Читать книгу "Миллиметрин (сборник)"

Золотая рыбка

«Солнце, я буду любить тебя вечно. Артур».

Я хотела ещё раз перечитать надпись, выгравированную с обратной стороны кольца, но…

Кольца на пальце не оказалось.

Я поднесла руку к глазам, и зачем-то пересчитала пальцы. Мизинец был на месте, а моя золотая рыбка с чёрными бриллиантами глаз с него бесследно исчезла.

Я заревела. Горько, навзрыд. А что ещё я могла сделать?! Чёрт дёрнул меня поехать в этот круиз по Атлантическому океану залечивать душевные раны. Я решила доказать себе, что упиваюсь свободой, что я только рада разрыву, который сама же и организовала, заявив Артуру, что устала от рутинных отношений, всё больше смахивающих на семейные. Глаза у Артура из голубых стали чёрными, он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что зазвенели китайские колокольчики, украшавшие арку.

Честно говоря, я не думала, что так получится. Я просто кокетничала, решив, что он ринется освежать наши отношения, пригласив меня куда-нибудь прокатиться вместе. Например, по Атлантике. На худой конец – вместе на дачу в воскресенье. Но он просто изменил цвет своих глаз и ушёл, а мои дурацкие колокольчики исполнили реквием нашему полуторагодовалому роману. Я рассмеялась тогда, слушая грустный перезвон. А что я ещё могла сделать?! Он ушёл помпезно и пафосно – так же, как и любил меня все эти полтора года. Свечи – непременно ароматические. Цветы – розы, конечно, а что ещё кроме роз?! Музыка – классика! Рестораны – самые дорогие и занудно шикарные. А в подарочек – изысканная золотая рыбка на мизинец, с чёрными бриллиантовыми глазами и надписью, выгравированной изнутри.

Солнце! Вечно! Любить! Артур! Каждое по отдельности и все вместе эти слова были глупыми и напыщенными. Даже имя.

Я купила круиз сама. Я сгорела от солнца на палубе, до перебоев в сердце наскакалась на дискотеках, перепробовала все самые экзотические коктейли в барах, и даже позволила себе отвратительно-безумную ночь с одним одиноким путешественником. Именно эта ночь меня доконала. От путешественника воняло свежими яблоками, и он оказался любителем жёсткого порно. Утром я решила поплавать в сетке, которую выбрасывают с лайнера в океан для купальщиков. Я подумала, что только солёная мощь океана сможет смыть с меня яблочный аромат и следы сексуальных фантазий загорелого мачо. Когда я вернулась на палубу, мне вдруг очень захотелось перечитать глупую надпись на золотой рыбке, но…

Мизинец был на месте, а рыбка уплыла в Атлантический океан. Наверное, я похудела за эту гнусную ночь, наверное, отощал даже мизинец и рыбка моя…

Так мне и надо. Жёсткое порно, глянцевый юноша с мышцами, подкормленными анаболиками, гадкая, дорогая кровать в каюте, которая к утру стала скрипучей и запах… В жизни не съем ни одного яблока. Моя рыбка не вынесла этого. Она уплыла в океан. Так мне и надо.

«Солнце, я буду любить тебя вечно».

Я вытерла слёзы. Никто и никогда не напишет мне больше таких пафосных, глупых, таких замечательных слов. Если бы я не боялась акул, то немедленно утопилась бы. Остаток круиза я безвылазно просидела в каюте.

Он позвонил через три месяца. За это время я похудела так, что возвращалась домой не по главной дороге, а дворами, сокращая путь тем, что легко пролезала в узкую щель между железными прутьями высокого забора. Я перестала краситься, мне было плевать, во что я одета. Оказалось, что быть шикарной я хотела только для человека, который звал меня Солнце. Мои глаза из голубых стали серыми, а не запила я только потому, что панически боялась состояния, именуемого похмелье.

Он позвонил и буднично произнёс:

– Вера, приехал Серёга в отпуск на три дня и как всегда хочет провести с нами вечер. Он не знает, что мы расстались, а я не хочу его расстраивать. Давай, забабахаем ужин, проведём вечерок как прежде. Чего тебе стоит?

«Он первый раз не назвал меня Солнце», – подумала я, а вслух сказала:

– Я не умею готовить рыбу.

Серёга был его другом детства, работал на рыболовецком судне и иногда заваливался к Артуру в гости с какой-нибудь огромной, вонючей рыбиной, которой непременно нужно было восхищаться и как-то её готовить.

– А я на что? – усмехнулся Артур и повесил трубку.

Поняв, что через тридцать минут я увижу его, я пошла в ванную и сделала себе грим «а ля Вера Холодная». Раз я не Солнце, буду Верой. Холодной.

Осётр еле вошёл в мою крошечную кухню. Серёга заливисто хохотал и требовал комплиментов своему нестандартному подарку. Артур вежливо улыбался и прятал от меня глаза. В отчаянье я заявила, что сама справлюсь с этим монстром, схватила нож и замерла над огромной тушей, припоминая, какие действия нужно проделать с рыбой, прежде чем её можно пристроить на гриль. Кажется, главное действие имеет название «потрошить». Я буду потрошить осетра, пока парень по имени Артур режет овощи и открывает бутылку сухого вина. Я буду потрошить его так, как потрошу сейчас свою душу, дав согласие на этот совместный вечер.

Гадкие внутренности привлекли моё внимание тем, что в них что-то притягательно и ненатурально блестнуло. Отбросив брезгливость, я ухватила то, что никак не могло быть частью скользких, убогих потрохов. Я ухватила это и вытерла прямо о джинсы.

– Вера, зачем ты запихала в рыбу моё кольцо? – недовольно спросил подошедший сзади Артур.

На меня смотрела чёрными бриллиантами глаз моя золотая рыбка.

«Солнце, я буду любить тебя…»

Золото имеет мистическую силу, теперь я это точно знаю. Рыба ушла от меня, когда я совершила невероятную, преступную глупость. И вернулась, когда я искупила вину, исхудав от горя до состояния скелета, истосковавшись до серых глаз, превратившись из Солнца в Веру Холодную.

– Не смей называть меня Верой, – сказала я, надела кольцо на палец и скользкими, вонючими руками обняла его за плечи.

Артур не отшатнулся. Он посмотрел на меня прежним взглядом и спросил:

– Ты в этом уверена, Солнце?..

Я поймала его рот губами, не дав договорить.

– Вы извращенцы, друзья! – ввалился на кухню Серёга.

Я с трудом оторвалась от забытых губ.

– Это ты извращенец. Тащить из Атлантики осетра, только чтобы с нами поужинать!

Серёга захохотал ещё громче.

– А вы и поверили! Да я купил его в соседнем магазине!

Да здравствует гражданский брак!

Да здравствует гражданский брак, пацаны!

Вот я домой как—то на рогах пришёл. Мы с Васюком до пяти утра отмечали Всемирный день борьбы с засухой и опустыниванием территорий, а потом в шахматы играли. Васюк ладьёй был, я – конём. Я выиграл, потому что ладья – фигура статичная и малоподвижная, её в милицейский «Газик» после двух ходов запихнули, а я зигзагами ускакал.

Домой захожу, а Людка моя в коридоре в халате топчется, глаза красные, – видно, что не ложилась. Принюхалась ко мне и грустно так спрашивает:

– Тебе борщ погреть?

– Какой, – говорю, – Людк, борщ, когда за окном рассвет брезжит и пора кофе в постель тащить?

– Ну и тащи, – сказала Людка, пошла в нашу спальню, легла в нашу кровать, под наше пуховое одеяло с красными петухами.

А теперь скажите мне, пацаны, если бы у меня в паспорте штамп стоял, что Людка состоит со мной в законнейшем браке, стала бы она мне в пять утра борщ предлагать?!

Кофе она мой с удовольствием выпила, потому что кофе я варю хорошо в независимости от времени суток, количества выпитого и праздника, который мы с Васюком отмечали.

И только с удовольствием выпив кофе и жарко прижавшись ко мне под одеялом с красными петухами, Людка призналась в том, что вместо кофейных зёрен я смолол сушёную черёмуху, а вместо сахара бросил в чашку лимонную кислоту.

А теперь скажите мне, пацаны, если бы Людка была моей законной женой, сказала бы она мне спасибо за такой «кофе»?! Жмурилась бы она от удовольствия, глотая черёмуховый отвар, щедро приправленный кислотой?!

… Вот я и говорю, пацаны – да здравствует гражданский брак!

Три года в таком браке состою, и счастье стало постоянным спутником моей жизни: квартира прибрана, обед на плите, одежда постирана, кошка накормлена, на окнах рюшечки, на кровати оборочки, тапочки нагреты, носок в носок вложен, чтобы не потерялся.

Опять же, вопрос тёщи сам собой отпадает. Согласитесь, пацаны, вопрос тёщи в этом деле – принципиальный?

Поехали мы к Людкиной маме на дачу. Мама мне тяпкой на грядку указала и говорит: «Поли, коли приехал. Нам мужская сила нужна!» Пока они с Людкой на крылечке курили, я в пять минут ту грядку обработал. Только, как выяснилось, вместо сорняков всю морковку подчистую выдернул. Думаете, мне мама хоть слово грубое сказала?! Вздохнула только: «Бестолковый ты. Просто диверсант какой—то! Хорошо, что я на соседской грядке тебя сначала проверила. Ладно, давайте баню топить и шашлык жарить».

А теперь скажите мне, пацаны, стала бы мне Людкина мама так ласково врать, что я чужую морковку выдернул, если бы Людка была моей законной женой? Не стала бы, пацаны. Она бы хай до небес подняла, что я их с Людкой без морковки оставил, что век ей счастья не видать без каротина.

А так она мне рюмочку налила, пока я шашлыки жарил, и баню так растопила, что я чуть сизым дымком через трубу к небу не поднялся.

А вечером сама перину мне взбила и снова рюмочку налила, и снова слова грубого не сказала, когда я, прибивая портрет Людкиного папы над кроватью, лицом к стенке его приколотил. Вздохнула только: «Ну чисто диверсант! Хорошо, что я для проверки тебе сначала мужа Людкиного покойного подсунула, а не папочку нашего. А этот нехай так висит, ему так даже лучше».

Вот тут я, пацаны, малость взбеленился. Не знал я, пацаны, что у Людки моей муж какой—то там был. Какой такой муж? А я спрашивается – кто? И почему я козла этого на стенку должен вешать, пусть даже и мордой к брусу?

Я говорю:

– Мама! Какой—такой муж, блин? Почему муж? А я – кто?!

А мама мне говорит:

– Так Людка—то моя ведь не девочка. Какой—никакой жизнью половой и до тебе жила. И муж у неё был, и не какой—нибудь там гражданский, а настоящий, в загсе фиксированный. Только помер он. Не вынес счастья обладания моей Людкой.

– И что, – говорю, – и свадьба была, мама?

– И свадьба была, и платье белое, и фата до пола, и кукла на капоте, и крики «Горько!» и море водки и песни до утра и прочие отвратительные, мещанские штучки.

– Почему же это, мама, отвратительные, отчего же – мещанские? – спрашиваю.

Люська в это время на кровати сидела. Зыркнула она на меня, в подушку уткнулась и заплакала вдруг, затряслась. По мужу своему помершему, по законному, наверное, убиваться стала.

Тошно мне, пацаны, стало. Начал я портрет от стены отковыривать, да всё никак не могу – хорошо прибил, надёжно.

– Как почему? – возмутилась мама. – Как отчего?! Да знаю я как вы, молодёжь, сейчас к печати в паспорте относитесь. Пережиток всё это! Не говоря уже о белом платье, фате и криках «Горько!». И вообще, чего ты меня мамой—то называешь? Несовременно это и беспонтово. Зови меня Таней. Ну, Тань Иванной в крайнем случае. И чего это ты стойку на слово «муж» сделал? Ты у нас бойфренд, а это в сто раз круче. Правда, Людка?!

Смотрю я, а Людка моя рыдает в подушке, ходуном аж вся ходит.

Тут у меня, пацаны, ревность взыграла.

Я портрет от стены оторвал, Людку от подушки отпихнул, сунул ей фото под самый нос и говорю:

– Что, по законному своему плачешь? По нему тоскуешь? Что ж не говорила мне никогда, что ты вдова?!

Смотрю, а Людка моя не плачет, а вовсе даже наоборот – хохочет.

– Мам, – говорит и за живот от смеха держится, – мам, а он никак приревновал меня к Петьке—покойнику!

– Ах, ты…, – заорал я. – Он ещё и Петька?!

Уставился я на портрет, а там красавчик такой с белогвардейскими усиками.

Гадко мне, пацаны, стало, и нисколько не легче, что Петька этот в покойниках числится. Хрястнул я портрет об пол. Стекло вдребезги, рамка в хлам. Мама посмотрела на останки эти и говорит:

– А и правильно, чего покойников на стенку вешать? Давайте папу присобачим, только лицом к народу.

– А отчего он помер—то, Петька этот? – вдруг разобрал меня интерес.

– Отравился, – хихикнула Людка.

– Чем?!

– Да вот также к маме приехал, в баньке попарился, шашлычков поел, рюмочку выпил, папин портрет прибил и…

Струхнул я, пацаны. Чувствую, плохо мне – голова кружится, тошнит, колени трясутся, а этот гад усатый с пола меня глазами буравит.

Ноги подкосились, я на кровать упал.

– Меня—то за что? – шепчу. – Я ж вам всего лишь бойфренд, никаких обязательств, одни удовольствия…

А Людка с Таней… с Тань Ивановной хохочут:

– Да пошутили мы! Вставай, бойфренд «одни удовольствия»!! Вставай! Пошутили мы!!

– Как, – говорю, – пошутили? Зачем пошутили?

Чувствую, лучше мне стало – ничего не болит, не кружится, не подкашивается.

– Так и пошутили. Петька наш алкоголик был. Пил всё, что горело, вот и употребил один раз жидкость для чистки ванн. До больницы довезти не успели.

– Ваш Петька?! ВАШ?! – заорал я.

Вот не думал я, пацаны, что такой неживой, портретный пацан может вывести меня из себя.

– А я—то чей?! – спрашиваю. – Чей я?! Почему не мой портрет на стенку вешаете, а этого белогвардейского алкоголика?!!

– А у нас портрета твоего нет, – говорит Тань Ивановна. – Ты же сам говорил: пережитки всё это и условности – фото, рамки, штампы, загсы. А Петька, тот условности уважал и считал, что пережитков не существует. Вот только пил без ума, гад, а так – золотой мужик был. – Подняла мама портрет с пола, к груди прижала и понесла куда—то.

Смотрю я на Людку – хороша, зараза.

Хороша Маша, да не наша!

Потому что нигде, пацаны, не записано, что Людка эта – моя. И фамилия у неё – другая. Дурацкая такая фамилия – Петрова. То ли дело у меня – Пендрюковский.

Я Людку за руку взял и к себе притянул.

– Людка, – говорю, – хочешь стать Пендрюковской?

– Ой, – засмеялась она, – а зачем это?

– Нет, ну так хочешь ты или нет?

– Даже не знаю. Фамилия какая—то дурацкая!

– Это моя фамилия, Людка!

– Да?!

Хотел я обидеться, но вдруг вспомнил, что фамилию—то мою она и правда не знает. А зачем она ей? Паспорт мой Людка в глаза не видела: она не просила, я не предъявлял. Дома мы с ней по именам общаемся, в койке тоже. Утром ушёл, вечером пришёл. Зачем бойфренду фамилия?

– Слушай, – говорит Людка, – а прикольная фамилия! Если честно, я Петровой запарилась быть. Этих Петровых как собак нерезаных, а Пендрюковской я одна буду!

– Значит, согласна?

– Что?!

– Ну… это… пойти…

– Куда?

– Ну куда бабы ходят?

– По—разному бывает. Случается, что и на три буквы женщин посылают.

– Тьфу! Не дай бог тебе, Людка… Всех убью!

– Да кого убивать—то? За что?!!

– Людка! Не путай меня. Я ведь в загс тебя зову. Типа замуж.

– Ты?!

– Я.

– В загс?!

– Ну да. Только не смей говорить, что не согласна.

Тут мама зашла с веником и каким—то другим портретом в руке.

– Мам, – хвастливо говорит Люська, – а Пендрюковский меня замуж позвал!

– Кто это? – удивилась мама.

– Как кто? Витька! Бойфренд наш!

– Ой, какая неудачная фамилия, – покачала головой мама. – Неужели ты готова стать Пендрюковской?

– Мам, а я выиграла!

– Неужели готова?

– Мам, серёжки мои!

Тань Ивановна портрет аккуратно на кровать положила, веник в угол поставила, вздохнула тяжело, серьги золотые из ушей вынула и Людке отдала.

Чувствую я, пацаны, что они меня за полного идиота держат. При чём тут серёжки? Почему Людка выиграла? Да и фамилия у меня не очень…

Стал я к двери отползать.

– Ладно, – говорю, – поехал я домой, раз я вам так неприятен.

А они в меня с двух сторон как вцепятся, как закричат наперебой:

– Стой! Ты нам сильно приятен!

Мама Людку оттеснила, на руке у меня повисла.

– Поспорили мы, позовёшь ты Людку замуж, или нет! Я серёжки свои поставила на то, что ни в жизнь не позовёшь, а Людка фен свой новый на то, что позовёшь как миленький. Ну что в этом споре плохого? Людка, ты ведь согласна Пендрюковской стать? Согласна ведь?!

– А три дня подумать? – заупрямилась Людка.

– А чего тут думать—то? – заорала мама. – Ты посмотри какой он бой и обрати внимание, насколько френд! Работящий, не гулящий и пьющий только то, на чём написано, что пить можно! А фамилия—то, фамилия! Фиг с кем спутаешь!!

– Ну мама! Ну что ж ты поломаться—то не даёшь?

– Ой, доломаешься…

Стою я, пацаны, и понимаю, что к самому ответственному в своей жизни шагу, отношения вроде как не имею. Всё вроде как предрешено было, наперёд проспорено, подстроено, и портреты загодя заготовлены.

– Людка, – говорю, – считаю до трёх. Если на счёт три ты не согласишься…

Догадайтесь с трёх раз, согласилась ли Людка.

Согласилась, но три дня думала. И условие поставила – букву «р» из фамилии моей убрать. Лучше не стало, зато короче.

Да здравствует, гражданский… Вы не представляете, как погано быть всего лишь бойфрендом, когда твоя женщина пытается присобачить на стенку портрет своего бывшего мужа. Пусть даже и скончавшегося в страшных муках от не по назначению употреблённой жидкости. Очень неприятное чувство.

Поэтому я хоть и за гражданский, великий и всемогущий брак, но свадьбу сыграл. С лимузином, белым платьем, фатой, криками «Горько!» и прочими мещанскими радостями. И теперь мой паспорт безнадёжно испорчен печатью. Я три раза на дню в документ заглядываю, проверяю – не поистёрся ли штамп, не поблек ли, и не напутали ли в нём чего.

А портретов я своих наделал дюжину. В рамки вставил. На стены навесил, на полках расставил. Чтобы Людка мою физиономию на каждом шагу видела, пока я на работе. А один портрет тёще отдал, чтоб Петьку—покойника не вздумала на стену повесить.

Короче, пацаны, да здравствует гражданский брак! Это такой брак, когда гражданин и гражданка живут в любви и согласии долго и счастливо, носят одну фамилию, а в документе у них написано, что они муж и жена. Хорошо бы ещё в паспорт фото супруга клеить, – и наглядно, и красиво. Потому что не знаю как вам, пацаны, а мне со штампом спокойней – и за себя, и за Людку, и за петухов наших на одеяле.

Взятка

Мамаша попалась на редкость непонятливая!

Владлен Петрович Косоротов в сотый раз объяснял ей, что школа эта специализированная, элитная, да и не школа вовсе – гимназия! – и мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, чего уж говорить о второй четверти…

Нет, ну разве что в исключительном случае, учитывая чрезвычайные обстоятельства, в которые попала её девочка, и если мама вникнет и поймёт проблемы гимназии – протекающую крышу, подгнивающий подвал, старый линолеум в коридорах… Тогда, тогда он поговорит в роно и, – может быть! – место для сознательной родительницы выделят в четвёртом «г» или «в» классе.

Он в сотый раз повторил эту бодягу.

Владлен Петрович весь взмок и устал выражаться иносказательно, но мамаша сидела напротив него, хлопала круглыми бесцветными глазами и твердила, молитвенно сложив руки:

– Возьмите мою девочку Олечку, возьмите, возьмите, она умница, отличница, у неё всё-всё получится, и математика, и английский, и французский, и старославянский ваш, будь он неладен! Она слабенькая, я у лейкемии её еле отбила! Ей далеко в школу ездить нельзя – не дай бог на остановке простудится! А до вашей школы три минуты ходьбы от нашего дома, возьмите!

Владлен Петрович вздохнул, закатил глаза и снова терпеливо всё повторил: что это элитная гимназия, что мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, но если вникнуть в проблему и …

– Но это же школа! – вскочив, закричала вдруг блёклая мамаша. – Обычная муниципальная школа! Да я сама тут училась! И преподают тут всё те же учителя – Клавдия Максимовна, Ирина Анатольевна, Лидия Анисимовна и старый Алексей Петрович, которому на пенсию пора было, когда я в восьмом классе училась!! Они что за эти годы Оксфорд закончили? А Алексей Петрович что, в Кембридже подучился?! С чего ради образование здесь стало считаться элитным?! Ну ввели вы этот старославянский, будь он неладен, так Олечка его быстро выучит и всех в классе нагонит! Она два года на больничной койке училась, так далеко вперёд по всем предметам ушла! Ну почему я могла учиться по месту жительства, а мой ребёнок, только что оправившийся от тяжёлой болезни, должен ездить в мороз на автобусе с риском простудиться? Только потому, что вы, видите ли, ввели старославянский язык и назвались гимназией?! Поэтому, да?!!!

Мамаша плюхнулась тяжело на стул и заморгала вмиг покрасневшими веками. Из бесцветных глаз полились бесцветные слёзы, которые она начала утирать тоненькими, детскими пальчиками.

Мамаши не раз плакали в этом кабинете, поэтому Владлен Петрович слезами не впечатлился. Он давно бы послал недогадливую мамашу, но на одном из пальцев, которыми она утирала слёзы, блестело колечко, стоившее, как намётанным глазом определил Владлен Петрович, не одну сотню долларов. А значит… Значит, не всё спустила мамаша на лекарства для девочки Олечки.

Владлену Петровичу для счастья не хватало каких-то там тридцати тысяч рублей.

Счастье стояло в автосалоне и называлось «Жигули» пятнадцатой модели. Оно было цвета «баклажан». В одной крутой конторе, где работал папа ученика, которому была обещана золотая медаль, Владлену Петровичу пообещали затюнинговать это счастье по последнему слову моды – литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья, тонировка. Но не хватало всего каких-то там тридцати тысяч, чтобы забрать «Жигули» из салона!!

Поэтому, вместо того, чтобы прогнать мамашу, Владлен Петрович снова набрал воздуха в грудь и снова завёл разговор о прохудившейся крыше.

– Сколько? – оборвала его на полуслове мамаша. Она больше не плакала, она разматывала на шее косынку, словно та душила её.

Владлен Петрович оценивающим взглядом окинул её.

Странная она всё-таки женщина: стоптанные сапоги, поношенное пальто, неухоженные волосы, лицо без косметики и…такое кольцо.

Как бы не продешевить?

Если б не кольцо, он попросил бы у неё тысяч десять, не больше, но с кольцом…

– Я думаю, тысяча долларов помогут решить нашей гимназии проблему с протекающей крышей.

– Тысяча?! – ахнула мамаша, прикрыв рот рукой, на которой полыхнула россыпь мелких бриллиантов в обрамлении белого золота.

– Ну, если вы не сможете…

– Смогу! – выкрикнула она и выбежала из кабинета так стремительно, что Владлен Петрович и рта не успел открыть.

Она принесла деньги не следующий день.

Тысячные купюры были завёрнуты в ту самую косынку, которая душила её вчера. Мамаша положила свёрток на стол и отдёрнула от него руку, словно он жёг ей пальцы.

Кольца на руке не было.

– Тут всё до копеечки, – мёртвым голосом сообщила она и пошла к двери.

– Приводите завтра свою дочь в четвёртый «г» класс, – сказал ей вслед Владлен Петрович, но мамаша никак не отреагировала.

Вышла, тихо закрыв за собой дверь.

– Эй, а платок?! – крикнул директор, но дверь так и осталась закрытой.

Трогать чужую косынку явно не первой свежести было неприятно, но «Жигули» пятнадцатой модели цвета «баклажан» требовали жертв.

Владлен Петрович брезгливо развернул свёрток и пересчитал деньги. Двадцать шесть тысяч пятьсот рублей – тысяча долларов по нынешнему курсу.

Косоротов улыбнулся, достал бумажник и добавил к пачке денег своих три тысячи пятьсот рублей.

Тридцать тысяч – копейка в копейку. Он любовно погладил пачку.

Литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья и тонировка теперь ему обеспечены, потому что он сможет, наконец, забрать «Жигули» из салона. И чёрт с ней, с потрёпанной косыночкой, пахнущей чужими духами…

Пару раз он видел эту Олечку а коридоре.

Худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серыми глазами, кажущимися ещё больше на фоне не отросших после химиотерапии волос.

Она жалась спиной к подоконнику среди бушующей кричаще-визжащей кутерьмы перемены.

– Лысый скелетон! – проорал в её адрес рыжий здоровый парень лет двенадцати. Он пихнул её кособоким рюкзаком в бок и побежал дальше.

Косоротов отвёл глаза и постарался побыстрее проскочить бурлящий школьными страстями коридор. Он был сторонник теории, что в этом мире выживает сильнейший. Тот, кто злее, нахрапистее, зубастее и не обременён дурацкими принципами.

«Жигули» пятнадцатой модели уже перекочевали в гараж Владлена Петровича, дожидаясь свой порции тюнинга…

Да, в этом мире выживает сильнейший.

И это единственно верная правда.

О том, что какая-то женщина бросилась под трамвай, он узнал из вечерних «Новостей».

– Смотри, Владик, смотри! – с набитым ртом закричала Зоя, тыкая пальцем в маленький экран кухонного телевизора. – Смотри, вот дура-то, сама под колёса кинулась! Шизофреничка, наверное!!

На ужин была запеченная курица. Зоя с азартом вгрызлась в куриную ножку, косясь на экран одним глазом.

На экране растерянный водитель трамвая рассказывал в микрофон о том, что какая-то женщина спокойно шла по пешеходной дорожке, но, заметив приближающийся трамвай, вдруг бросилась под колёса. Затормозить он не успел. Женщина скончалась до приезда «Скорой».

Камера деликатно скользнула по земле, выхватив лужу крови, полу поношенного пальто и безжизненную руку с тонкими, детскими пальчиками.

Владлен Петрович вскочил.

Он узнал эту руку. Он узнал бы её из тысячи рук, а почему – он понятия не имел.

– Ты чего? – подняла на него удивлённые глаза жена.

– Эта женщина покончила с собой, точно вам говорю! – затараторила в микрофон какая-то тётка в меховом жилете. – Полчаса тут по дорожке ходила, ходила! Как трамвай приближающийся увидит, так бледнеет вся и через пути перебегает! Прямо перед трамваем! Да вы вот у людей поспрашайте, они вам расскажут, что водитель нисколечки не виноват! Она специально под колёса бросилась, а перед этим тренировалась ещё! Я тут в киоске недалеко торгую, так мы с напарницей даже в милицию звонить хотели, да не успели, всё-таки зацепило её…

Косоротов вышел в коридор и одел дублёнку.

– Ты куда? – выскочила за ним жена, на ходу вытирая жирные губы салфеткой.

– Пойду, прогуляюсь.

Никогда так не ныло под ложечкой.

Никогда жена не казалась такой толстой и глупой.

Оно так и не дождалось своего тюнинга, его «баклажановое» счастье.

Вот уж не думал Владлен Петрович, что самоубийство какой-то чокнутой мамаши так выбьет его из колеи!

Вот уж не думал…

Ведь в этом мире выживает сильнейший.

«Прогулка» закончилась тем, что он взял в гараже машину, разогнался и со всей дури влупился в кирпичную стену. Нет, не так, чтобы самому пострадать, но пятнадцатой модели несладко пришлось: оптика, бампер, капот – всмятку. Он так и не понял, что на него нашло – то ли с управлением он не справился, то ли специально он это сделал, – не понял! Но когда Косоротов вышел и осмотрел разбитую машину, под ложечкой перестало ныть, а чувство, которое он не смел даже про себя называть «виной» как-то заглохло. Почему-то вид разбитой машины успокоил его. Он бросил ключи на капот и пошёл, куда глаза глядят.

Между гаражными рядами задувал злой зимний ветер, и было трудно идти по обледенелой колее.

«Возьмите мою девочку, Олечку, возьмите, возьмите, она умненькая, она отличница, у неё всё-всё получится!»

Не будь у неё этого возмутительно дорогого кольца на пальце, он попросил бы тысяч десять, не больше, а то и пять.

И с чего он вообще взял, что имеет к её самоубийству какое-то отношение? Напилась баба, или в любовных передрягах запуталась, вот и…

Только ездить на «Жигулях» он всё равно не сможет, и продать не сможет, несмотря не то, что считает себя злым, напористым и не обременённым дурацкими принципами.

Её хоронили в метель.

Мёрзлая земля гулко стучала по крышке красного гроба.

Косоротов стоял в стороне от группки заплаканных тётушек и курил одну сигарету за другой. Он бросил курить лет пятнадцать назад, но сегодня без сигарет не смог обойтись.

«И зачем я сюда припёрся?» – в сотый раз задал он себе вопрос и в сотый раз не нашёл на него ответ.

Владлен Петрович глазами поискал Олечку. Она стояла рядом с какой-то женщиной, обнимавшей её за плечи, и почему-то смотрела на небо – такое же белое, как и сугробы. Олечка не плакала, а как будто что-то выискивала глазами в белом безграничном, бездонном пространстве.

Наверное, кто-то сказал ей, что мама теперь на небе, догадался Владлен Петрович.

«Самоубийство – грех, – подумалось вдруг ему. – Страшный грех! Ведь не зря самоубийц раньше хоронили за воротами кладбищ!»

Он прислушался к себе – стало ли ему легче, от того, что мамаша Олечки страшная грешница?

Вроде не стало.

На могиле поставили деревянный крест, к нему прислонили пластмассовый дешёвый венок. Тётушки, плотной стайкой окружив Олечку, повели её к автобусу.

Только одна тётка осталась стоять – та, которая обнимала девочку у могилы.

Отбросив сигарету, Косоротов подошёл к ней и молча положил на рыжеватый холмик шесть красных роз, которые всё это время держал за пазухой.

– Это взятка её сгубила! – вдруг всхлипнула женщина.

Косоротов вздрогнул, словно его ударили по лицу.

– К-какая взятка? – еле ворочая языком, зачем-то переспросил он.

– Как Олечка заболела, у Анны Андреевны тоже болезнь началась – депрессия. Но она боролась, лечилась, понимала, что ребёнок целиком от неё зависит. Она справилась и со своей болезнью, и с Олечкиной, квартиру продала, угол снимала, но справилась! А тут пришла как-то вся в слезах, говорит – кольцо надо продать, а то Олечке в школу далеко ездить придётся. Она слабенькая, ей на остановках зимой стоять нельзя, а на домашнее обучение у Анны Андреевны денег не хватит. Я ей говорю: иди в прокуратуру жалуйся, а она – не возьмут у меня одной заявление, нужно чтобы все родители под ним подписались. А кто ж подпишется? Все боятся, везде круговая порука… Сдала она кольцо в какой-то ювелирный магазин за полцены, Олечку в школу устроила, а сама как не своя стала. Таблетки свои пила, но не помогало. Пришла ко мне как-то, не в психушку же мне, говорит, ложиться! В ребёнка пальцем тыкать будут, что мать сумасшедшая. В общем, не пошла она к докторам, да и денег у неё уже не было. А то кольцо ей сильно дорого было, она даже когда дочку от лейкемии спасала, не продала его. Всё говорила: единственное, что сможет девчонке в наследство оставить – это кольцо. Я точно не знаю, откуда оно у неё, я ведь соседка просто, не подружка даже, но вроде бы отец Олечкин это кольцо ей подарил. Вот беда так беда!.. Анна Андреевна как кольцо продала, ходила мрачнее тучи и обмолвилась как-то, что дочке, наверное, в интернате лучше будет, чем с ней. Ох, не уберегли мы Анну Андреевну…

– А отец-то где? – спросил Косоротов, закуривая.

– Да шут его знает, – пожала плечами тётка и медленно пошла к воротам.

Косоротов тоже пошёл, но не за ней, а в другую сторону, – туда, где в ограждении были отогнуты два прута, и на остановку можно было попасть по короткой дороге.

– Эй, а вы кто Анне-то будете? – крикнула вдруг ему тётка вдогонку.

Владлен Петрович не выдержал и побежал к спасительной дырке, высоко задирая ноги и увязая в глубоком снегу.