Читать книгу "Окаянные гастроли"

Как тут искренне зарыдать, если она даже грусти не ощущала, одну лишь усталость. Да еще Тамара Аркадьевна давила тяжелым взглядом, срочно требуя слез. Шурочка выпучила глаза и двинулась на ненавистную коллегу. Завопила истошным голосом, картинно раскинула руки, стала вращать кулаками поверх ресниц.

– Хватит ерничать! – сморщилась Тамара Аркадьевна.

– А сами-то вы не так, что ли, играете?

– Мой персонаж Аркадина – актриса. Она и должна быть слегка чрезмерна.

– Да. Вот только она хорошая актриса! А то, что вы делаете, вульгарно. Всем вашим штампам лет по триста, – заявила Шурочка.

Тамара Аркадьевна бешено поперла на нее, но на сцену ворвался Григорий Павлович.

– Эй, вы обе. Хватит разлагать мне труппу. Зря я, значит, спешил к вам с хорошими новостями?

– Ну скажи нам, Гриша, – пропела Калерия.

– Ладно… Я все устроил. Сегодня ночуем в гостинице! Не забудьте помянуть добрым словом вашего старого волшебника Григория Павловича, когда вечером прислоните бренные головы к удобным и чистым подушкам. Кстати, Тамара Аркадьевна и Шурочка размещаются в одной комнате и обязаны помириться. Хорошо я придумал? Очень хорошо!

Тамара Аркадьевна метнула в Шурочку злобный взгляд из-под прищуренных век. Та гордо задрала подбородок и отошла к окну. Другие члены труппы, наверное, подумали, она отвернулась поплакать. Если бы! Глаза и теперь оставались совершенно сухими. Шурочка решила просто глотнуть свежего воздуха – для непривыкшей к такому апрелю петербурженки день выдался необычайно жарким.

В саду она заметила два странных силуэта. Мужчина и мальчик прятались за деревьями и смотрели прямо на нее. Они держались за руки и были одеты старомодно даже по провинциальным меркам, а еще слишком тепло для такой жары. Из окна Летнего театра было видно, как дрожит нагретый воздух в Городском саду. Фигуры в нем казались слегка прозрачными и будто трепетали. Шурочка вспомнила страшную историю Калерии об утопленниках и прочих привидениях. Испугалась, отпрянула. Когда снова выглянула в окно, там уже никого не было.

Весь оставшийся день труппа репетировала почти без отдыха. Заплакать в той сцене Шурочке так и не удалось. Тамара Аркадьевна, вероятно, наслаждалась ее неудачей, а Григорий Павлович ни разу не попрекнул. Ей даже хотелось, чтобы он раскритиковал, отругал, застыдил – проявил хоть какое-то участие к ее работе. Невнимание антрепренера было несправедливо: это она должна злиться, избегать прямого общения, а получалось наоборот.

* * *

Вечером в гостинице Шурочка наконец-то помылась и сама, как смогла, постирала руками исподнее. Не замечая копошившуюся в шаге Тамару Аркадьевну, разделась до нижней сорочки, легла в настоящую постель со стареньким, но чистым постельным бельем и зажмурилась от удовольствия. Но мысленно благодарить Григория Павловича все-таки из вредности не стала. Лиши человека всего разом, помучь его немного без привычных вещей, а потом верни что-нибудь маленькое, обыденное, и он вмиг научится ценить простые радости жизни. Шурочка знала, что мысль эта не модная и не либеральная, зато нажита ее горьким опытом.

Еще большее блаженство наступило, когда Тамара Аркадьевна сделала большой глоток чего-то забродившего из фляжки, не спрашивая, выключила свет, улеглась и затихла. Ломило все тело от усталости, но это было приятно. Впервые в жизни Шурочка чувствовала себя человеком, который целый день занимался правильным делом, успешно поработал и заслужил право на отдых. Далеко не все пока получалось хорошо, но она трудилась, шла к заветной цели.

Наслаждение испортил размеренный свист соседки по койке. Невероятно, с какой сверхъестественной скоростью той удавалось засыпать. Даже не пожелала спокойной ночи. Шурочка завертелась на оглушительно скрипучей кровати, но сопящие звуки не прекратились и даже не сбились с ритма.

До чего противная бабка, подумала Шурочка. Но тут же вспомнила слова мамы: если злишься на кого-то, значит, злишься на себя. Другие люди – твое зеркало. Какая именно черта характера того человека раздражает тебя больше всего? У тебя есть такая же.

Только развивать эту идею совершенно не хотелось. Что у них с Тамарой Аркадьевной может быть общего? Да и не время гонять в голове многомудрые соображения: нужно выспаться хорошенько в «королевской» постели, насладиться заслуженным покоем и комфортом. Одна беда: избавиться от беспокойной мысли никак не получалось. Шурочка рисковала всю ночь отгонять ее, как назойливого комара. Быстрее додумать до конца и забыть. Ладно уж.

Первым делом надо определить, что сильнее всего раздражает в Тамаре Аркадьевне. Пожалуй, как она на сцене заламывает руки, пучит глаза, трагически стискивает виски или проводит пятерней по волосам. До поры до времени все это подходило провинциальной публике с вульгарными вкусами. Но теперь-то пришел Станиславский со своей революционной системой. Григорий Павлович талдычит им каждый день: главная задача артиста – создавать внутреннюю жизнь персонажа, приспособляя к ней свои чувства. Тамара же Аркадьевна словно не слышит и делает наоборот. Классический пример маски чувств вместо искренности.

Почему она продолжает везде совать штампы, если с ними все уже ясно? Григорий Павлович сто раз объяснил психотехнику Станиславского, которая помогает вызвать из памяти правильные эмоции в нужный момент роли. Допустим, нужно сыграть страх. Бесполезно пыжиться испытать чувство в голом виде. Вместо этого следует вспомнить любое событие из своей жизни, которое вызвало страх, предшествовало ему. Например, увидеть ту старомодную пару в мерцающем мареве Летнего сада было жутковато. Даже сейчас мурашки побежали. Так же и на сцене. В соответствующую минуту вызываешь в памяти те обстоятельства – и вуаля – страх приходит следом.

Правда, это лишь в теории звучит просто. На деле Шурочка сама ничего не чувствовала на сцене. Пора уже признаться: они с Тамарой Аркадьевной все-таки в одной лодке. Обе не умеют вызывать к работе чувства в нужный момент. Только первая теряется и деревенеет, а вторая по инерции лепит штампы.

Выходит, в душе Шурочки борются две силы. Одна жаждет отдаться буре искренних чувств, чтобы пробудить их на сцене. От этого напрямую зависит не только ее творческий успех, но и вся жизнь. Ведь с недавних пор у Шурочки и осталось-то одно актерское ремесло. Остальное она принесла в жертву. Отними еще театр, и не будет совсем ничего. Другая сила все понимает, но сопротивляется. Не дает освободить эмоции. Зачем же она так делает, когда на карту поставлено самое дорогое?

Внутренним взором Шурочка увидела прохладные сочные луга. Над ними висел низкий густой туман, какой бывает в горах. Примерно так она представляла Англию или Новую Зеландию, где никогда не бывала. Ясно было одно: места эти очень-очень далеко, на самом краю земли. Там в воздухе вечно висела хмарь, а ветер колыхал высокую ароматную зеленую траву. Годами нельзя было встретить ни души – ни человека, ни овцу, ни даже бродячую собаку. Но именно там она увидела себя. В полном одиночестве. Хрупкую, маленькую, одетую в тяжелые, ржавые, холодные рыцарские доспехи. Это был страж границы – та самая сила внутри Шурочки, что запрещала ей плакать на сцене. Кто же велел ей нести одинокую службу в суровых условиях, а потом бросил, забыл, потерял?

Статский советник Николай Васильевич Алексеев. Папа. «Запрети себе чувства, или они тебя погубят», – таким было его послание. Он не говорил этого словами, но показывал своим образом жизни.

По долгу службы отцу пришлось стать безжалостным и хладнокровным, чтобы выполнять не самые приятные поручения, идти по головам. Он выбрал карьеру, работу мозга, а чувства задвинул на дальний план. Не только болезненные, но и радостные – поэтому в глубине души Николая Васильевича всегда тлело страдание. Он отказался от ярких и глупых страстей во имя благополучия семьи, комфортной жизни и видного положения в обществе.

Сдержанность была главной его чертой. Запрет на проявление чувств – правилом, которое он вывел опытным путем. Шурочкино сознание с раннего детства впитывало папино отношение к себе и миру. Так и получилось, что Николай Васильевич велел ей охранять границу, за которой находилась неизведанная и опасная территория чувств.

Но Шурочка – другой человек. У нее особые задачи в жизни. Она обязана пересмотреть свои установки. Позволить себе творческую мысль и живые эмоции. Она актриса, и ее существование в новой реальности напрямую зависит от того, насколько она сможет расширить внутренние границы чувств.

– Я объявляю себе свободу! – сказала Шурочка.

Она забыла, что в комнате спит соседка. Слова прозвучали слишком громко. Но заливистый храп Тамары Аркадьевны не сбился ни на полтакта. Вдвойне удивительно, что Шурочку он больше не раздражал. Наоборот, убаюкивал.

* * *

Наутро пришлось вернуться в хлев. В гримерке Летнего театра прогнили полы, поэтому вместо нее приспособили проклятый многофункциональный сарай. Григорий Павлович назначил генеральную репетицию на полдень. На ней труппе предстояло впервые сыграть вместе с екатеринодарскими статистами и актерами второстепенных ролей. К началу прогона антрепренер велел каждому нанести полный грим и выбрать подходящий наряд в костюмерной Летнего театра.

Керосинка в хлеву коптила так, что Шурочке каждую четверть часа приходилось вычищать из носа черные шарики. В букете запахов, источаемых ее платьем, были нотки влажной песьей шерсти. Их перебивало что-то ядреное, химическое. Перед самым лицом дребезжал комар, но в полутьме Шурочка никак не могла его изловить. Она инстинктивно схватилась за паклю, торчащую среди досок, когда Аристарх в очередной раз больно дернул ее волосы гребнем.

Она сначала бранила его, а он оправдывался, что никогда в жизни не работал гримером, да еще и с женщинами. Потом оба просто молчали. Выбора не было – Тамара Аркадьевна объединилась с Калерией, Григория Павловича попросить о подобном она постеснялась. Сама Шурочка сложных причесок себе делать не умела, в таких вопросах ей раньше помогала мама или прислуга. Они с Аристархом уже успели немного друг к другу привыкнуть, когда в дверном проеме нарисовался мужской силуэт в одних шароварах.

– Матюшка, хоть бы ты накинул что-то, входя на женскую половину, – возмутился Аристарх.

– Сколько тебе повторять? Я теперь Матье, а не Матюшка! А Григорий Павлович сказал, здеся обе половины. Я так и понял, что в наш любимый хлев надо итить. Тут же у нас главная жопа. Половины. Поняли же? – И он заржал.

Шурочка закашляла, чтобы скрыть смех. Она не планировала снисходить до Матюшиного уровня, но, как назло, ее ужасно смешили глупые туалетные шутки. Матюша шагнул ближе к керосинке. Увидев его лицо, Аристарх бросил гребень прямо в Шурочкиной прическе, всплеснул руками и свистнул. Она тоже обомлела. На Матюшиной скуле запеклась кровь, верхнее веко походило на переполненную грозовую тучу. Та бровь, на которой чудесным образом не осталось и царапины после истории с вазой на спиритическом сеансе, походила теперь на кусок освежеванной баранины.

– Бог мой, Матюша, как же ты будешь на премьере, – прошептала она.

– Поколдуешь, гример? – подмигнул Матюша Аристраху здоровым глазом.

– Не хочу тебя расстраивать, но я бы не стала на него надеяться. – Шурочка покачала головой, и из ее волос вывалился гребень.

Но Аристарх воспринял беду Матюши как творческий вызов. Он бросил Шурочку самостоятельно воевать с колтунами и принялся толочь ступкой в чаше какие-то порошки. Он буквально лепил на разбитом лице, дул на раны и даже шептал что-то вроде заклинаний. Неотрывно провел за работой два с половиной часа, как художник перед по лотном.

Когда Матюша в образе Треплева к полудню явился в Летний театр, Шурочка увидела его первой, и у нее сначала даже язык прилип к гортани. Придя в себя, она собиралась засыпать его вопросами, но он приложил палец к губам.

Шурочка всю генеральную репетицию бросала на Матюшино лицо косые взгляды – его хотелось рассматривать как шедевр. Аристарх совершил чудо. Ее собственные прическа и макияж, которые пришлось доделать самой, не шли ни в какое сравнение. Главное, Шурочку разбирало любопытство, во что вляпался Матюша, за что его так избили. Загадка усложнялась тем, что спиртным от него совсем не пахло.

* * *

Когда до премьеры осталось ровно 100 минут, Григорий Павлович остановил прогон. Он велел актерам отдохнуть, подышать, помолчать, поправить костюмы и краску на лицах, собраться с мыслями и чувствами. Сам остался обсуждать звуковые эффекты. В который раз демонстрировал бородатому статисту, какое в точности пение загулявшего пьяницы он хочет слышать из-за сцены. Другому, рыжему, показывал, как именно квакают лягушки. Проверил, крепко ли висит колокол, за который время от времени должен был дергать третий работник.

Шурочка решила пройтись по Городскому саду. Воздух уже окрасился в предзакатный розовый цвет, сильнее запахли цветы вишни. Она проследила за траекторией шмеля, спешащего на ночлег после трудового дня, и тут только опомнилась. Через каких-нибудь полтора часа начнется первый в ее жизни спектакль, где она играет еще и главную роль. Она впервые выйдет на сцену перед настоящими зрителями, а не перед тайным советником Амусовым и другими отцовскими гостями. Всю сознательную жизнь она стремилась именно к этому, и вот мечта совсем близко. Физически ощущалось, как исчезают секунды, отделявшие от премьеры. Стало так страшно, что лучше бы вообще не выходить на подмостки, удалить из жизни три часа, что длится спектакль, отдать кому-нибудь другому напрокат свое тело и сознание на это время.

Прогулка стала мучительна. Шурочка решила побыть рядом с труппой: если коллеги будут привычно ее раздражать, то она сможет отвлечься. Вернулась в хлев. Матюша дремал сидя, чтобы не испортить грима. Тамара Аркадьевна в темноте штопала чулок. Аристарх обходил сарай по периметру – для него выход на сцену тоже был первым в жизни. К сожалению, никто из них Шурочку совсем не разозлил. Тогда она подумала прибегнуть к самому безотказному средству – разыскать Калерию.

Сработало. Калерия так беззаботно щебетала с Григорием Павловичем в саду, что Шурочка взбесилась в одно мгновение и действительно ненадолго забыла о предстоящем. Но чем ближе была премьера, тем мрачнее и молчаливее становился сам антрепренер. Он из укрытия поглядывал за зрителями, которые рассаживались на скамейках, и убеждался: полного зала не соберется. Шурочку, напротив, успокаивало, что половина мест осталась свободной. Лично ей так дышалось легче.

Потом секунды закончились, и Шурочка грянула в другое измерение – время там потекло в другом темпе. Матюша перекрестился, Калерия выдохнула, и они первыми вышли на сцену. Занавес отдернули. Таинство началось.

– Отчего вы всегда ходите в черном? – произнес Матюша первые слова пьесы, ставшие Шурочке уже родными.

Но тут же время, в котором текла пьеса, сломалось. Шурочка не сразу поняла, что случилось. Однако до воспаленного сознания дошло: не слышно ответной фразы Калерии. За кулисами все разволновались. Шурочка аккуратно подошла к занавесу и глянула, что происходит. Там была катастрофа. Калерию будто парализовало. Она стояла без движения и стеклянными глазами пялилась поверх зрительного зала. Суфлер уже в голос проговаривал ее слова, но она не слышала.

Шурочка в ужасе взглянула на коллег за сценой. Григорий Павлович не замечал, как жует свои усы. Даже под густым гримом было видно, как он побелел. Аристарх сидел на корточках и раскачивался, как тогда в вегетарианском кафе. Тамара Аркадьевна в излюбленной манере картинно схватилась за сердце. Шурочка услышала, как она шепчет: «Вспомни о круге внимания». Страха перед черной дырой портала в зрительный зал можно было ждать от кого угодно, только не от Калерии.

Зрители недовольно переглядывались, заговорили в голос, кто-то откупорил бутылку шампанского. Ну и варвары они тут в провинции, подумала Шурочка. Петербургские любители театров уже несколько лет как приучились не пить, не разговаривать во время спектакля и не заходить в зал после третьего звонка. Она еще раз проследила за направлением взгляда Калерии и споткнулась на ровном месте. За деревьями прятались те двое – мужчина и мальчик в старомодной одежде. Они смотрели на Калерию, а та на них.

– Это траур по моей жизни. Я несчастна, – прозвучала наконец ответная реплика из уст Калерии в образе Маши.

Вздохи облегчения послышались не только из-за сцены, но со стороны зрительного зала. Шестеренки снова закрутились, действие пошло вперед.

Едва Матюша и Калерия доиграли первую сцену и вернулись за кулисы, Шурочка подскочила к оплошавшей актрисе. Она не сомневалась, что странную парочку заметили только она да Калерия, а больше никто из труппы.

– Ты что, ты тоже увидела призраков? – шепнула она.

Калерия кивнула.

– И что нам теперь делать? – обмирая, спросила Шурочка.

– Ты-то чего струсила. Они пришли за мной. – Калерия беззвучно захохотала, и лицо ее стало похоже на оскал зверя, загнанного в угол клетки.

Шурочка пожала плечами и чуть-чуть улыбнулась. Да, она испугалась немножко, ну и что такого. Зато теперь ясно: она не сошла с ума и ей лично ничего не угрожает. Новости взбодрили Шурочку, и она смело вышла на театральную сцену.

* * *

Она делала один посильный маленький шаг за другим. Не загадывала наперед, чтобы не ошалеть от громады роли, которую ей предстояло сыграть. Время внутри пьесы действительно текло по-другому: Шурочка и не заметила, как вполне удовлетворительно добралась почти до самого конца. Она ни разу не упала, не перепутала свой выход, не забыла позорно слова, как Калерия. Остался последний эпизод с ее участием в четвертом действии пьесы – самый сложный. Тот самый, где ей никак не удавалось заплакать под давящим взглядом Тамары Аркадьевны.

– О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам…» Ничего, – произнесла Шурочка и застыла.

Она и сама бесприютный скиталец, ей тоже не помешала бы помощь. От этого не тянет сжаться в комок – обиды нет. Наоборот, хочется лечь на спину, раскинуть руки, ощущать огромный мир, свое тело в нем и тайну внутри себя. Ускользающую тайну. Похожую на теплый круг на столе, где мгновение назад стояла кастрюля с борщом. Еще несколько секунд, и никому уже не докажешь, было ли здесь что-то, исчезло ли оно или вовсе никогда не существовало.

Этой тайной было пустое пространство в Шурочкиной душе. Недавно на его месте находился весь ее прежний мир с отцом, обидами на него и странной их дружбой на почве новейших изобретений. То, что она безжалостно отпустила в море, расстегнув нижнюю часть тела до копчика. То, о чем знала лишь она одна и что необратимо заметал уже песок времени. Мимолетное состояние, когда внутри что-то умерло, а новое вместо него пока не родилось. Должно быть, скорбь – это соприкосновение со своей бренностью. Воспоминание о том, что ты умрешь, а мир продолжит быть. Что ты, как кастрюля с борщом, оставишь после себя теплое место, которое до обидного скоро занесет песком.

Испытывать скорбь было одновременно больно и приятно. Словно она возвышала. Хотелось удержаться в стремительно остывающем состоянии «между», потому что оно единственное еще связывало с отцом. Как горестно, что нельзя было совместить старую жизнь с новой.

Шурочка заплакала. Так вот что это значило: подложить свои чувства под текст роли. Нина Чайка на сцене заплакала тоже. Но актриса и персонаж не слились в единое целое. Они испытывали одно и то же чувство одновременно, но между ними было важное различие. Нина Чайка по замыслу Чехова навсегда оставалась в скорби по старому миру, несостоявшейся жизни. Но Шурочка была другой – живучей, сильной. Да, в ту минуту она скорбела. Но никак не собиралась лежать лицом в грязи и предаваться страданиям вечно. Скоро она встанет, оботрется юбкой и пойдет дальше. Чтобы снова упасть, завыть от боли, а потом опять встать и дальше шагать к мечте.

Когда Шурочка доиграла свою первую публичную роль и вернулась за кулисы, она увидела Тамару Аркадьевну. В глазах у нее тоже стояли слезы. Она подошла к Шурочке и коротко, порывисто обняла ее.

* * *

Аплодировали долго. Но корзин с фруктами, которых Шурочка почему-то ждала больше всего, не подарили. Лишь одна зрелая дама, прикрываясь веером, вручила Григорию Павловичу букет тюльпанов. Он отдал их Калерии. Едва зрители отпустили труппу и начали расходиться, Калерия торопливым шагом направилась в сад к блеклым мальчику и мужчине. Совсем стемнело, и те стояли под теплым желтым фонарем.

Шурочка видела, как ребенок вырвал ручку из отцовской ладони и бросился навстречу Калерии. Он обхватил ее и уткнулся лицом в юбку. Она стала лихорадочно гладить его по голове. Мужчина снял мятый картуз и вращал как блин в напряженных пальцах, умоляюще причитая. Калерия обрывала один за другим лепестки тюльпанов, они кружились и падали на траву, на юбку, на одежду мальчика. Один лепесток застрял в его кудрявых волосах. Лица не было видно, но по позе и жестам Шурочка поняла, что актриса оправдывается.

Потом Калерия двумя руками схватила ощипанные тюльпаны, скрутила и стала неловко ломать, превращая в тряпки. Швырнула ими в мужчину и хотела бежать прочь, но мальчик повис на ее ногах ниже колен, не пускал, рыдал. Калерия пыталась оторвать его ручонки от одежды, завязалась борьба. Тогда она распрямилась, произнесла что-то неразборчивое, короткое, злое. Мальчик отпустил, мужчина беспомощно выронил картуз.

Шурочка опомнилась, когда поняла, что Калерия устремилась в ее сторону. Стала смотреть по сторонам – вроде как она совсем и не пялилась, а значит, ругать ее было не за что. Тогда и заметила Григория Павловича неподалеку. Тот тоже наблюдал всю сцену. Калерия подбежала к нему и влепила пощечину. Он даже не возмутился в ответ.

– Все, Гриша, ну ты предатель. Думал, он мне не скажет, что это ты его позвал? А я-то тебе верила. Больше ничего с тобой не буду делать, кроме работы.

Григорий Павлович только пожал плечами.

* * *

Калерия зашагала прочь. Остервенело захрустел гравий под ее башмаками. Шурочка всей грудью вдохнула сладкий запах цветущего абрикоса – какой же все-таки хороший, теплый вечер. Но ей тоже пора идти. Калерия на ее месте точно бы осталась поболтать с Григорием Павловичем наедине. Но Шурочка не такая. Она приличная девушка. Раз уж стала свидетельницей интимной сцены, теперь ее долг – незаметно ретироваться.

– Тронут ли я вашими слезами? Безусловно, – сказал ей вслед Григорий Павлович.

– Мне еще многому нужно научиться. У меня самомнение не зашкаливает, как у иных актрис. Так что я это признаю. Спокойной ночи, Григорий Павлович, – ответила она, не в силах сдержать улыбку.

– Позволите мне откровенность? – продолжил он. – Я виноват перед вами.

Шурочка остановилась. Обернулась.

– Перед вами лично и перед всей труппой. Я опростоволосился с рекламой. Провел спиритический сеанс. Помните, в последний день перед отъездом? Я пригласил туда газетчиков, дал им яркий повод для статей, не жалел шампанского. Но публикации не успели выйти до нашего приезда в Екатеринодар. Результат – полупустой зал. Как видите, я тоже вижу свои слабые места.

– Не ругайте себя, Григорий Павлович. И раз уж мы завели такой разговор, спрошу у вас о своих слабых местах в роли. Прошу, будьте откровенны до конца, даже беспощадны.

Из-за облака вышла яркая луна и осветила полоску на гравийной дорожке. Шурочка встала в серебряный свет, чтобы эффектнее выглядеть. Она знала, что в отличие от Калерии оказалась на высоте во время премьеры, и была довольна, что сумела напроситься на комплимент так тонко.

– Есть одна сцена… – сказал Григорий Павлович.

– Шурочка! – послышался вдалеке голос Тамары Аркадьевны. – Поехали в нумера.

– Какая? – обиженно спросила Шурочка. – Скажите мне. Я буду сейчас в гостинице и сразу начну репетировать.

– Вы репетировать одна не сможете, да и не в репетициях там даже дело. Какое чувство вложить? Обдумайте. И больше-больше этого чувства, явственнее. Сейчас бледно, а сцена важная.

– Шурочка, ты где? – Голос Тамары Аркадьевны раздался ближе.

– «Люди, львы, орлы и куропатки» – эта сцена? – оглядываясь, спросила Шурочка.

– Нет-нет, другая. Третье действие, самый конец. Там чеховская ремарка… Да вы бегите, она вас уже обыскалась. Покойной ночи!

Шурочка пожелала ему спокойной ночи в ответ, окликнула Тамару Аркадьевну и зашагала в ее сторону. Григорий Павлович наблюдал, как она удаляется. Развернулся и пошел обратно к Летнему театру собирать вещи, лишь когда она споткнулась и чуть не упала. В тот момент Шурочка вычислила наконец, что именно было в самом конце третьего действия. Продолжительный поцелуй их персонажей – Тригорина и Нины Чайки.