилых кустиков сирени. Там собирались все мамочки со своими малышами, обмениваясь новостями и сплетнями. И именно в этом, казалось бы, мирном месте, у Ксюхи и началась несладкая жизнь.

В тот солнечный день Ксюха сидела на скамейке, любуясь своим спящим сыном. Рядом с ней примостилась Римма, с которой Ксюха когда-то училась в одном классе. Они были вечными соперницами: Ксюха – тихая, трудолюбивая первая ученица и красавица, Римма – бойкая, громкая, но постоянно плетущая интриги. Римма Ксюху всегда недолюбливала, и теперь, когда у Ксюхи появился красивый муж и здоровый ребёнок, зависть Риммы разгорелась с новой силой.

– Ой, а кто это у нас такой маленький? – сюсюкалась Римма, наклоняясь к мирно лежащему в коляске малышу.

Ксюха нехотя откинула лёгкую, полупрозрачную ткань, прикрывающую малыша от солнца. Маленький Митя сладко спал. Римма взглянула на малыша, и на лице её мелькнула злобная усмешка, которую Ксюха едва успела заметить.

– А что он у тебя белый, как смерть? Или ему витаминов не хватает? – произнесла Римма, не скрывая насмешки. – Бледный такой, словно никогда солнца не видел.

– Всё ему хватает, – буркнула Ксюха, чувствуя, как начинает закипать. – Родился таким.

Малыш, словно чуя недоброе, проснулся, заморгал глазками, личико его было таким, будто он вот-вот расплачется.

– Родился, говоришь, таким? – Римма изогнула бровь, её ухмылка стала ещё шире. – А в кого он такой родился? Ты вроде смугленькая, Денис у тебя тоже «кочегар», загорелый. Да и волосы у малыша вашего прозрачные, лёгкие, как пушок, да ещё и светлые. Опять мимо! Дай-ка, глаза посмотрю. Мать моя женщина! Они же у него голубые! У вас-то с мужем глаза темнючие, как у цыган!

– Глаза у детей меняются со временем. Такое бывает, – попыталась оправдаться Ксюха, но тем самым вызвала к себе ещё больше подозрений. Она чувствовала, как краснеет, и понимала, что только усугубляет ситуацию.

– Смотри, как засуетилась! – подмигнула Римма другой мамашке, сидевшей рядом и энергично укачивающей свое чадо в старой, видавшей виды коляске, которая, наверное, досталась её малышу в наследство от старших братьев и сестёр. Эта женщина лишь кивнула, не смея перечить Римме.

– Ничего не засуетилась, – обиделась Ксюха, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Ладно, пойду я отсюда.

Ксюха поспешно собралась и ушла, толкая коляску перед собой. Но уже этого короткого разговора с языкастой одноклассницей хватило, чтобы по деревне поползли слухи. Они, словно щупальца, обхватили семейство Мироновых и стали душить, заливая сверху желчью, отравляя каждую минуту их жизни. Сначала шёпотом, потом громче, а затем и вовсе открыто, с ехидными ухмылками.

– Скажи мне правду, Ксюша! – орал на супругу муж Денис, вернувшись однажды с работы. Кто-то основательно раззадорил мужчину перед возвращением домой, подлил масла в огонь его и без того уже подорванного доверия. От него пахло перегаром, и Ксюха поняла, что он не просто выпил, а крепко поговорил с кем-то в компании.

– Какую правду? Ты о чем, Денис? – Ксюша не сразу поняла, чего от нее хочет муж. Её сердце сжалось от предчувствия беды.

– Вся деревня судачит о том, что сына нашего ты нагуляла, не от меня родила! – Денис ударил кулаком по столу, отчего посуда зазвенела.

– Да как же не от тебя? А от кого тогда? Ветром надуло? – Ксюша отступила на шаг, её лицо побледнело.

– А мне почём знать, чем ты тут и с кем занимаешься, пока я горбачусь у фермера с утра до ночи? Выхожу в поле, а там каждый второй норовит шуточку отпустить, про голубые глаза и прочие дела.

– Да как ты такое подумать мог? Я же тебя люблю, дурень! Тебя одного! – Ксюша бросилась к нему, пытаясь обнять, но Денис оттолкнул её. Слезы текли по щекам, но он их не видел, ослепленный злобой и обидой.

На этот раз Денис отстал от Ксюши, но убедить его в своей невиновности супруге так и не удалось. Он перестал кричать, но теперь избегает её прикосновений, стал отстраненным, неразговорчивым.

Слухи, тем временем, ползли дальше по деревне, словно ядовитые змеи, отравляя воздух. История получила продолжение, обрастая всё новыми и новыми «подробностями», которые передавались из уст в уста. Пытливые односельчане, которых было предостаточно, даже нашли «отца» нагулянного ребёнка – им стал дальнобойщик Степан, широкоплечий мужик лет сорока, появляющийся в деревне очень редко, чтобы выспаться между непрекращающимися рейсами. Вот он, по мнению сельчан, и заделал легкомысленной Ксюхе ребёнка, пока муж на работе был. Об этом шептались старухи на лавочках, перемывая косточки, у них были даже подробности того часа, когда это случилось: «Вторник, около двух дня, когда Денис как раз в поле был, а Степан приехал с рейса». Главным аргументом сельчан, который «доказывал» вину Ксюхи, были внешние данные малыша: светловолосый, голубоглазый, с кожей, белой, как бумага.

«Ну точно Стёпкин! У него ж такие же глаза и волосы, а наш Миронов, Денис-то, весь чёрный, как уголь!» – твердили они.

Самое интересное, что сам Степан ни сном ни духом не знал про своего внезапно объявившегося «сына». Он, как обычно, был в командировке, наматывая тысячи километров по российским дорогам, и это спасало его от «серьёзного разговора», который пообещал всей деревне Денис. Тот поклялся, что как только Стёпка вернется, он «выбьет из него всю дурь» и заставит ответить за свой «поступок».

Зато до жены его, Лены, слухи дошли незамедлительно. Лена, женщина тихая и работящая, но с крепким характером, не стала устраивать публичных истерик. Она лишь молча собрала чемоданы. Бедный Степан даже не подозревал, что дома его ждали не только теплый ужин и мягкая постель, но и собранные чемоданы, аккуратно выставленные у двери. Жена не собиралась прощать «предательство» мужчине, с которым прожила уже почти два десятка лет, воспитала двоих детей и пережила столько всего… Она верила каждому слову, что доносились до неё от «доброжелателей», и горечь обиды затмила все здравые рассуждения. Для неё все было ясно: Ксюха – разлучница, а Степан – подлец.

В какой-то момент Ксюхе, измотанной постоянным давлением, слезами и бессонными ночами, удалось убедить своего мнительного мужа в том, что ребенок всё-таки от него. Она использовала все аргументы, все свои силы, чтобы пробиться сквозь пелену его сомнений.

– Ну возьми ты его за ручку, подержи, – она брала маленькую, пухленькую ладошку Мити и вкладывала её в широкую, мозолистую ладонь Дениса. – Чувствуешь? Чувствуешь, как он тебя сжимает? Он твой, родной!

Денис задумчиво смотрел на маленькую ручку, которая крепко обхватила его палец. В его глазах мелькнула нежность, но тут же сменилась прежней настороженностью.

– Чувствую, – задумчиво говорил он. – А может, и не чувствую. Скорее чувствую, чем нет.

Ксюша хваталась за эти слова, как за спасительную соломинку.

– Вот и хорошо! – радовалась она, обнимая его и прижимаясь щекой к его груди. – А то я уж подумала, что ты чужим людям веришь больше, чем мне, своей жене, матери твоего ребёнка.

Но тут в гости пришла свекровь, рано утром, когда Денис ещё только собирался на работу.

– И что ты собираешься делать? – спросила мать, стоя у калитки. Её глаза-бусинки сверлили сына насквозь. Денис не впускал её во двор, боясь, что та устроит скандал Ксюхе, которая в этот момент возилась с ребёнком в доме.

– Как что? Жить дальше! – развел руками Денис, пытаясь выглядеть спокойным.

– С этим позором? – мать скривилась, словно съела кислый лимон. – Ты понимаешь, сынок, что ты теперь не отмоешься от этой грязи, пока эта развратница рядом с тобой? Единственный мужской поступок, который ты можешь сейчас совершить – это бросить её. Останешься с ней, на тебя всю жизнь будут показывать пальцем, как на рогоносца! Ты этого хочешь?

Мать махнула рукой и ушла, оставив Дениса одного во дворе. В тот вечер Денис и Ксюха переругались так сильно, что стены старенького дома, казалось, вот-вот рухнут. Крики, обвинения, слезы – всё смешалось в один невыносимый ком. Ксюха, с красными от слёз глазами и дрожащими руками, поняла: жить с этим мужчиной в одном доме она больше не сможет. Его глаза, прежде полные любви, теперь смотрели на неё с недоверием и отвращением, а слова матери навсегда отравили их отношения.

– Уходи! – прокричала Ксюха, когда у неё не осталось сил что-либо объяснять или доказывать. – Уходи к своей маме! И живи с ней!

Быстро собрав вещи Дениса – потрепанную спортивную сумку, видавший виды рюкзак – она буквально выставила его за калитку, почти швырнув ему его небогатое имущество вслед. Денис, ошеломлённый и растерянный, поплелся к матери.

После этих событий все в деревне уже не сомневались: маленького Митю Ксюха нагуляла.

–Вот тебе и Миронов! Вот тебе и праведница! – шушукались люди, потирая руки. Им было всё равно, кто прав, кто виноват. Им нужен был скандал, и они его получили.

Вскоре Степан, тот самый дальнобойщик, вернулся из очередной командировки. Уставший от долгой дороги, он мечтал о домашнем уюте, горячем ужине и мягкой постели. Но для него было сюрпризом встретить на пороге свои вещи – аккуратно собранные чемоданы и свёртки. На крыльце его ждала Лена, жена, с лицом, перекошенным от ярости и обиды.