![](/books_files/covers/thumbs_240/gadkiy-utenok-garri-potter-i-drugie-putevoditel-po-detskim-knigam-o-sirotah-125182.jpg)
Автор книги: Ольга Бухина
Жанр: Справочная литература: прочее, Справочники
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 9
И снова девочки
Я только девочка. Мой долг
До брачного венца…
Марина Цветаева. Только девочка
Да, до начала первой великой войны девочкам полагалось вести себя хорошо и готовиться к замужеству. Сироты не исключение. Однако их жизнь оказывалась немного поинтереснее; конечно, в конце концов будет и замужество, но до него возможны кое – какие приключения. Джеруша Эббот, героиня книги Джин Уэбстер «Длинноногий дядюшка» (1912), выросла в довольно – таки противном приюте, хотя, конечно, по противности ему далеко до тех, что были «воспеты» Диккенсом и Бронте. Но и сиротскими домами тоже управляют не слишком приятные заведующие типа миссис Липпет.
Правда, мы наблюдаем приютские трудности Джеруши (впрочем, она решительно переименовала себя в Джуди) на протяжении всего лишь нескольких страниц. Подробности жизни приюта мы узнаем скорее из второго романа – продолжения, «Милый недруг» (1915), в котором ее закадычная подруга по колледжу, Салли Мак – Брайд, становится преемницей миссис Липпет. Вот первые впечатления новой заведующей: «Я никогда не могла себе представить, что есть на свете такое безобразное место, как эта комната. А когда я увидела бледных, безучастных детей в клетчатых платьях, у меня замерло сердце»[132]132
Уэбстер Д. Милый недруг // Длинноногий дядюшка. Милый недруг. М.: Энас – книга, 2011. С. 116.
[Закрыть]. Оказывается, что американские сиротские приюты все – таки ничем не лучше приютов английских, если только на сцену не выходит та, что хочет все изменить и исправить.
Интересно, что обе девушки – сирота Джуди и воспитанная в весьма привилегированной семье Салли – вместе составляют нечто вроде американского варианта Джейн Эйр, совмещая в себе ее основные черты – гордость, независимость, целеустремленность, жажду справедливости. Но вернемся к сиротскому положению Джеруши/Джуди. Волшебный помощник, один из попечителей приюта, выделяет ей стипендию на обучение в колледже. Из ее писем благотворителю явствует, что Джуди, безусловно, заслужила свою награду – она успешно справляется с учебой и со всеми остальными жизненными задачами.
Джуди способна выбиться в люди и получить образование не столько потому, что незнакомый доброжелатель дал денег на обучение, сколько потому, что никогда не бросает дела на полпути. Действительно, ее целеустремленности можно только позавидовать. Награда не заставляет себя ждать – благодетель, помогший девочке получить образование, оказывается вдобавок пылким возлюбленным и преданным мужем. И снова помощник оборачивается «прекрасным принцем».
Здесь уместна сказочная аналогия со сказкой «Царевна – лягушка», в которой трудно отделить образ помощника (вернее, помощницы) героя от его же суженой. Литературный вариант этого сказочного сюжета – пушкинская «Сказка о царе Салтане» (1832): царевна Лебедь, конечно же, волшебный помощник, но в конце концов оказывается еще и невестой. Как и Джуди, Гвидон деятелен, сам неплохо справляется с задачей поиска пропитания и, в сущности, сначала спасает своего будущего помощника – невесту, а уже потом принимает ее помощь. В обоих случаях получается интересный баланс женственности и мужественности. Женская роль не сводится к пассивности, а мужчина не всегда самый сильный.
Книги Джин Уэбстер и Кейт Дуглас Уиггин написаны в стране, культура которой пропитана идеей достижения успеха без посторонней помощи. Каждый должен в первую очередь рассчитывать на самого себя, отыскивать необходимые для борьбы качества в своем собственном сердце, добиваться всего своими руками. Как и в случае с мальчиками – сиротами, показателем успеха во многом служит материальное благополучие. И Джуди, и Ребекка (как Том, Гек и Дик) в конце концов достигают такого финансового статуса, на который никак не могли рассчитывать по рождению. Джуди выходит замуж за богача, теперь у нее достаточно денег, чтобы изменить к лучшему жизнь в приюте, где она воспитывалась. Ребекка получает в наследство дом и может обеспечить всю семью. О Поллианне позаботится ее состоятельная тетушка и новоприобретенный дядюшка – доктор. Даже Топси умудряется существенно изменить свое положение и начать безбедную жизнь на Севере. Но не надо забывать и о чувствах. «В классическом романе о сироте любовь между приемным ребенком и тем, кто его воспитывает, даже когда она приходит с большим трудом, всегда расцветает пышным цветом, как бы суров ни был взрослый и каким бы сложным ни оказался этот самый ребенок»[133]133
Nelson. Drying the Orphan’s Tear. P. 67.
[Закрыть].
Той же философией пропитаны многочисленные книги канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Первая книга, «Энн в Грингейбле», вышла в 1908 году[134]134
За последние годы книги Л. М. Монтгомери вышли по – русски сразу в нескольких переводах, в которых главная героиня становится то Энн у Раисы Бобровой (Монтгомери Л. М. Энн в Грингейбле // История Энн Ширли. Книга первая. М.: Терра – Книжный клуб, 2000), то Аней у Марины Батищевой (Монтгомери Л. М. Аня из Зеленых мезонинов. М.: Захаров, 2008) и Натальи Мельник – Чернышовой (Монтгомери Л. М. Аня с фермы «Зеленые крыши». М.: Энас – книга, 2010).
[Закрыть]. За ней последовало множество продолжений. Сильный характер Энн Ширли открывает перед ней такие возможности, о которых несчастная рыжеволосая сиротка, появляющаяся перед нами в начале первой книги, и сама не подозревает. Живое, умное создание, которому совершенно необходим «простор для воображения», покоряет сердца окружающих, они раскрываются навстречу ее непосредственной, веселой душе. Главное, что она, «прожив такую тяжелую жизнь, не разучилась, однако, говорить правду»[135]135
Монтгомери. Энн в Грингейбле. С. 79.
[Закрыть]. Мэтью и Марилла, брат и сестра, с первого дня буквально очарованные (я бы даже сказала, зачарованные) девочкой, принимают ее в свой дом и в свои сердца. Это, пожалуй, одна из самых блистательных побед сироты в литературном мире. И, конечно же, головокружительный литературный успех, лучше всего отразившийся в знаменитой фразе Марка Твена, который назвал эту героиню «самым трогательным и очаровательным ребенком художественной литературы со времен бессмертной Алисы»[136]136
Из письма к Фрэнсису Уилсону. Цитируется по аннотации к изданиям книги в переводе М. Батищевой.
[Закрыть].
Многие исследователи предполагают, что обилие литературы о сиротах, печатавшейся в канадских журналах того времени, не могло не повлиять на Монтгомери. Но далеко не все сироты и не все книги о них были столь удачливы. Успех Энн определяется способностью Монтгомери «сплести вместе архетипического гадкого утенка и никому не нужного сироту с персонажем, который буквально оживает на страницах книги»[137]137
Gerson C. Seven Milestones: How Anne of Green Gable Became a Canadian Icon // Gerson C. Benjamin Lefebvre, Anne’s World: A New Century of Anne of Green Gables. Toronto: University of Toronto Press, 2010. P. 17–19.
[Закрыть]. Интересно, что Монтгомери придала Энн Ширли внешность Эвелин Несбит, которая тоже была сиротой; ее отец умер, когда ей было восемь лет, и она рано столкнулась с необходимостью зарабатывать на жизнь. Несбит стала знаменитой моделью, позирующей для модных журналов, знаменитых фотографов и художников. Впрочем, ее жизнь, полная скандалов и трагедий, была совсем не так идиллична, как жизнь литературной героини, унаследовавшей ее удивительный и необычный облик[138]138
Gammel I. Looking for Anne of Green Gables: The Story of L. M. Montgomery and Her Literary Classic. New York: St. Martin’s Griffin, 2009. P. 32–34.
[Закрыть].
«Популярность “Энн в Грингейбле” часто приписывается именно неортодоксальности ее заглавной героини. Энн Ширли до смешного живая и деятельная, она склонна к нарциссизму, она бунтарка. Тем не менее к концу книги она превращается во что – то совершенно иное, и эту перемену невозможно отрицать»[139]139
Slater K. «The Other Was Whole»: Anne of Green Gables, Trauma and Mirroring // The Lion and the Unicorn. April 2010. Vol. 34. № 2. P. 167. Кэтрин Слейтер приводит в свое статье подробный разбор перемен, произошедших с Энн, анализируя их в духе теорий Лакана.
[Закрыть]. Буфы на рукавах волнуют Энн не меньше, чем школьный пикник или веснушки, и отсутствие буфов сразу же напоминает ей о ее сиротском положении: «Станет Бог морочить себе голову платьями для какой – то сироты»[140]140
Монтгомери. Энн в Грингейбле. С. 76.
[Закрыть].
Но все не так просто. Уже в конце первой книги Энн сама превращается в помощницу и спасительницу – теперь настал черед заботиться о Марилле, которой грозит слепота. В бесчисленных продолжениях книги она – взрослая женщина, жена и мать, всегда готовая помочь тем, кто в ней нуждается. Ее дети становятся добрыми друзьями четверых соседских детей, героев книги «Аня и Долина Радуг» (1919). Эти четверо потеряли мать и живут с отцом, рассеянным пастором. Теперь уже они в свой черед спасают от голодной смерти другую сироту, приютскую девочку Мэри Ванс, помогают ей начать новую жизнь. У Монтгомери есть и еще одна героиня – сирота, Эмили из «Молодой Луны» (1923). Тетушки Эмили, тетя Элизабет и тетя Лаура, как и Марилла, и все остальные тетушки, принявшие в дом егозливых сироток Поллианну, Ребекку, Энн, Эмили, Мэри, меняются на глазах.
Как написала Кэтрин Слейтер, Энн – всего лишь «одна из многих литературных девочек – сирот» со сходными судьбами[141]141
Slater. «The Other Was Whole». P. 179.
[Закрыть]. Да, Энн – одна из многих, но, может быть, самая обаятельная. И, как другие героини, представшие перед нами, Энн помогает все новым поколениям девочек отождествлять себя с удачливой сиротой, преодолевающей все преграды.
Глава 10
Жестокий двадцатый век
…Приближался не календарный – настоящий двадцатый век.
Анна Ахматова. Поэма без героя
Многие произведения, упомянутые в двух предыдущих главах, были написаны, строго говоря, в двадцатом веке. Однако мне показалось правильным объединить их с книгами века девятнадцатого, поскольку они продолжают ту же литературную традицию. В первой трети двадцатого века в англоязычной (английской и американской) детской литературе идут как бы два параллельных процесса. Ряд книг, написанных между мировыми войнами, следует тенденциям, сходным с веком девятнадцатым. Но скоро появятся и другие книги, взрывающие и меняющие традицию, и в них сирота предстанет совсем по – иному, гораздо более драматично и несентиментально. По выражению Михаила Свердлова, «детская литература двадцатого века началась со слов Питера Пэна: “Смерть – это будет самое чудесное приключение”»[142]142
Свердлов М. Предисловие к статье Игоря Ратке «Гарри Поттер и расколдовывание мира» // Вопросы литературы. 2005. № 4. С. 148–149.
[Закрыть]. Слова эти были написаны на заре века, в 1904 году.
Связь с традицией девятнадцатого века еще отчетливо видна в книгах английской писательницы Ноэль Стритфилд, где действует множество маленьких сироток. Самая знаменитая, «Балетные туфельки» (1936)[143]143
Streatfield N. Ballet Shoes. New York: Yearling, 1993. Одна из девочек русская, со странным именем (не фамилией) Петрова. Эта книга – часть серии книг под названием «The Shoes Books» («Обувные книжки»), в каждой из которых действуют разные группки сирот. Ни одна из этих книг на русский пока не переведена.
[Закрыть], повествует о трех девочках, собранных под одной крышей чудаком, коллекционирующим ископаемые окаменелости. «Волшебный» помощник в этом случае просто привозит сирот в свой дом и тут же исчезает, оставляя их самостоятельно бороться за место под солнцем. Впрочем, другие взрослые, каждый в свой черед, приходят девочкам на помощь. Три названые сестры дают друг другу клятву прославить то имя, которое они, чужие по крови, носят. Конечно, не обходится без проблем, поскольку все, даже самые мелкие, дурные особенности характера должны быть искоренены, без этого достижение успеха невозможно. Девочкам приходится серьезно трудиться, они всего добиваются сами, и названый дедушка появляется в последнюю минуту, чтобы помочь с совсем уже неразрешимыми задачами.
Сорок лет спустя Стритфилд издает еще одну, весьма сходную по сюжету книгу «Балетные туфельки для Анны» (1976)[144]144
В русском переводе книга издана под названием «Балетные туфельки»: Стритфилд Н. Балетные туфельки. М.: Глобулус; НЦ «Энас», 2004.
[Закрыть]. В ней два брата и сестра остаются сиротами после землетрясения, унесшего жизнь всех остальных членов семьи. Там тоже возникает и тут же исчезает помощник – профессор, а дети остаются на попечении довольно – таки противного дядюшки. Теперь двум братьям приходится бороться за то, чтобы сестра могла продолжать уроки балета. Дети, несмотря на все препятствия, умудряются достичь полного успеха; помощник – профессор, как и в первой книге, конечно же, появляется в самом конце только для того, чтобы все окончательно расставить по своим местам. И снова добрые взрослые готовы оказать посильную помощь, но главное делается самими детьми, которые к тому же преображают окружающих их взрослых.
Знакомая картина? Да, но немаловажное отличие в том, что в обеих книгах действует сразу группа сирот (связанных или не связанных кровным родством). Это «действия скопом»[145]145
Выражение заимствовано из повести Александры Бруштейн «В рассветный час».
[Закрыть], коллективистский подход – дети сами помогают друг другу. Сирота не одинок, у него есть родные (или названые) братья и сестры, а не только друзья и помощники. Но это, увы, уже последние попытки внести в безумие двадцатого века «rhyme and reason»[146]146
Shakespeare W. The Comedy of Errors. Act 2, scene 2. В русском переводе «Комедии ошибок» «rhyme and reason» (дословно «рифма и смысл») стали «складом и ладом» («В таких “за что” и “почему” ни складу нет, ни ладу». Пер. с англ. А. Некора).
[Закрыть]. Дальше детской литературе приходится сражаться с ужасом двух мировых войн, и на какое – то время она, особенно в ее английском варианте, отходит от классического реалистического романа и выбирает путь, сходный с великой латиноамериканской литературой магического реализма. Это открывает перед ней совершенно новые горизонты, потому что «читатели произведений в жанре магического реализма должны смотреть глубже реалистических деталей и принимать дуальную онтологическую структуру текста, в котором естественное и сверхъестественное, объяснимое и чудесное сосуществуют рядом друг с другом в калейдоскопической реальности, чьи, очевидно, случайные повороты сознательно оставляются на усмотрение аудитории»[147]147
Arva E.L. Writing the Vanishing Real: Hyperreality and Magical Realism // Journal of Narrative Theory. Winter 2008. Vol. 38. № 1. P. 60. Разные исследователи определяют магический реализм по – разному. Для меня основным его значением является то, которое применимо к произведениям классиков латиноамериканской литературы – Хорхе Луиса Борхеса, Габриеля Гарсии Маркеса и Хулио Кортасара.
[Закрыть].
Одной из первых, если не первой детской книгой с героем – сиротой, которая использует существенные элементы магического реализма, стал роман Элизабет Гоудж «Тайна Лунной Долины» (1946)[148]148
В первом издании перевода на русский язык книга вышла под названием «Белая лошадка» (Одесса: Два слона, 1995).
[Закрыть]. Может показаться, что книга просто продолжает традицию книг Фрэнсис Бернетт. Поначалу Мария Мерривезер, как и Мэри Леннокс, тоже не слишком приятная особа. Попав в расположенный в таинственной долине дом дядюшки, девочка постепенно меняется и с каждой главой становится все лучше и лучше. И тут же оказывается, что у нее нет недостатка ни в волшебных, ни в куда более земных помощниках – от удивительной белой лошадки, кота Захарии, зайчихи Тишайки и собаки – льва Рольва до Старого Пастора и мальчика Робина, которому, как Дикену из «Таинственного сада», с радостью подчиняется живая природа.
По мнению Теи Розенберг, «в отличие от большинства животных в волшебных сказках, эти звери описаны вполне реалистично – они не разговаривают, не ходят на двух ногах и не носят одежды»[149]149
Rosenberg T. Genre and Ideology in Elizabeth Goudge’s The Little White Horse // Children’s Literature Association Quarterly. Summer 2002. Vol. 27. № 2. P. 80.
[Закрыть]. Однако каждый из них наделен какой – то магической чертой: белая лошадка оказывается единорогом, Захария умеет передавать сообщения при помощи начерченных в пепле камина знаков, а Рольв, по – видимому, прожил на свете уже несколько сотен лет. Именно участие чудесных помощников – зверей и придает этой книге фантастичность, во всем другом она достаточно реалистична. Интересно, что степень участия помощников в борьбе со злыми людьми из Темного леса, которую ведет Мария, зависит в первую очередь от ее собственного поведения, от способности преодолеть в себе родовое проклятие Мерривезеров – вспыльчивость и обидчивость. Если Мария обижается и злится, помощи ждать не приходится, но, если она добра и терпелива, помощь тут как тут. В конце концов «добро торжествует над злом, и даже злодеи обычно раскаиваются», а главное, «для Гоудж реальная жизнь полна магии»[150]150
Isaac M. L. Misplaced: The Fantasies and Fortunes of Elizabeth Goudge // The Lion and the Unicorn. 1997. Vol. 21. № 1. P. 106, 86.
[Закрыть].
Магический реализм «Тайны Лунной Долины» выражается в первую очередь в четко очерченном жизненном пространстве книги. То, что поначалу кажется сказкой, происходит в реальном Лондоне и в реальном Девоншире в совершенно определенный исторический период, даже с указанием конкретного года. Непротиворечивое сочетание вроде бы взаимоисключающих кодов – реального и магического – определяет принадлежность книги к жанру магического реализма[151]151
Rosenberg. Genre and Ideology. P. 78–80.
[Закрыть]. Да, конечно, до Гоудж были и «Питер Пэн» (1904) Джеймса Барри, и «Мэри Поппинс» (1934) Памелы Трэверс, но они, несмотря на то что действие часто происходит в реальном Лондоне, все же не выходят за рамки сказки. Дело в том, что зло в них сказочное, а у Гоудж куда более реальное; однако побеждается оно сказочными силами.
Добавлю, что присутствие магического прекрасно отражается в описаниях еды в книге: повар Мармадьюк Алли кажется почти волшебником, но вместе с тем каждое пирожное и бутерброд настолько реальны, что книгу просто нельзя читать на голодный желудок[152]152
О роли еды в этой и других детских книгах см.: Бухина О. Каравай, каравай, кого хочешь выбирай // Психология для жизни. 2008. № 3. С. 41–45; а также главу «Еда – как же без еды?» этой книги.
[Закрыть]. Розенберг полагает, что обилие еды в книге – следствие рационирования еды в жизни, во время и сразу после войны[153]153
Rosenberg. Genre and Ideology. P. 82.
[Закрыть]. Мне кажется, что в романе существует не только магия природы с подробным описанием каждого дерева и каждого цветочка в саду, но и магия еды, с помощью которой, как и с помощью магии природы, побеждается зло.
Другие английские авторы, пишущие для детей, тоже стали включать в свои произведения элементы магического реализма: это Филиппа Пирс и ее книга «Том и полночный сад», вышедшая в 1958 году (о самой книге немного позже), и, к сожалению, еще не переведенная на русский язык серия романов для детей Люси Бостон. И у Пирс, и у Бостон главный герой не сирота, но вынужден надолго расстаться с родителями. В первой книге Бостон, «Дети усадьбы Зеленый Холм» (1954)[154]154
Boston L. M. The Children of Green Knowe. San Anselmo: Sandpiper, 2002.
[Закрыть], мальчику Толли, попавшему в таинственный дом в английской глуши, довелось встретиться с духами трех детей, живших в доме триста лет тому назад. Похоже на сказку? Да, но от сказки эти книги отличает присущая именно магическому реализму затейливая смесь невероятно конкретного описания жизни в английском поместье и полностью вписанных в эту реальность магических элементов.
Я уже говорила о победе над злом в классической детской книжке и даже в послевоенном «магическом» романе для детей. Однако к середине двадцатого века оказалось, что зло совсем не так легко победить. Суровый опыт двадцатого столетия с его кровавыми войнами постепенно изменяет и детские книги. Самый драматичный пример такого изменения, конечно, «Маленький принц» Антуана де Сент – Экзюпери. Это книга написана в 1942 году, во время войны, когда Экзюпери был в Соединенных Штатах[155]155
Перевод Норы Галь на русский язык вышел в 1958 году, и книга сразу стала культовой.
[Закрыть]. Маленький принц – воплощенный сирота, взявшийся буквально ниоткуда, свалившийся с неба. У него, принца, нет и не может быть родителей. Ему вроде бы очень нужна помощь, он одинок, у него нет никого и ничего, он лишился даже розы, оставшейся на родном астероиде. Но как в таком случае расценивать концовку книги? Маленький принц – «невинное звездное дитя»[156]156
Gagnon L. Webs of Concern: The Little Prince and Charlotte’s Web // Children’s Literature. 1973. Vol. 2. P. 63.
[Закрыть]. Что же это – смерть или воскресение? Кто кому помогает в этой истории? Ну уж не летчик принцу, скорее наоборот. В конце концов летчик находит свой утешительный ответ: «Я знаю, он возвратился на свою планетку, ведь, когда рассвело, я не нашел на песке его тела. Не такое уж оно было тяжелое»[157]157
Сент – Экзюпери А. де. Маленький принц. М.: Эксмо, 2013. С. 98.
[Закрыть].
Подобно Маленькому принцу, Анна свалилась на Финна тоже ниоткуда. В романе английского писателя, скрывающегося под псевдонимом Финн, «Мистер Бог, это Анна» (1974) нет даже попытки хорошего конца во что бы то ни стало. В маленькой Анне, как и во многих ее литературных предшественницах, есть что – то от ангела, залетевшего на нашу грешную землю (в этом смысле она родная сестра Маленькому принцу). Правда, ангела, выросшего на улице и знающего больше дурных слов, чем многие взрослые люди. Ангела, которому не нужны сказки. «Волшебные сказки отвергались. Жизнь была реальной, интересной и полной веселья»[158]158
Финн. Мистер Бог, это Анна. Одесса: Два слона, 1997. С. 39.
[Закрыть]. Тем не менее само повествование соединяет волшебное – мистическую интуицию Анны – и реальное в неразрывное единство.
Девочке не суждена была долгая жизнь на этой земле, но ее слова и поступки оставили глубочайший след в жизни и душе героя и рассказчика Финна. На первый взгляд он волшебный помощник Анны; он подбирает ее на улице, кормит ее, обеспечивает дом и приют. Но именно она учит Финна самому глубокому знанию – любви, привносит смысл в его жизнь. Как говорит герой, благодаря Анне «здоровенный кусок меня самого вернулся домой. Я наконец стал таким, какой я есть»[159]159
Там же. С. 241.
[Закрыть]. Снова и снова сирота меняет сталкивающихся с ним (с ней) взрослых. Однако теперь ценой своей жизни.
Подходит к концу двадцатый век. Трагическая линия магического реализма продолжается в повести испанского писателя Карлоса Руиса Сафона «Владыка тумана» (1993). Обреченный на гибель со дня своего рождения ребенок разлучен с родителями в надежде, что это поможет ему остаться в живых. Все считают, что мальчик утонул. Сам главный герой, Роланд, полагает, что он сирота, усыновленный смотрителем маяка. Но от жестокого доктора Каина, истинного антагониста волшебной сказки, способного в один момент, по Проппу, нарушить покой счастливого семейства, не ускользнуть, и перемена имени не помогает. Спасая жизнь любимой им девушки, Роланд/Якоб погибает. Второй роман «Трилогии тумана» Карлоса Руиса Сафона, «Дворец полуночи» (1995), продолжает тему борьбы подростков – сирот с таинственным врагом. На этот раз борьбу ведет тайное сообщество, состоящее из шести мальчиков, обитателей сиротского приюта, и одной девочки, сестры главного героя, сироты, воспитанной бабушкой. В романе есть все – сироты – герои, разлученные близнецы и высокого мистического накала борьба абсолютного добра с абсолютным злом. Зло погибает, но торжества добра не происходит.
Раздел II
Родные и близкие
Глава 11
Сиротство по – русски
Меньше будет ей терпеть, легче будет умереть.
Александр Пушкин. Сказка о мертвой царевне
В английской истории о сироте все чаще всего оканчивается хорошо, в американской – не просто хорошо, а, не побоюсь этого слова, превосходно. Французы тоже довольно оптимистичны. В испанской и, как мы позже увидим, в польской литературе ничего хорошего ждать не приходится. В русских произведениях реалистического жанра, написанных в конце девятнадцатого века, до счастливого конца тоже весьма далеко. В Российской империи у сироты было немного шансов на успех, и в жизни, и в литературе[160]160
Подробно ситуация сирот и состояние сиротских приютов в конце XIX – начале XX века описано в книге Катрионы Келли: Kelly C. Children’s World. Growing Up in Russia, 1890–1991. New Haven; London: Yale University Press, 2007. Глава «The Kindness of Strangers, 1890–1917».
[Закрыть]. Реальность жизни не располагала к оптимистическим концовкам.
В классической литературе девятнадцатого века сироты совсем не редкость: это Соня в «Войне и мире» Толстого, Ася в одноименной повести Тургенева, Неточка Незванова у Достоевского, Настенька из его же «Белых ночей». Образ страдающего ребенка – сироты постепенно проникает и в детскую литературу (вернее, в литературу о детях, которая позднее становится детским чтением). И по – прежнему этот образ остается трагическим, сироту чаще всего подстерегают страдания, избавить от которых может только смерть, как в рассказе Достоевского «Мальчик у Христа на елке» (1876).
Бен Хеллман, автор объемной монографии, посвященной русской литературе «от Ромула до наших дней», а точнее с шестнадцатого века и до начала века двадцать первого, упоминает, вероятно, самую первую историю о сиротах, написанную для детей по – русски, пьесу Андрея Болотова «Несчастные сироты» (1781). Злодей – опекун, которого так и зовут, Злосердов, хочет украсть наследство, принадлежащее двум сиротам. С развитием детской литературы в России количество литературных сирот все возрастает; Владимир Львов, написавший «Красное яичко для детей» (1831), «Серый армяк, или Исполненное обещание» (1836) и другие произведения, оставался весьма популярным до конца девятнадцатого века[161]161
Хеллман. Сказка и быль. С. 14, 47–48.
[Закрыть].
Ближе к концу девятнадцатого века сирот в книгах становится еще больше. В повести «Дети подземелья» (1885)[162]162
Эта детская книга – сокращенный вариант книги «В дурном обществе», написанной для взрослых. Сокращенный вариант для детей стал печататься в таком виде с конца XIX века.
[Закрыть] Владимира Короленко даже сам рассказчик – сирота, оставшийся без матери; отец его так занят своим горем, что не обращает на мальчика никакого внимания. Живущие в страшной бедности Вася с Марусей тоже дети без матери. «Эта история странной дружбы обеспеченного мальчика, обойденного любовью отца, с бедными и обездоленными детьми развивает тему сострадания, но объектом этих чувств служит как богатый, но лишенный внимания и заботы мальчик, так и его новые друзья»[163]163
Балина М. Литературная репрезентация детства в советской и постсоветской России // Детские чтения. 2012. № 1 (001). С. 49.
[Закрыть]. Маленькая Маруся умирает, но смерть девочки производит столь сильное впечатление на окружающих, что и они становятся лучше и чище, примиряются друг с другом. Итак, в русском варианте преображение окружающего мира тоже возможно, но, в отличие от случая, например, Поллианны, для него совершенно необходима жертвенная смерть героя/героини.
«Гуттаперчевый мальчик» (1883) Дмитрия Григоровича тоже оканчивается смертью Пети, маленького гимнаста, обреченного на гибель с рождения. Но как бы ни была тяжела и безысходна жизнь сироты, в любой детской книжке, в которой встречается осиротевший ребенок, находится и тот (та), кто хочет ему помочь. Всегда ли это удается – другой вопрос. Иногда остается только сочувственно рыдать; восьмилетняя Верочка, например, ничего, конечно, не может сделать для маленького циркача. Зло уже совершилось, его не предотвратить, не обернуть вспять. Но в людях глубоко заложено желание помочь беспомощному существу, и в детской литературе, к счастью, желание помочь «засчитывается» наравне с самой помощью. Другой ребенок – гимнаст, герой «Белого пуделя» (1903) Александра Куприна, немного счастливее. Хоть и ему живется трудно, все же что – то удается – хотя бы освободить собаку, отнятую по капризу богатого мальчика. Страдает и маленький герой рассказа Леонида Андреева «Петька на даче» (1899), невероятно страшна история сироты Вари в рассказе Антона Чехова «Спать хочется» (1888).
В русской дореволюционной литературе образ мальчика – сироты появляется все же не слишком часто, преобладают образы девочек, которых так много в овеянных сентиментальной грустью повестях Лидии Чарской. Чаще всего эти сиротки – воспитанницы казенных заведений, иногда они вынуждены жить в семьях богатых и недобрых родственников. Леночка в «Записках маленькой гимназистки» (1908) самоотверженно пытается завоевать любовь своей суровой родни. Малышка Катя в «Записках сиротки» (1907) попадает в цирк к недобрым людям. Ей, однако, удается избежать судьбы гуттаперчевого мальчика; Катю и ее сотоварища по несчастью Яшу берет к себе волшебный помощник – добрый дядюшка, а злой хозяин цирка не только наказан, но и прощен благородными детьми.
Целая плеяда девочек – сироток изображена в повести «Приютки» (1907). Дуня, Дорушка, Соня, Наташа – какое разнообразие темпераментов и характеров; кому – то, как Наташе, удается с помощью богатой дамы выбраться из серой приютской жизни, а остальных ждет нелегкая судьба молодых работниц или учительниц в таких же приютах. Трудно не вспомнить англичанку Джейн Эйр, но она – то не сдается, борется за свое счастье и в конце концов выходит замуж за любимого. Другая напрашивающаяся параллель – американка Поллианна, но, несмотря на немалое сходство, в сиротках Чарской, в отличие от американской девочки, совершенно нет предприимчивости, только тихая покорность судьбе и добровольное принятие страдания. Что прекрасно иллюстрирует разницу между отношением к жизни в обществе, опирающемся на ценности «протестантской этики», и в обществе, где принятие страдания как должного воспето таким мастером литературы, как Федор Михайлович Достоевский.
Нелегка жизнь этих сироток – их часто поджидает полная перемена судьбы. Нина, героиня книги «Княжна Джаваха» (1903), потеряла мать; теперь она к тому же вынуждена расстаться и с обожаемым отцом, и с обожаемой свободой. И она, и другие не только лишаются родителей, но и, как отмечает Марина Абашева, им часто приходится покидать «горячо, страстно, исступленно любимую родину». В учебном заведении, куда она попадает, героиня Чарской всегда «одна, “новенькая”, отличная от других, чужая», иначе выглядящая. Но и тут не обходится без помощницы: «в новом мире девочку всегда встречает мудрая наставница (чаще всего “maman”), директриса института, необыкновенной красоты и мудрости. Она гладит новенькую по голове, вводит в класс»[164]164
Абашева М. П. Семиотика девичьей инициации // «Убить Чарскую…»: парадоксы советской литературы для детей (1920–1930–е гг.) / Ред. М. Р. Балина, В. Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2013. С. 79–80.
[Закрыть]. Бен Хеллман отмечает: «Книги Чарской, в которых используются повторяющиеся формулы, – прекрасный пример массовой литературы. Это развлекательное чтение, способное унести от каждодневных проблем в страну грез. При этом их нравственные нормы очень высоки, и вера в добро никогда не подводит. Все конфликты разрешаются, одиночество сменяется чувством принадлежности к группе, вера в будущее возрождается»[165]165
Хеллман. Сказка и быль. С. 174.
[Закрыть].
Сентиментальные произведения для девочек писала не только Чарская, но и другие ее современники, по преимуществу женщины[166]166
Мы будем говорить только о некоторых из тех произведений, которые были недавно переизданы. И Чарская, и Лукашевич, и Анненская написали по десятку – другому повестей. Были у них и предшественницы, и современницы, писавшие о сиротах: например, Ирина Гордеева – Щербинская, Екатерина Сысоева, Ольга Шмидт (Рогова), Василий Немирович – Данченко, Анна Хвольсон, Мария Лялина, Татьяна Щепкина – Куперник. Но они счастливо остались в XIX веке. Подробнее о них можно почитать в уже упомянутой книге Бена Хеллмана.
[Закрыть]. В повести Клавдии Лукашевич «Дядюшка – флейтист» (1898) живущая в семье дяди Наташа находит родственную душу, которая может утешить – пением и музыкой, – но помочь, казалось бы, не может. Пьющему дяде – флейтисту самому нужна помощь. Дело все равно оканчивается приютом, где таким робким душам, как Наташа, приходится нелегко. Только последние три страницы повести приносят девушке долгожданное счастье – хорошего жениха, но и оно омрачено скорбью: дядюшка умирает. Счастье Наташи все же его рук дело, ведь это он устроил ее в хороший дом, где в нее влюбился сын хозяйки. Помощник хоть и с большим опозданием, но выполняет свою функцию.
Повести Александры Анненской тоже полны сирот. Их жизнь тяжела, если они в приюте, как Анна в «Без роду, без племени» (1903), или живут по родственникам, как Павел в повести «Волчонок» (1889). И та и другой, попав к чужим людям, вынуждены работать с раннего детства. Сами дети угрюмы и необщительны, им трудно даже ответить лаской на ласку, но они в конце концов понимают, что необходимо быть упорным и трудолюбивым, и из них вырастают полезные члены общества – воспитательница в детском приюте – из Анны, сельский доктор – из «волчонка» Павла. Даже те взрослые, которые пытаются им помочь, например доктор, посылающий Павла в школу, по сути дела не испытывают к ним настоящей привязанности. Со страниц повестей Анненской веет невероятной мрачностью и безысходностью. Конечно, в отличие от героев книг Григоровича и Короленко, героини Чарской, Лукашевич и Анненской не умирают, но они как будто и не живут.
Интерес к сентиментальной литературе конца девятнадцатого – начала двадцатого веков привел в наши дни к переизданиям бесчисленных романов для детей того времени, редкий из которых обходится без сироты. Душещипательные, немного скучноватые произведения Чарской, Лукашевич и Анненской после долгих лет запрета – советское время не жаловало этих писательниц – снова вернулись к читателю.
Тяжелая доля приемыша описана и в повести Алексея Свирского «Рыжик: приключения маленького бродяги» (1901). Воспитанный в бедной семье Санька – Рыжик узнает, что он не родной, и в конце концов убегает из дома. Бродяги, воры, цирковой клоун, отставной солдат, с кем только не приходилось ему сталкиваться. Был он и шабес – гоем в еврейском местечке, и вором, и попрошайкой, обошел половину России, дошел до Петербурга и Москвы, потерял единственного (если не считать собаки) друга, который действительно о нем заботился. Жизнь другой сироты в книге, подружки Саньки, Дуни, принятой в богатую семью, складывается куда более благополучно, но повествование в каком – то смысле оборвано на полуслове, в книге ничего не говорится о ее дальнейшей судьбе. По словам Марины Балиной, «Рыжик» не столько произведение художественной литературы, сколько «восприятие дореволюционным ребенком из инородческих низов своих страданий по контрасту со “счастьем” дворянского детства»[167]167
Балина. Литературная репрезентация детства. С. 50.
[Закрыть].
Советские писатели тоже неплохо справлялись с задачей описания трудностей дореволюционного детства. Сказы Павла Бажова, включенные в сборник «Малахитовая шкатулка» (1939), созданы уже в советское время, но действие в них происходит тоже где – то на рубеже ХХ столетия. Перед читателем проходит целая вереница сирот. На этот раз их помощники – действительно волшебные. Их целый сонм: Даниле и Танюше помогает сама Хозяйка Медной горы, Даренке выпадает счастье увидеть Серебряное копытце, Илья сводит знакомство с Бабкой Синюшкой. Правда, помощь приходит только к трудолюбивым да умелым, волшебные помощники не любят жадных и ленивых. Здесь действие развивается по сюжету, сходному со сказкой «Морозко». Но, несмотря на постоянно присутствующий сказочный элемент, сказы Бажова, в сущности, не сказки, в них для этого слишком много мрачных и реалистичных деталей. Например, сирота Илья, герой сказа «Синюшкин колодец», хоть и находит богатство и суженую, но не особо радуется жизни – и жена скоро умерла, и «сам долго не зажился»[168]168
Бажов П. Сказы. М.: Эксмо, 2013. С. 51.
[Закрыть].
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?