Текст книги "Я объявляю Джихад… Простая повесть о не очень простых вещах"

***

В аэропорту было особенно многолюдно из-за введения чрезвычайного положения, досмотр багажа и людей был особенно тщательным, военный патруль был повсюду. Авиарейсы почти все задерживались. Люди бежали из Парижа. Кто куда. Наш рейс задерживался всего на пару часов. Я отмахнулась быстро от Игоря, сказав, чтобы он уезжал. Спешный поцелуй и обещания звонить. Все как всегда в аэропортах. Я не умею долго прощаться.

Где-то плакал ребенок, все старались говорить шепотом, но все равно было очень шумно, люди не улыбались. Мы сели на удобном месте, чтобы было видно табло вылетов и посадок. Недалеко от туалетов стояла женщина в хиджабе с ребенком на руках и дорожной сумкой, ребенок орал как резаный. Все от нее шарахались и, глядя на нее, бубнили что-то себе под нос. Я подумала, что она хочет в туалет, но не знает, что делать с ребенком. В Европе практически все туалеты оснащены специальной комнатой для мам с детьми. Может, она об этом просто не знала? Я встала и подошла к ней, чем ближе я подходила, тем холоднее становились мои руки, спина покрылась испариной, эта была девушка из моего сна. Я остановилась в метре от нее. Мы смотрели друг на друга. В голове вихрем пронесся мой кошмарный сон. Я не боюсь женщин с детьми, не боюсь никогда. В каких бы снах я их ни видела, в чем бы они ни были одеты.

– Давайте я подержу, – услышала я свой голос со стороны.

– Вы русская? – радостно отреагировала девушка.

– Да, мы летим в Санкт-Петербург.

– Мы в Москву, наш рейс задержали.

– Вы зачем около туалета стоите? Там есть специальная комната для детей и мам.

– Да я знаю. Я не знаю, зачем я стою здесь. Я боюсь.

– Я тоже, пойдемте сядем с нами.

Она рассказала мне, что они из Дагестана – аварцы. Что живут в Москве. Что она гостила у какой-то родственницы, но сейчас такое творится, и мусульманам лучше не находиться в этой стране.

– Да, это точно, – сказала я, глядя на то, как на нас все косятся.

Мы показали малышу по имени Магомед нашего Масика, и он весело заулыбался. Его огромные глазища были полны радости и интереса. Слезы быстро высохли, он потянул к нам свои маленькие в перетяжках ручки.

– Сколько ему?

– Полтора.

Я взяла его на руки, он прижался ко мне, такой славный, с кудряшками на голове, от него пахло детством, печеньем, молоком, ирисками, чем-то очень родным. Я почувствовала огромную силу, исходящую от него, силу, которую от рождения ему дают мать, родная земля и генетическая память предков. Кем ты будешь, когда вырастешь? Придется ли тебе взять в руки оружие, чтобы защищать свою землю? Как бы мне хотелось, чтобы наши дети не знали войны.

Спустя три часа, сидя в самолете, я все думала, как мне могла присниться эта девушка, которую я никогда не видела? Может, это и не она вовсе. Просто состояние стресса, близкое к истерии, сделали свое дело. Я достала свой плеер, подержала его немного в руках и убрала его обратно, музыка мне сейчас не поможет. Посмотрела на свою любимую сумку – она была заляпана кровью. Жалко. Ладно, куплю себе новую.

Весь перелет думала о бомбах, заложенных в самолетах, о террористах, о Гаспаре. Дарья дремала в наушниках.

В Пулково на мурманский рейс мы бежали бегом, у нас-то никаких задержек не было. Успели. Из накопителя я быстро набрала Гарика и сказала, что мы в Питере, сейчас полетим дальше.

Когда мы приземлились в заснеженном Мурманске, я по-настоящему вдохнула полной грудью, мы дома! Здесь нам ничего не угрожает.

Поздним вечером я опять разбирала вещи и смотрела в окно. За окном в парке бегал мальчик со своей собакой, глядя на него, я вспомнила Азата и расплакалась. Как? Как могло такое случиться? Мальчик, полный жизни, с его открытой улыбкой? Разве дети могут убивать? «Могут, – ответила я сама себе. – Львята халифата называют их в ИГИЛ22
  Террористическая организация запрещенная на территории РФ.


[Закрыть]. Почему? Зачем? Как?» – у меня не было ответов. Никто мне не мог на это ответить.

Спустя долгое время я все еще стояла и смотрела, как падает снег. Я думала о войне и о смерти. Об Алие и Далиле. И мечтала, чтобы кто-нибудь выпустил мне пулю в затылок, навсегда выключив эту безумную зудящую лампочку, висящую в палате сумасшедшего дома. Лампочку в моей голове. В голове триллиарды картинок, гигабайты информации, слова, судьбы, лица. Я сходила с ума. Что заставляет людей убивать друг друга?

И вдруг на меня нашло словно озарение, а я что? Я что буду делать, если мой мужчина уйдет на священную войну? Если мужчина, которого я люблю, пойдет защищать свой дом, свою землю? Я знаю ответ. Все женщины знают ответ. У них нет выбора, они станут ждать своих мужчин с войны. А если представится такая возможность, они будут подносить патроны и перевязывать раненых.

Что я буду делать, если моему ребенку будет угрожать опасность? Что, я буду рассуждать о том, что жизнь – это храм, и что каждый человек имеет значение? Нет! Я буду рвать на куски всех и каждого, как бешеная волчица, загнанная в угол,; я буду метаться до последнего вздоха, до последней капли крови я буду защищать свое потомство! Я буду раздирать на куски заживо, мне будет все равно! И если в этот момент около меня окажется пресловутая ядерная кнопка, я разнесу весь мир! Не оставлю камня на камне! Это моя суть! Это наша природа! Все рассуждения о толерантности и морали хороши, только когда вам не придется выбирать между своими детьми и чужими! И все мы молим Бога, чтобы нам не пришлось выбирать. Но многим выбирать приходится!

И, одержав победу, мы испускаем ликующий клич, наше лицо искажено гримасой победы! И я вспомнила женщину-политика из далекой Америки, она тоже любила своего мужа, она тоже любит своих детей, любит свою страну – мы с ней одинаковы по природе, мы все заигрываемся в своих действиях и поступках, мы все забываем, куда шли, уже в начале своего пути.

Мы все хотим измениться и стать лучше, хотим, чтобы на нашей земле не было войны. Хотим, чтобы наша страна процветала, и дети не болели. Почему же мы не можем стать лучше?

В голове осталась звенящая пустота. И словно Бог снова ожил во мне, все боги ожили в сердцах людей. И во тьме тоже есть свет. И жизнь пробивается на выжженной земле.

И лишь терроризму нет оправданий, ни политическому, ни идеологическому, ни националистическому, ни государственному, ни информационному, ни религиозному – никакому нет и не будет оправданий никогда!

И Омар Хайям прикоснулся снова к моему сердцу: «Чем за общее счастье без толку страдать, лучше счастье кому-нибудь близкому дать…»

В пять утра я позвонила Гарику с дебильным вопросом:

– Ты спишь?

– Уже нет, – довольно бодрым голосом он мне ответил.

– Мы вернемся, как только уладим все вопросы в школе, и надо мне оплатить коммунальные платежи, – и начала ему нести какую-то чушь, прекрасно понимая, что могу уехать прямо завтра. Но как-то боязно было самой себе в этом признаться.

– Я куплю вам билеты, на какое число взять?

– Не знаю, давай на девятнадцатое, – сказала я, вспомнив, что у него завтра съемки.

Мы написали заявление в школе, забрали документы, позвонили Дашиному отцу, чтобы он оформил у нотариуса разрешение на проживание во Франции. И договорились, чтобы он привез нам его в Пулково. Я заплатила за квартиру, отключила интернет. Съездила к маме на кладбище. Все, больше делать было нечего, осталось собрать вещи и альбомы с фотографиями, других ценностей у нас не было. Надо было еще взять справку для Масика. Мы пришли домой и разошлись по своим комнатам, думая, что положить в чемоданы. У меня уже несколько дней подозрительно тянуло внизу живота, словно цистит, но не он. Так же у меня тянуло, когда я забеременела Дарьей. Тошнота от страха подкатывала к горлу. Я уговаривала себя, что нет, нет, не может быть, мне уже за сорок, в моем возрасте забеременеть не так легко. Пошла в аптеку за тестом.

Я шла по улице Ленина и вдыхала свой самый любимый на Земле воздух – морозный воздух севера! Как мне будет не хватать его! Я шла и радовалась, что живу! Что живет моя дочка, что во Франции живет Игорь.

***

По улице Ленина в сторону магазина «Глобус» шла женщина в наглухо застегнутом коротком сером пальто, без шапки, в пуховых варежках. Длинные каштановые волосы убраны в тугой хвост. Она шла и улыбалась. Прохожие не замечали её.

Тест лишил меня всяческих иллюзий – я беременна. Ну, приплыли, и что теперь?

Мне сорок один, когда ребенку будет десять, мне уже будет за пятьдесят – это просто ужасно! Да я всегда хотела двоих детей, но мое время прошло! Надо делать аборт. Вдруг ребенок родится больной. И как Игорь к этому отнесется, может, он не хочет детей. Что же делать? Это смешно, какие дети?! Голова затрещала, и как только тест показал, что я беременна, меня резко вдруг затошнило.

19 ноября в 07:30

Мы вылетели в Санкт-Петербург. В аэропорту встретились с бывшим мужем, поболтались еще несколько часов и улетели во Францию. Все улетали из Парижа, мы летели обратно. Этот маршрут был уже привычным. Мысли путались у меня в голове, что же делать с этой беременностью?

Когда я увидела в аэропорту уставшее, но счастливое лицо Игоря, я забыла обо всем.

– В пятом округе, недалеко от нас, есть хорошая русская гимназия. Завтра поедем туда, если тебе понравится, то будешь там учиться, – говорил Гарик Даше по дороге из аэропорта. – Надо будет вам еще на курсы французского обязательно записаться. Я присмотрел две новых квартиры, одну в пятом, одну в шестом округе, ту, которую мы должны были смотреть четырнадцатого, уже сдали.

Я его не слушала, я пыталась сконцентрироваться на одной точке. Меня укачало. В городе было пасмурно, людей очень мало.

Я еле доехала до дома. Выбежала из машины на улицу и сделала несколько глубоких вздохов, не помогло, меня вырвало прямо на газон. «Ну вот, понаехали эти русские эмигранты и заблевали весь Париж», – подумала я и засмеялась, вытирая рот платком Гаспара.

– Ты чего, отравилась чем-то? – испуганно смотрел на меня Гарик.

– Нет, я беременна.

Даша вытаращила на меня глаза:

– Ну вы, блин, даете!

– Подожди, как беременна, всего несколько дней прошло, тебя же не может еще тошнить – рано еще! – улыбка сомнения висела на лице Игоря.

– А ты, я посмотрю, у нас знатный врач-гинеколог? – съязвила я. – «Подожди, рано тошнить», у меня через месяц уже живот видно будет, я-то себя знаю! – Я не смотрела на его реакцию, у меня поднималась вторая волна из глубин моего организма. – Пошли скорее наверх.

Когда мы оказались дома, я сказала:

– Давай пока не будем никуда переезжать, тут так хорошо.

– Тут же тесно!

– Ну и что, главное, что туалета два, мне это сейчас больше всего необходимо, – сказала я, смеясь.

– Ты приехала, потому что беременна?

– Нет, я приехала, потому что хочу быть с тобой.

Лицо Игоря светилось, моё, наверное, тоже. Ни о каком аборте не могло быть и речи.

***

– Что ты там читаешь? – спросила я после того, как мы поужинали, и я села на диван рядом с Гариком.

– Сценарий.

– И что, хороший?

– Да, очень, но придется отказаться.

– Почему?

– Надо будет часто уезжать эти полгода.

– Ну и что, ты боишься нас с Дашей одних оставить?

– Ну, просто не хочу, не знаю, вы только приехали…

– Ерунда, давай соглашайся!

«Я всю свою сознательную жизнь прождала одного мужчину, теперь буду ждать другого», – вслух я это, конечно, не сказала.

– Знаешь, а у меня есть мечта – я заработаю денег и сам сниму фильм о тебе и о том, как мы познакомились.

Я засмеялась:

– Что тут снимать, ты подцепил старую кошёлку, я, как дура, влюбилась в молодого красавца – ничего интересного! Возьмешь меня-то на главную роль? – я продолжала смеяться.

– Нет, ты скоро станешь толстой и не влезешь в кадр. Я Дарью лучше возьму.

– Ну ладно, хотя бы дочку я пристроила! – Мы засмеялись.

Дни быстро полетели, один за одним. Мне взяли в аренду самую маленькую и дешевую машину, потому что я пока не могла понять, как они тут вообще паркуются. Поездки в школу и из школы, Дашина учеба, мой токсикоз, уроки французского, отъезды Игоря.

***

Скоро Рождество, все витрины и деревья украсили лампочками, снега нет, но Рождество – не важно, католическое или православное – это всегда ожидание маленького чуда, в лицах людей ожила надежда, детям покупали подарки, запах хвои и шоколада, мне только мандаринов не хватало. А так все, как у нас.

Двадцать первого декабря я стояла и разглядывала свой живот в зеркало.

– Даш, ну правда, не видно еще?

– Да не видно, мам, отстань, мне надо заниматься французским.

Мне казалось, что у меня уже выкатился арбуз внизу живота.

Надо было съездить в одиннадцатый округ, я давно себе говорила это, каждый день, но все время откладывала. Я не хотела туда ехать, не хотела смотреть на место, где убили людей. Но завтра сороковой день, надо поминать умерших, завтра надо поехать туда, к Алие, и отвезти ей конфет.

– Дарья, завтра после обеда съездим в кафе где Алия работала?

– Завтра же Игорь приезжает, – кричала она мне из своей спальни.

– Он вечером приезжает, мы быстренько туда и обратно, надо съездить, надо побывать там.

– Ладно, если хочешь – поедем.

22 декабря

Мы вышли из метро на станции «Конкорд» и осмотрелись по сторонам, все так, как и раньше, немноголюдно, на улице солнечно, градусов десять тепла. Люди шли по своим делам, ничего не изменилось вокруг. Только палатки со специями не было. Мы медленно прошли мимо гостиницы, в которой останавливались раньше, и пошли дальше, к кафе с камбоджийской кухней.

Все закрыто, вокруг свечи, цветы. Несколько человек делали фотографии на свои мобильники. Зачем им это нужно? Я не знаю. Я положила маленькую коробочку конфет и зажгла свечку, которую купила заранее. Мы стояли молча, глядя на свечи и цветы, многие из них уже засохли. Мне показалось, что мы тоже умерли здесь. Стало жутко и снова страшно. Мы не знали, где похоронили Алию, и были ли у нее в этом городе родственники. Но это уже не имело значения. Ей уже было все равно. Мы, держась за руки, пошли обратно к метро.

– Мам, ты веришь в Бога?

Я ответила честно:

– Не всегда.

Подходя к метро, я увидела знакомое лицо, человека с рюкзаком на плече.

Вся моя жизнь и все мое сознание перевернулись в один момент и встали на место.

Я заорала:

– Азат! – и мы побежали к нему.

Он стоял, ничего не понимая, в полной растерянности

Я плакала и кричала по-русски:

– Прости! Я думала! Я думала! Прости, – слезы лились рекой, я сжала его пальцы в своих руках. – Прости меня, я такая идиотка!

Через некоторое время он, тоже со слезами на глазах, сказал по-английски:

– Вы думали, что мы террористы?

Я не могла ничего сказать, Даша тоже молчала.

Я рыдала и была вне себя от счастья! От того, что все вернулось – вера в людей, тепло солнца, радость дружбы, я увидела снова небо, услышала разговоры на улице, из кондитерской запахло свежим хлебом, из кафе потянуло ароматом кофе. Я была неправа, я ошиблась, и я была счастлива!

Азат что-то объяснял Даше, задрал рукав куртки и показал руку, там от запястья до локтя с внутренней стороны виднелся след от лазерной обработки кожи, татуировки почти не было видно. Они поговорили еще минут пятнадцать, обменялись телефонами, он попрощался и убежал.

Пока мы ехали в метро, Даша рассказала мне, что они с отцом тринадцатого ноября поехали в клинику, отец заставил его избавиться от татуировки и запретил общаться с Ахмадом и Ибрагимом. И что кто-то сообщил полиции, что они террористы, и их до сих пор постоянно вызывают в участок. Что Далиль лежал в больнице, у него что-то с сердцем. И что они никогда больше не будут торговать на улице, потому что отец очень стар, и это никому не нужно.

Боже мой! Далиль лежал в больнице из-за моих страхов и предрассудков. Я чуть не убила ни в чем не повинного человека. Мне стало не по себе. Да, мои руки в крови, я вспомнила опять свой сон.

Но моя священная война вдруг закончилась. Не было победителей и проигравших. Просто она закончилась, и я была этому рада.

По набережной де Гран Огюстен шла женщина и улыбалась, внутри неё была жизнь, рядом с ней шла дочка. Вокруг них снова была жизнь.

Послесловие. 13 июля.2015 года

В доме на улице Жорж-Депла, недалеко от соборной мечети, в маленькой комнате накурено, и тусклый свет еле пробивается сквозь плотно закрытые шторы. Мужчин человек десять, все молодые. Они слушают, как оратор в толстовке говорит по-арабски.

– Вы сможете рассчитаться со всеми долгами. Если вы срежете пять голов, то вас ждет рай и семьдесят чернооких девственниц будут вечно прислуживать вам. Эту страну породил шайтан! Здесь неверные и неправильный ислам! Мы установим свой миропорядок! Мы исправим ислам! У ИГИЛ33
  Террористическая организация запрещенная на территории Р.Ф.


[Закрыть] много денег и много власти. Мы объявляем всему миру Джихад!

9 ноября. 2015 год. Около часа ночи

Мужчина в квартире на набережной де Гран Огюстен сидит в маленькой гостиной в кресле. На стеклянном круглом столике лежат несколько презервативов и игла.

После долгого раздумья он решительным движением берет презервативы, в левую руку иглу, прокалывает несколько штук и кладет в карман пиджака. Встает и выходит из комнаты в полной уверенности, что поступает правильно.

13 ноября

У меня немного закружилась голова, я пошла в ванную чтобы умыться. Кровь опять брызнула из носа. «Что-то давненько ее не было, а тут зачастила в последние дни», – подумала я. Нет, пожалуй, не стоит никуда ездить сегодня, в другой раз.

– Ладно, Даш, твоя взяла, остаемся, сегодня никуда не поедем, – сказала я и снова легла на кровать.

В 21:10 мы с Дарьей вышли на улицу и пошли в кафе к Алие поужинать. Игорь не звонил, видимо, был еще занят, а нам очень захотелось есть.

– Я буду сегодня плов, а ты попробуй суп с говядиной, очень вкусный, – сказала я.

– Да ну, мам, суп на ужин, нет, я лучше каких-нибудь креветок поем.

Мы подошли к кафе, все битком – пятница, вечер. Алия, улыбаясь, подбежала к нам и сказала Дарье, что минут через десять освободится один столик, надо немного подождать. Около нас припарковалась черная машина, за рулем сидел Ибрагим, Ахмед сидел рядом. Мы им, улыбаясь, замахали руками. Они не улыбались нам, их лица были совершенно спокойны. Последнее, что мы увидели, это автоматы Калашникова в их руках.

В 21:20 мальчик лет пятнадцати с рюкзаком на плече вышел из своего дома в квартале от кафе «Пти Камбодж», одна его рука под курткой была забинтована, ожег от лазерной процедуры сильно болел. Он направился в сторону кафе. Через несколько минут он услышал сухой треск автоматной очереди. Он прибавил шаг и услышал крики людей. Он побежал.

В 23:20

В пробке на проспекте Парментье в светло-серой спортивной машине сидел мужчина в фашистской форме, словно прошлое наслоилось на настоящее, будто это было уже когда-то, дежавю. Страх и ужас на лицах людей, они бегут в неизвестном направлении. Движенье замерло, как само время, машины сигналят. Он жмет на кнопки. Ответа нет. Вдруг словно молния ударяет в голову. «Дарья! У меня есть ее телефон! Дарья, где ты?» Руки не слушаются, его пальцы дрожат. Гудок длится сотни лет. Никто не отвечает. Мир рухнул в один момент. Сердце сжала острая боль.

– Алия, где ее чертов номер! – он орал на телефон. Нет ответа. На глаза выступили слезы. Что-то случилось! Что-то произошло! Он выскочил из машины и побежал в сторону кафе, куда они ходили есть.

Все оцеплено, раненых уже увезли. Полно полицейских, машины в пробке гудят. Около кафе, среди мусора, стекол, обломков и опрокинутых столов и стульев лежат две женщины, одна с бледно-молочной кожей, другая с кожей, словно горький шоколад, рядом с ними лежит долговязая худенькая девочка-подросток, ее короткие волосы идеально ровные. Ее ноги неестественно подогнуты, один кроссовок слетел. Недалеко от них валяется светло-бежевая сумка на золотой цепочке – она в крови.

– Почему их никто не накрыл?

Мужчина в форме немецкого офицера сел на корточки и заплакал.

Ночь с 13 на 14 ноября

Двое мужчин в светло-серой спортивной машине едут на север в сторону Кале.

Мужчина за рулем в стоптанных кроссовках и не очень свежей футболке. У мужчины рядом в левой руке сигарета и красные глаза, но он больше не плачет.

Они останавливаются недалеко от лагеря беженцев. Время начало четвертого. Они достают с заднего сиденья несколько бутылок с воткнутыми в них тряпками и поджигают их. Размахиваются и бросают в сторону палаток, огонь вспыхивает моментально. Они прыгают в машину и уезжают.

Мужчина с сигаретой смотрит в окно, и ему кажется, что он слышит крики людей и запах гари. Но ему все равно, он больше никогда не заплачет. Это его Джихад.

В это же время в Санкт-Петербурге.

Мужчина славянской внешности лет сорока сидит на кухне многоквартирного дома. В руке у него телефон. Он курит и молчит. Лицо его напряжено. Входит молодая женщина лет двадцати пяти, блондинка с большой грудью и пухлыми губами.

– Что, так и не дозвонился?

Мужчина ей не отвечает, его мысли сейчас далеко. Он вспоминает. «Почему они расстались, почему они развелись? Потому что с ней невозможно было жить! Она постоянно витала в облаках, вечно забытые перчатки, ключи, кошельки, телефоны, они находились то в холодильнике, то в ванной, то в духовке. Вечный хаос вокруг нее, где невозможно понять, о чем она думает, что у нее в голове? У нее вообще было хоть что-нибудь в голове?! Я ее даже с книгой ни разу не видел».