Текст книги "Я объявляю Джихад… Простая повесть о не очень простых вещах"

14 июля. около двенадцати по полудню

Из открытой ванной комнаты доносились булькающие всхлипывания и завывание. В огромной светлой комнате, обставленной со вкусом, присущим только очень богатым людям, были открыты все окна, сквозняком легкие шторы вытянуло на шумную улицу, и они развевались. Где-то вдалеке сигналил клаксон, и пронеслась скорая, оповещая весь город о своем движении.

На полу валялись разбросанные вещи, битое стекло перемешалось с землей, высыпавшейся из горшка, валялись две бутылки от шампанского Дом Периньон, большое зеркало в позолоченной раме было разбито. По маленькому журнальному столику с резными ножками были рассыпаны таблетки. Мужчина лет тридцати с хорошей фигурой надевал рубашку и одной рукой пытался застегнуть пуговицы, в левой руке у него дымилась докуренная почти до фильтра сигарета. Пуговицы упорно не поддавались, он нервно затушил окурок о мраморную столешницу, мгновенно натянул брюки и ловким движением застегнул ремень. Из ванной истерическим охрипшим голосом вопила на французском языке девушка, возраст которой было трудно определить из-за растекшейся по лицу косметики, из одежды на ней были только трусы. Она сидела на полу с согнутыми и раздвинутыми в коленях ногами. Руками она держалась за голову.

– Я ненавижу, ненавижу тебя! Будь ты проклят, я выброшусь, я умру! Мне душно, открой окно! Не смей уходить! Не смей, слышишь! Будь ты проклят! – И что-то еще, но было неразборчиво из-за вновь накатившей волны рыданий.

Мужчина, прыгая на одной ноге, надел второй носок, впрыгнул в туфли и выскочил из квартиры как ошпаренный, хлопнув тяжелой дверью.

Сделав глубокий глоток свежего воздуха, мужчина, стоявший на улице д'Альже, достал из кармана брюк пачку сигарет и закурил. С последнего этажа доносились угрожающие вопли, и полетел на проезжую часть мужской пиджак.

– Ах да, пиджак забыл, блин.

Мужчина ловким прыжком подхватил летящий пиджак, мимо него секунд через пять пронеслась машина.

– Надо прогуляться, – не глядя на окно, из которого кричала голая женщина, сказал сам себе мужчина, все прохожие смотрели на неё.

Он шел решительным шагом, куря на ходу.

Полетт! Как же она меня достала, с самого детства она была неврастеничкой. Что ей вообще от меня надо? Ей что, любовников не хватает? Как же ее ненаглядный шейх из Арабских Эмиратов, который ей снимает дорогущую квартиру в центре Парижа? Раз в месяц его посещения ее вполне устраивают, можно в другие дни пользоваться другими игрушками. А кто игрушка – я или она. В нашем случае, скорее, ей был я. Она мучила меня с самого детства, когда я еще был мальчиком и не вполне хорошо разговаривал на ее языке. Она в первый же день нашего знакомства на очередном кастинге, куда привела ее мать-наркоманка, закатила мне истерику, когда на ее вопрос: «Кто красивее – я или вон та девочка?» – я честно ответил, что та! Она действительно мне больше понравилась, она была ниже ростом и брюнетка с грустными зелеными глазами, мне такие и сейчас больше нравятся, чем идеальной красоты Полетт. В свои двадцать девять лет она выглядела грациозной ланью с огромными, на пол-лица, синими глазами… Он вспомнил, как она, маленькой субтильной девочкой с прозрачной кожей, через которую, казалось, можно увидеть ее насквозь, получила внушительную оплеуху от своей мамаши, когда не прошла пробы моделей на какой-то показ. Она упала на пол и заплакала. Я подал ей руку, чтобы она встала, с тех пор и началась наша странная дружба. Мать, которая с раннего детства ее использовала, чтобы заработать на дозу, и в прошлом которая тоже имела отношение к этому бизнесу, слава богу, уже лет восемь, как умерла. Оставив Полетт навсегда истеричной девочкой, пристрастившейся к транквилизаторам и страдающей анорексией.

Француз, думающий на русском языке, на ходу прикуривая сигарету, вышел на улицу Сент-Оноре.

«Сегодня вечером надо ехать к Луи, туда нельзя ехать одному, надо взять с собой кого-нибудь. С тех пор как выяснилось, что у Дидье рак, он сам не свой. Мне на него больно смотреть. Надо взять кого-нибудь для поддержки». Подходя к улице Камбон, он вспомнил про Аннет, она его всегда выручала в таких ситуациях, может, и сегодня выручит? С надеждой он решительно повернул направо и вышел на нужную одну из самых дорогих улиц в мире. На узкой улице, вдоль которой были припаркованы автомобили, было не очень многолюдно. Там и тут мелькали в витринах логотипы дорогих брендов. Думая, как начать с Аннет разговор, ведь они после их последней встречи не виделись полгода, он подошел к светло-пастельному четырехэтажному старинному дому с резными барельефами, остановившись с другой стороны улицы и глядя на приоткрытый рот лепной девы над цифрами тридцать один, начал проигрывать предстоящий разговор. Снова закурив, он заметил невысокую, но хорошо сложенную девушку с упругой задницей в черном брючном костюме, в светло-бежевых лаковых туфлях и с небольшой бежевой сумкой на ярко-золотой цепочке через плечо. Она, как завороженная, смотрела на витрину, в которой на золотом манекене было надето ярко-красное платье. Вроде она уже стояла, когда он подошел.

Хоть бы Аннет была на работе!

Так, он придумал речь, выкинул окурок и двинулся к входу, девушка стояла, как оцепеневшая. Замедляя шаг и поравнявшись с ней, он повернул голову направо, чтобы посмотреть на ее лицо. Четко выраженный профиль с подтянутым подбородком, небольшим совершенно прямым носом с кончиком, по-детски чуть задранным вверх. Совершенно ровная спина, можно было подумать, что на ней под пиджаком корсет. Высокая грудь второго размера – это он мог определить сходу, ему такие нравились. На правой руке, придерживающей сумку, не было обручального кольца. Лицо ее было чересчур бледным без грамма косметики.

«Парижанка», – подумал он про себя и, сам не зная, почему, заговорил с ней.

Девушка ответила не сразу, пришлось повторять дважды:

– Бонжур.

– Бонжур, – ответила она, рассеянно улыбнувшись, повернув ко мне лицо.

«Лет тридцать, ну, может, чуть больше», – мгновенно оценил он. Игриво широко открытые зелено-карие глаза весело засверкали на солнце, любопытно разглядывая меня, она сняла сумку с плеча и взяла ее перед собой в обе руки.

– Почему вы не входите внутрь?

По-мальчишески открытая улыбка сползла с ее лица. Она сосредоточилась, будто что-то вспоминала.

– Я есть немного шмотреть, – ответила она мне погодя.

«А, туристка, ну конечно, в праздник тут можно увидеть только туристов», – подумал я.

– Откуда вы?

– Из России.

О, русская, прикольно, у него в голове начал рождаться совершенно безумный план.

Алия Захар. 12 июля

Утром я пошла прогуляться одна. Даша сказала, что ей неохота.

– Мам, фиников купишь?

– Ага.

Выйдя на улицу, я посмотрела на наше окно с открытыми деревянными ставнями. И зачем тут ставни? Свет и так не проникает, хотя в номере светло, странно. Дома напротив стояли очень близко. Я посмотрела на вывеску «Хоттель» по соседству с нами. Информации об этой гостинице в интернете не было, когда я планировала нашу поездку.

На улице не было ни дуновения. Солнце уже припекало. Надо было намазать солнцезащитный крем. Я всегда возила его с собой, независимо куда я ехала. Я им и в Мурманске пользуюсь. У меня очень светочувствительная кожа, и на солнце я моментально покрываюсь пигментными пятнами. Я натянула на нос бейсболку и надела черные очки. В свой первый день приезда, выходя из нашего переулка, я свернула направо, повинуясь всем земным законам, распространяющимся на правшей. Там я нашла пару вполне уютных кафе, ну, по моим меркам – я не особо привередливая, главное, чтобы было вкусно и дешево. Вдоль улиц тянулись маленькие магазинчики со всякой всячиной, многие из которых были закрыты рольставнями.

«Так, куда сегодня пойти? – выйдя из темноты переулка на свет, подумала я, уставясь на витрину магазина одежды. – Надо будет зайти сюда на обратном пути», – и пошла в сторону метро. Куплю сначала фиников, а там посмотрю. Буквально через несколько шагов я оказалась около пленительно манящей ароматами бакалейной лавки напротив метро. Пирожные, маленькие, большие, с заварным кремом, со сливочным, макаруны, круассаны, багеты… Самый любимый запах на Земле – запах свежеиспеченного хлеба. Я стояла в полном оцепенении перед холодильником со стеклянной витриной. Шоколадные конфеты, я такие привозила маме из Реймса, они божественно вкусные, из чего их делают, я не знаю, но они и есть «манна небесная». Коробка – шестьдесят евро, дороговато, кто их тут покупает? Это ж целое состояние! Хотя Азат сказал, что они не бедные. Постояв немного и поразмыслив о пользе и вреде углеводов, я купила самое красивое пирожное за двенадцать евро и начала его быстро засовывать себе в рот прямо там же. Повернувшись лицом к метро, я увидела обратную сторону палатки Далиля. Она стояла за газетным киоском ближе к перекрестку, около неё было припарковано несколько скутеров. Ткань на навесе была недвижима, оттуда слышалась темпераментная арабская и французская речь. «Азат работает сегодня утром», – подумав, я метнулась, вытирая лицо рукой, через дорогу и наткнулась на молодую (наверно) арабскую женщину с коляской и большим пакетом в руке. «О, коляска – как у нас зонтик», – пронеслось у меня в голове, и я поспешила на пряный аромат специй.

У палатки стояли двое мужчин, которых я уже видела. Так, сегодня жарко, а он опять в толстовке, южане мерзнут в этом климате, наверное. На этот раз они не ушли, а заинтересованно посмотрели на меня.

– Сава.

– Сава.

– Это Ахмад, – указал Азат на мерзляка. – Это Ибрагим, – он был моложе второго. Улыбаясь лучезарно-белозубой улыбкой, он протянул мне руку. Его рука была теплая и немного влажная, его энергетика передала мне, что он искренне рад этому рукопожатию. Он что-то сказал мне на английском, но я не поняла.

– Ольга, – представил меня им Азат.

Мужчина в толстовке на французском сказал мне что-то, типа «добро пожаловать в Париж» и что «он знает Россию»… Глаза его улыбались, рядом с этой тройкой я чувствовала себя в полной безопасности.

Я не стала им надоедать своим присутствием, они явно о чем-то не договорили.

Взяла заветный кулек и начала переходить проспект Парментье.

Слева от меня я увидела кафе с яркими прямоугольниками на фасаде. На улице стояли маленькие круглые столики, около них плетеные стулья с черными спинками. За столиками сидело несколько человек, было тихо, жарко и безмятежно. Я вдруг ощутила невыносимую жажду, перешла еще раз улицу и села за столик. Странно, вчера я не заметила этого кафе. Как можно было его не заметить?!

Ко мне быстро подошла молодая стройная девушка, у которой кожа была самого моего любимого цвета. Мне даже показалось, что от нее пахнет шоколадом. И почему-то вдруг очень захотелось потрогать ее рукой. Ее кожа завораживала меня. Там, где живу я, все белое – люди, снег, души.

Я по-английски попросила кофе с пояснением – много молока мало кофе, и бутылку воды без газа – не люблю пузырьки.

Она очень молоденькая. Красивая. Рядом с ней я почувствовала себя замухрышкой.

Чувствуя еле уловимый запах кофе из моей чашки, я погрузилась в мир созерцания. Через дорогу по стороне улицы, где был наш отель, я увидела красивый светло-бежевый дом, явно не свежей постройки. Он стоял углом и расходился на две улицы. На первом этаже был какой-то магазин, судя по картинкам, там продавали сантехнику, я туда не заходила – не знаю. На втором этаже были офисы. Выше фасад опоясывал совершенно простой, но воздушный, как кружево, чугунный литой балкон; он тянулся на две стороны, и от этого дом походил на огромный Титаник с большими окнами и цветами на маленьких литых подоконника выше этажами. В доме было шесть этажей и мансарда. Накрест от него с другой стороны стоит почти такой же дом, но он не притягивает мой взгляд. Там я вижу совсем другие эмоции. Два дома, задающие тон всей окрестности. Как я их раньше не заметила? Что-то замечаешь сразу, что-то потом, что-то не замечаешь никогда. Архитектура – это души людей, их эмоции страсть, переживание. Глядя на такие дома, я слышала смех детей, слезы неразделенной любви, боль утраты, страх и надежду! Надежду! Архитектура – она не из камня и металла, ее краеугольный камень – наши эмоции. Таких домов много в центре Санкт-Петербурга. Мне вспомнилось уютное кафе на Загородном проспекте. Я сижу, глядя в окно, люди проходят мимо, спешат. На другой стороне перекрестка старинный дом, так же, как и этот, расходящийся на две улицы, только с башенкой. Я смотрю на эту башню и придумываю в своей голове людей, которые могли когда-то там жить, кого они любили, о чем думали? Я могу часами смотреть в никуда и видеть миллиарды картинок, пролетающих в моем явно нездоровом мозгу. Мой поток мыслей прервал звук разбившейся чашки и сразу следующая за ним жуткая брань на французском языке. Из глубины кафе, находящегося в здании, выскочил вполне себе европейский мужчина невысокого роста с сильными волосатыми руками, он, вытирая руки о длинный белоснежный фартук, извергал из себя кубы воздуха, наполненного яростью и ненавистью, направленного в адрес девушки-официантки. Я обратила внимание, что в кафе, кроме меня, никого не осталось, ну правильно, я же никто, зачем на меня вообще обращать внимание – ори себе на здоровье. Мужчина в фартуке исчез так же неожиданно, как появился. Хрупкая девушка стояла возле разбитой чашки, закрыв лицо руками. Плакала тихо, беззвучно, без вздохов и всхлипываний. Просто слезы стекали через плотно сжатые ладони. Я подошла к ней, она, почувствовав это, быстро убрала руки от лица, пытаясь вытереть слезы маленьким фартуком, завязанным вокруг ее осиной талии.

– Извините, – сказала она, стараясь не смотреть на меня.

Я молча взяла ее за одну руку, а второй прижала ее к себе, она была выше меня на голову, от нее пахло мускусом, ванилью и чем-то еще вперемежку с запахом кухни, где жарили на сливочном масле. Не знаю, сколько мы так простояли, вокруг не было ни души, время остановилось, только деревья вдоль улицы успокаивающе шелестели, появился легкий ветерок. Вспомнив все, что я почерпнула из школьных уроков английского, я спросила:

– Как тебя зовут?

– Алия Захар.

– А я Ольга Иванова, из России, – зачем-то добавила я.

– А я из Алжира.

О, опять из Алжира, а я думала, сейчас все только из Сирии бегут. Хотя, может, она уже тоже родилась во Франции, как Азат.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один, – ответила она. Я думала, что гораздо меньше, но в некоторых странах время не властно над женщинами, например, в Японии.

Я все еще чувствовала ее маленькую сухую ладошку в своей руке.

Она что-то начала мне рассказывать в надежде, что я-то ее пойму, но я не поняла ничего. Как смогла, я объяснила ей, что моя дочка хорошо говорит по-английски, а май инглиш из бед и огорчений. Я сказала, что обязательно приду в это кафе позже. И мы разжали свои руки. Я оставила ей на блюдце деньги за кофе с приличными, по моему соображению, чаевыми, этого должно было хватить, чтобы рассчитаться за разбитую чашку.

Придя домой, я опять начала вспоминать, что я знаю об Алжире. В голове пронесся Зинедин Зидан, нефть, а может, там нет нефти, война за ресурсы, геополитика, террористы – все, на этом мои познания об этой стране заканчивались. Я включила компьютер и вошла в интернет-пространство.

Весь остаток дня я провела за чтением информации, разглядыванием фотографий, сопоставлением фактов.

Потом всю ночь я переваривала полученную информацию. Уснула в пять утра.

15 июля. около часа дня

Я затолкала беспардонно в рот второй круассан, который, скорее всего, предназначался Гаспару, и запила все это кофе.

– Ладно, мне пора, я вечером за вами заеду, покажу вам город, а то Даша сказала, что вы толком-то нигде так и не были, так что мы с ней договорились о променаде.

«Они договорились?» – всколыхнулось мое еще мутное сознание. ДАША ДОГОВОРИЛАСЬ?! С незнакомым мужчиной, которого видела в первый раз в жизни? Она вообще ненавидит куда-либо ходить или ездить, а САСКЕ то как? Мы его что, дома ОДНОГО оставим?

– Она красивая – на тебя похожа.

– Нет, она на отца похожа, – все еще думая: «Что это за магия такая, которая исходит от Гарика?», – ответила я.

– И смешная, – добавил он, – спросила, поместится ли с нами какая-то ее подушка-друг. Я сказал, что должна поместиться.

– А, ну понятно, все стало на свои места.

После того как Игорь ушел, я заметила на диване аккуратно сложенные все мои вещи, в которых я была вчера, сверху, как розочка на торте, возвышался заскурузлый от соплей платок. Дарья сложила, она очень аккуратная девочка, платок, правда, можно было в стиралку бросить. Я подошла, взяла его в руки и понюхала – «Dior Homme Sport», я знала этот запах. Странно, что я вчера его не почувствовала. Да я и сигарет не заметила! Вдруг меня словно ударило током! Я давно бросила курить, меня не раздражал табачный запах, но я его чувствовала всегда и везде, в подъезде, на улице, когда курил сосед ниже этажом, и он выходил из моей вентиляции. КАК?! Как я могла не заметить?

В недоумении я засунула все вещи в стиральную машину.

Даша вышла из своей комнаты.

– Он прикольный, – из ее уст это звучало как характеристика высшей степени превосходства.

– Да, – ответила я.

– Он мне разрешил Саске с собой взять вечером.

– Ага, ладно, фиников хочется, – подумала вслух я и устало плюхнулась на диван.

– Мам, давай я сбегаю. – Мой взгляд, видимо, ей что-то сказал, и она продолжила: – Я быстро сбегаю, тут же рядом совсем, и в это время людей совсем мало!

Я сидела и во мне боролся «лев с быком» – куда!? Мы в чужой стране, в чужом городе, в не очень благополучном округе. Ей же уже четырнадцать! Ей же всего четырнадцать! Я понимала, что ей хочется просто поболтать с Азатом и не чувствовать на себе мой взгляд.

– Ладно, только мигом, одна нога там, вторая здесь! Поняла? И скажи, что мы не придем вечером в кафе, а то мы договаривались с ним на сегодня, – сказала я твердо, зная, что это будут очень страшные и мучительные десять – пятнадцать минут в моей жизни.

Так, она ушла в четырнадцать тридцать, сколько прошло? Минут уже пятнадцать-двадцать Почему так долго-то?!

Что-то случилось! Я дура! Идиотка! Что я наделала, мое сердце готово было проломить ребра. Я подскочила, в чем была, схватила зачем-то темные очки и вылетела на улицу. Через пять секунд я уже стояла в наблюдательном пункте и видела, как Даша мирно беседует с Азатом, он застегивал манжет рубашки и как-то странно оглянулся по сторонам.

Выпустив, наконец, воздух из легких, я посмотрела на свои босые ноги. И поняв, что я стою в вытянутых спортивных штанах, босиком, на носочках и в черных очках, я чуть не заржала на весь округ. Ну, ни дать ни взять, Мата Хари, которая, к слову, тоже промышляла шпионажем в Первую мировую и тоже ходила по улицам Парижа. Мне не хватало для полноты образа только открытой газеты с дыркой посередине. К счастью, на улице было пустынно, и, как мне казалось, на меня никто не обращал внимание.

Даша быстро взяла финики, махнула Азату прощальный «салют»и быстро не по переходу побежала к кафе «Le Floreal». «К Алие пошла», – смекнула я и метнулась в наш проулок обратно.

15 июля в 14:34

Люди проходили мимо и смотрели недоуменно. За белым микроавтобусом «Пежо» стояла босая придурковатая женщина в черных очках. Осторожно высовывая голову из-за автомобиля, она смотрела в сторону палатки со специями.

Когда Дарья вернулась, я мирно сидела за столом, подпиливала ногти и размышляла про себя, как Гарик узнал, в каком мы номере? А, поняла, по окнам.

Ладно, окончательно успокоившись, я посмотрела на Дарью.

– Я отсыпала немного Алие, – сказала она, положив передо мной кулек. – Мам, представляешь, у Азата на руке татуировка, он мне показал, огромная, от запястья до локтя, он мне сказал, что это священные строки Корана и еще звезда и полумесяц.

Что-то резко щелкнуло в голове, но пропало потому, что Даша выдала вообще невесть что:

– Мам, они в пятницу с друзьями едут в лагерь беженцев, он где-то на окраинах, он сказал, что они повезут одежду, еду и медикаменты, Я думаю, мы тоже должны поехать, он сказал, если мы захотим, то они нас возьмут, и он скажет, что надо покупать, – она смотрела со взглядом висельника, молящего о пощаде.

Я хотела что-то сказать но из горла вырвалось шипящее а-а-а-а-а. Ну…

Я пыталась думать, но в голове был ураган эмоций, сотканных из страха. Нет! Категорически! Это небезопасно, кто такой этот Азат? Я его фамилии даже не знаю. Беженцы – это террористы, они убивают, насилуют, грабят. Они все дикари, чудовища, нам нельзя туда ехать! Клубы фундаментального просвещения при посредничестве средств массовой информации стали на дыбы. «Дура, ты еще жизни не знаешь. Тебе что, жить надоело!» – вдруг было не выплеснула я ей в лицо.

Тонюсенький волосок моего подсознания, словно глас вопиющего в пустыне, пищал: «Не раскрывай рта».

Я смотрела на нее, она на меня.

***

Выдался солнечный день. Я пристегнула Дашку на заднем сиденье, и мы выехали за город. Дашке три года. В лесу среди невысоких сочно-зеленых березок мы сидим на полянке и греемся на солнце. Все живое на земле тянется к теплу. За полярным кругом не так часто бывают такие солнечные дни. У нас в руках сухие веточки, я рисую на земле какие-то фигуры, которые просто живут вокруг меня. Кружочки и звездочки, крестики и восьмерки, трискеле и мары, огневики и ладенцы – эти знаки древнее всех ныне существующих религий, они с начал основания мира, древние, как петроглифы, как сама Земля. Они идут из самой земли, из самой жизни, я рисую их, не думая, они вытекают из моего сердца, они с рождения бегут по моим венам. Мои предки испокон веков жили на этом континенте. Есть вещи, которым не учат в школе и в институте, вещи, которые передаются от матери к дочери, от отца к сыну – генетическая память предков, от нее невозможно уйти, и с ней невозможно бороться, ее нужно просто принять, как небо и солнце, как любовь и смерть.

Дашка старается повторять за мной, у нее пока не получается, но она упорная…

– Ой, мам, бабочка, – подскакивает она и хватает за крылышки маленькую капустницу. – Смотри, мам, она живая, ой, она улетит, – она сжимает свой маленький кулачок, садится со мной рядом, – мам, хочешь посмотреть?

– Да, – отвечаю я, зная, что бабочка уже умерла.

Она разжимает пухлую ручку.

– Смотри. – Я смотрю, она тоже.

– Что ты видишь? – спрашиваю я.

– Бабочка, – с довольным видом она смотрит то на меня, то на нее, – смотри, мам, она не улетает, она хочет остаться с нами.

– Нет, она не хочет остаться, она просто не может улететь.

– Почему? Смотри, – она подбрасывает ее вверх, но бабочка падает рядом с нами на землю прямо в центр пентаграммы, которую я нарисовала. Пентаграмма – древний символ защиты от всего злого, символизирующий землю, воду, огонь, идею и воздух. Он не спасет бабочку, конечно.

– Видишь Даша, она не шевелится, – беру ее за руку, говорю ей тихо, чтобы она не испугалась.

– Она уснула?

– Нет.

– А что с ней?

– Она умерла.

– Умерла, – в ее глазах вопрос.

– Она очень слабая, ее нельзя брать в руки.

– Почему? Я же не сильно, мам, я не хотела, – больше с упорством, чем с сожалением оправдывается она. – Нет, она спит, – настаивает она и прикрывает ее листком. Мы продолжаем рисовать.

***

Внутри меня опять решающая битва: или побороть свой страх, или наплевать на все, что я пыталась втолковать ей с самого рождения – что слабых бить нельзя, что голодному человеку, сидящему у церкви, надо дать немного денег, что жадничать некрасиво, что у каждого своя правда, что не все так однозначно на Земле, что все рождаются равными, надо любить тех, кто рядом, и не считать себя центром мироздания – все, на чем зиждится мое понимание жизни. Я понимала, что сказать нет, значит разрушить ее мир и мой тоже.

– Так, – наконец, смогла я издать вразумительный звук, – пошли с Азату. – Я надела домашние сланцы, и мы вышли.

Он стоял по стойке смирно, я с интонацией учительницы первых классов, отсчитывающей нерадивых школьников, задавала вопросы, Дарья, немного волнуясь, переводила, молниеносно вспоминая нужные слова.

– Как твоя фамилия? – первым делом спросила я, будто это гора с плеч. Что я буду делать с его фамилией, если они начнут нас убивать и насиловать? Кричать вместо «Люди, помоги-и-и-ите!«его фамилию?

– Аль-Масри наша фамилия.

– Сколько вас едет?

– Машины четыре, народу много собирается.

– Женщины будут?

– Да.

– Сколько?

– Ну четыре точно, Алия тоже едет.

– Алия? – мне стало сразу как-то спокойно. – А куда? – продолжала я.

– В Венсен, это пригород.

– А где, на севере или на юге? – словно у нас же всего две стороны света.

– Ну, это в сторону двенадцатого округа, на востоке, наверное, – как-то неуверенно он сказал.

– А во сколько в пятницу?

– В час.

– А что покупать?

– Да там ничего нет, ни воды, ни мыла, полотенец, пледов, медикаментов, из еды тоже надо.

– Ну, давай тогда в двенадцать у магазина встретимся в той стороне, который типа супермаркет, – я махнула в правую сторону.

– Хорошо.

– Ладно, – мы попрощались, и я решила еще сходить в кафе к Алие, для верности.

Позже в номере, лежа на кровати, я понимала, что легче мне не стало.

Денег-то где на это все набрать? Ценник-то тут на все ого-го! Заходя во все магазины и машинально пересчитывая евро на рубли, я понимала, что пять лет назад, когда мы впервые были во Франции, для нас все казалось приемлемо, а теперь в два раза дороже.

Потом мои мысли перенеслись к Игорю-Гаспару. Он сказал, что Даша красивая, как и я. Даша-то действительно получилась у нас с бывшим супругом ничего, а я совсем другая, еще и старая. Вообще-то до встречи с Гаспаром я себя старой не считала. Не девочка, конечно, но нормальный возраст, я вообще никогда не ощущала себя лучше, чем ближе к сорока. Но теперь чувствовала, что я ископаемое.

Понятно, что люди видят себя совсем иначе – красивее, чем они есть, или наоборот, кто-то считает себя сильно умным, а кто-то дураком, кто-то считает, что он вправе развязать войну, потому что он и есть тот самый избранный, а кто-то искренне думает, что сможет изменить этот мир к лучшему. Но никто не прав, и ничего в этом мире не изменить. Мы всегда переоцениваем или недооцениваем себя и друг друга. Мы не объективны ни к себе, ни к другим, мы все видим мир через кривые зеркала из комнаты смеха. Каждое зеркало соответствует вашему внутреннему миры и только вашему пониманию вещей.