Читать книгу "Соня, уйди! Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины"

Знаете, как это называется? Деспотическая любовь. Отдай мне себя всего, до капли, до последней клеточки, до последней извилины твоего головного мозга! Отдай мне свою молодость! Отдай мне всего себя, как я всю себя тебе отдала! А если это невозможно, я буду страдать, страдать, страдать!

Все начало Дневника – это выражение страдания, причем страдания от невероятной любви, но, простите, какой-то ненормальной любви. «Я бы его задушила от любви!» «Если б я могла его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием!» Это я и называю деспотической любовью. И она – невыносима для мужчин такого психотипа, как Толстой. Толстой никогда никому не позволял до конца вмешиваться в его внутренний мир. Толстой не выносил вмешательства в свой мозг. Когда в середине 60-х годов он упал с лошади и сильно вывихнул правую руку, в Москве ему делали операцию под наркозом. На него не подействовали ни первая, ни вторая дозы эфира. Когда ему дали третью, он «отключился» так, что врачи испугались, не умер ли он.

При всем моем уважении и восхищении перед Софьей Андреевной как женой, матерью, хозяйкой, помощницей я понимаю, что не только он своим ранним дневником заложил мину в их семейную жизнь. Она тоже изрядно постаралась. Мне иногда кажется, что Софья Андреевна парадоксальным образом соединяла в себе двух противоположных героинь русской литературы: «душечку» Чехова и Настасью Филипповну Достоевского. Если помните, героиня рассказа Чехова «Душечка» была способна полностью подчиняться мужчине, принимая его интересы как свои. Настасья Филипповна в «Идиоте», напротив, категорически не способна подчиняться, и от этого страдает сама и заставляет страдать мужчин.

Нет?

К.Б./ Ух как вас задели слова Софьи Андреевны! Как вы яростно стали защищать мужскую свободу и право на личное пространство! Какая в вас проснулась мужская солидарность! Начали с того, какую потрясающую хозяйку привез Лев Николаевич, а кончили «деспотической любовью» и сравнением Сони с роковой женщиной.

Я думаю, в какой-то мере вы правы, но вы поддаетесь на уловки самой Софьи Андреевны и преувеличиваете некоторые черты ее характера. Вы сейчас создаете скорее карикатуру, чем живой образ. Давайте, как говорится, «сбросим маски».

Интереснейшая вещь – женский дневник. В нем женщина может быть и актрисой, и художником, и поэтом, и хозяйкой, и роковой женщиной, и жертвой… Вы заметили, как она выражается в самом начале: «пишу от того, что страдаю», «старая привычка». Это – специфика любого классического женского дневника – он чаще всего пишется от страдания. Женщина, если счастлива, – скорее поет или играет, чем пишет дневник.

Но отчего женщина может страдать? 1) скучно, нет дела, все неинтересно; 2) хочется любви, признаний, романтики; 3) устала от рутинной работы; 4) никто не похвалил за день, чувствую себя ничтожеством; 5) дождь за окном, грустно; 6) мечтала, как оно будет, а не исполнилось; 7) ревность ко всему: друзьям, другим женщинам, работе; 8) не с кем поговорить о девичьем; 9) внутренняя потребность пострадать из-за чего угодно; 10) не сделала за день ничего существенного.

И это, поверьте, далеко не полный список. Такие женщины создания: если не видят, как мир преображается от их присутствия в нем, они страдают. Если видят, что они оставили красивый след в этом дне – они счастливы.

Конечно, у Софьи Андреевны в характере была, наряду с нежностью и покорностью, врожденная властность. Такой дикий коктейль! Ее то в одну сторону заносило, то в другую, и, не умея найти баланс, она мучила этим и себя, и мужа. Но она не предполагала, что это будет вызывать бури в нем самом. У нее было одно, по сути, желание, как сейчас модно это называть, – чтобы «взяли на ручки». То есть успокоили, посмотрели бы на вещи ее глазами и приняли бы хоть на один час, хоть только на словах – ее заботы на себя. Она использовала все доступные ей методы. В том числе ту якобы несправедливость, что она отдает ему всю жизнь, кроме детства, а у него была длинная жизнь без нее. И главное – молодость без нее. Обидно…

Я бы отметила и другое в характере Софьи Андреевны – иногда отсутствие чуткости. Она была женщиной, абсолютно настроенной на мужчину, вот каждую минутку готова была подстелить ему перинку, угадать его желание выпить кофе, следила за мельчайшим изменением в его здоровье. Она была стопроцентной евангелической Марфой. И как и Марфе, ей иногда не хватало чуткости понять, в какой момент надо поставить «на паузу» бытовое и посмотреть вглубь себя. В какой момент надо оставить мужа с самим собой, не придумывая его мысли о ней за него самого, и пойти заняться чем-то для своей души. Увлечься этим, и даже не заметить, как он вернулся и уже целует ей ручки, соскучившись.

Ревность

П.Б./ Говоря о первых месяцах жизни Сони в Ясной Поляне, мы не можем миновать одного эпизода, который потряс ее до глубины души. Это появление в доме Аксиньи Базыкиной. Бабы пришли мыть дощатые полы в барском доме, и вот Соня узнает, что одна из них – та самая Аксинья, в которую ее муж был влюблен и которая родила ему внебрачного сына.

У меня так и упало сердце. Я вспомнила прочитанный дневник Льва Николаевича, где он описывает свою последнюю связь с этой женщиной. Он, по-видимому, любил ее по-своему, то есть она была ему приятна как любовница, и это продолжалось с перерывами более 2-х лет. Мысль, что я теперь наследница этой Аксиньи, что ей отдавались, как теперь мне, интимные ласки Льва Николаевича, меня вдруг поразила таким ужасом и отчаянием, что я много лет после не могла успокоиться. Я плакала тогда ужасно: эта красивая, черноволосая, черноглазая бойкая баба, с черными косичками на висках, с отодвинутым от лба красным платком, над наглым, вызывающим лицом, так резко запечатлелась в моем мозгу, что и поныне я помню ее. Кроме того, меня больно кольнула неделикатность моего мужа – допустить ее, полунагую, мыть у меня в доме полы. Это был первый надрез в моей любви к Льву Николаевичу. И впоследствии, в дни моей злобы, я возвращалась к этому эпизоду и никогда не простила и не забыла его.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Здесь я не понимаю Толстого. Почему он не отправил Аксинью с мужем и внебрачным ребенком на какой-нибудь отдаленный хутор, дав им деньги на обзаведение собственного хозяйства? Это был бы, конечно, не слишком красивый, такой «барский» поступок, но это было бы куда разумнее, чем оставлять Аксинью с ребенком в Ясной Поляне. Допустим, до свадьбы он этого сделать не успел, потому что все происходило наспех, отъезд в Ясную состоялся сразу после венчания. Но потом-то? И кому из домашних пришла в голову «светлая мысль» позвать Аксинью мыть полы? И почему Толстой не предотвратил этого?

Тут я соглашусь с мемуарами Софьи Андреевны, в которых она пишет: «Вообще, во всем, было заметно, что Лев Николаевич не умел обращаться с женщинами».

И это – чистая правда!

С другой стороны, это могло бы как раз утешить. Ну, такой неловкий, недотепистый по женской части оказался у нее муж. Не было у него опыта «правильного» общения с женщиной. Надо его воспитывать, развивать… А у нее это перерастает в жгучую обиду и искусственно подогреваемую в себе ревность. Будем говорить прямо: Софья Андреевна Толстая была чрезвычайно ревнивой женщиной. Лев Николаевич был тоже ревнив. Я иногда грешным делом думаю, что и яснополянскую школу он на время закрыл, чтобы в усадьбе не маячили молодые учителя из студентов. К одному из них, немцу, он, кстати, ревновал свою жену, над чем она даже смеялась.

Но ревность Софьи Андреевны порой принимала какие-то уж совсем крайние формы. Не буду цитировать это место из ее мемуаров. Скажу коротко: она признается в том, что иногда переодевалась крестьянкой, пряталась в кустах и таким образом провоцировала своего мужа. Она сама об этом пишет, понимая, что это было безумие. И еще она пишет, что всегда знала: Лев Николаевич никогда не изменял ей, потому что благородное отношение к женщинам в породе Толстых.

И это тоже – чистая правда.

Тяжелая история. И обойти ее нельзя, и комментировать трудно. У вас есть какие-то комментарии?

Кого больше «штормило»?

К.Б./ Комментировать такие истории, действительно, трудно. В этом я с вами соглашусь, и, пожалуй, ничего не прибавлю, кроме одного. Вам не кажется, что Софья Андреевна вообще была женщиной «крайнего поведения»? Ей бы и хотелось в чем-то притормозить, да получалось не всегда.

П.Б./ Вы хотите сказать, что она была человеком крайностей? Это интересное замечание, учитывая то, что человеком крайностей вообще-то принято считать Толстого, а не Софью Андреевну. Шаблон в восприятии этой семьи такой: его бросает из стороны в сторону, его как бы постоянно «штормит», он, как царь Салтан, постоянно «чудесит», а бедная жена не успевает следить за его кульбитами и страдает. И все это сводится к той же банальной фразе: «Трудно жить с гением». А с бездарностью легко?

Да, я с вами согласен. Рассматривая внимательно эти два противоречивых характера – Толстого и Софьи Андреевны, я затрудняюсь сказать, кто из них был более «штормящей» личностью. Толстой, при всех его кульбитах, был человеком, который в основу всего ставил Разум. В этом плане он был прямым наследником века Просвещения, как и его дед, Николай Сергеевич Волконский, блистательно изображенный в «Войне и мире» в образе старого Болконского. Все иррациональное Толстого скорее отвращало. Отсюда его болезненное отношение к половой связи и похоти, которую невозможно контролировать разумом. Если бы Соня была постарше и если бы она – сейчас скажу смешную вещь – не была бы девушкой, она бы иначе прочитала его ранний дневник. Это на самом деле дневник монаха, который почему-то живет не в монастыре, а в миру.

Давайте не будем на это закрывать глаза: в XIX веке хватало распутства и в народной среде, и в дворянской, и в разночинской. В публичные дома ходили гимназисты. Барчукам подкладывали дворовых девушек в постель с четырнадцатилетнего возраста. Это считалось «полезным для здоровья», а главное – более безопасным с точки зрения возможных венерических заболеваний.

Дневник Толстого, который он начинает писать в Казани в 1847 году восемнадцатилетним юношей, открывается словами о том, что он болен гаонореей и находится в университетской клинике. Болезнь он получил в публичном доме, а в публичный дом его привели старшие братья. Но первый же его визит к проститутке закончился его истерикой со слезами. Если внимательно читать ранний дневник Толстого, то видно, как он реально страдает от своих «грехов». Как ему невыносимо гадко об этом думать.

Это я к тому, что, когда Софья Андреевна писала свои воспоминания, она уже должна была бы это понять, совсем другими глазами взглянуть на молодость Толстого, с которым уже прожила к тому времени сорок с лишним лет, и он ни разу не дал ей повода усомниться в своей исключительной чистоте в этих вопросах. С другой стороны, она к тому времени уже знала историю замужества сестры Толстого – Марии Николаевны Толстой.

Ее муж, Валериан Петрович Толстой, был троюродным братом Льва Николаевича и его сестры Маши. Он был на 17 лет старше Маши; выходя замуж, она была семнадцатилетней девушкой. Она любила своего мужа очень сильно, может, еще и потому, что была некрасива, пошла в мать. Она родила ему пятерых детей и не видела ничего, что происходит в их имении Покровское под Чернью (не путать с подмосковным Покровским, где была дача Берс). А происходило там вот что. Валериан не пропускал ни одной доступной женщины, не разорвал отношения с крепостной крестьянкой, от которой у него были дети, и продолжал с ней сожительствовать. Т. А. Кузминская писала о нем: «Муж Марии Николаевны был невозможен. Он изменял ей даже с домашними кормилицами, горничными и пр. На чердаке в Покровском найдены были скелетца, один-два новорожденных». У вас не стынет кровь в жилах? В итоге Мария все-таки сказала ему: «Я не хочу быть старшей султаншей в вашем гареме» – и ушла от него. Но развода он ей не давал. Они жили раздельно почти 20 лет, оставаясь супругами.

И вот сравнив этих двух Толстых – своего мужа и Валериана, Софья Андреевна могла бы как-то иначе посмотреть на «грехи» Льва Николаевича, на Аксинью и на их внебрачного сына. Другими глазами перечитать его ранний дневник. Она его и перечитала в позднем возрасте. И что? Опять чудовищный взрыв обиды, ревности! Я клянусь вам: за сорок восемь лет их семейной жизни он ей ни разу не изменил. Самое смешное, что в это почему-то никто не верит. Даже филологи, доктора наук, когда я им это говорю, смеются: «Да ладно! Не гони! Конечно, изменял!» Не изменял. Жизнь семьи Толстых была слишком прозрачна. Она описана в дневниках и мемуарах не только самого Толстого и его жены, но и их детей, Татьяны Кузминской, друзей семьи, яснополянских крестьян и других свидетелей. Нигде нет ни одного намека на измену с его или с ее стороны. В этом вопросе давно нужно поставить точку и не заниматься бессмысленными и вредными домыслами.

И вот бы ей написать в своих мемуарах: «Господи, какая я была глупая тогда! Как я не понимала, какой редкий мужчина мне достался!» Ничего подобного. Обида, ревность и опять страдания!

Я сейчас скажу нечто, крайне обидное для женщин, но я должен это сказать. Вот мы акцентируем внимание на том, что Софья Андреевна родила 13 детей, а беременной была 15 раз. Да, в моей мужской голове это не укладывается, в моих глазах она – просто мать-героиня. Но! Ее муж в этом плане, конечно, не герой, смешно и говорить. Однако есть и другое обстоятельство. Она постоянно беременная. Он биологически сильный мужчина и очень страстный, кстати. Вокруг, прямо скажем, доступные крестьянки. Не изменял.

Да, они оба были людьми крайностей. Он – в мировоззренческом плане, она – в женском поведении. В ней просто кипели иррациональные эмоции, с которыми она была не в силах справиться. Я верю, что она действительно страдала. Но причиной этих страданий был не только и, может быть, не столько сам Толстой, сколько особенности ее психики. И я подозреваю, да просто уверен, что Толстой, когда шел с ней под венец, к этому не был готов, как она не была готова к его будущему «духовному перевороту».

Но не то удивительно, что вдруг сошлись вместе такие две сильные и противоречивые личности. Удивительно, что они прожили вместе 48 лет. Я ответил на ваш вопрос?

К.Б./ Да, если честно, вы даже превысили мои ожидания относительно вашего ответа. Я только хотела бы кое на чем сделать акцент. То, что вы написали в своем рассказе о Валериане Толстом, думаю, заставит содрогнуться любую женщину, вне зависимости от эпохи, в которую она живет. Что-то, вечно тянущееся к моногамии и чистоте, есть в каждой девушке, даже той, которая равнодушна или сама близка к разврату. Отношение Толстого к половым отношениям и блуду как монаха лично меня просто умиляет. Может, это действительно было трудно постичь Софье Андреевне? То есть она, допустим, не совсем поняла, что его ранние дневники – это не попытка зафиксировать наслаждение и вспоминать о нем, а такой инструмент самобичевания. Если она воспринимала его ранние похождения как то, что на всю жизнь для него остается предметом приятных воспоминаний, то она и ждала продолжения? Воспринимала его как «самца», который вот-вот, но точно должен сорваться на какой-нибудь деревенской бабе или, не дай бог, изменить ей с кем-то из их круга. Не столь страшно само ужасное, как ожидание этого ужасного.

П.Б./ Закон Эдгара По. Страшно не то, что происходит, а то, что может произойти. Страшен не сам страх, а ожидание страха.

К.Б./ Подсознательно она его поставила в один ряд с типичным мужчиной того времени и ждала подвоха. В этом, как мне кажется, истоки ее ревности. Изменить изначальные координаты в ее мнении о нем было с годами намного сложнее.

Неимоверное счастье

П.Б./ Но мы с вами тоже впадаем в крайность. Все-таки не «страдальческий» элемент был главным в жизни этой семьи в первые пятнадцать лет. Толстой в дневнике пишет об этом, как о «неимоверном счастье». «Не может быть, чтобы это все кончилось только жизнью», – восклицает он.

Соня оказалась прекрасной хозяйкой, замечательной матерью и очень послушной на первых порах и заботливой женой. Может быть, даже слишком поглощенной интересами своего супруга. Она навела порядок в Ясной Поляне, превратив дом и место вокруг него в красивое и уютное «гнездышко». Вместо лопухов теперь росли цветы, которые она очень любила выращивать. С головы повара в суп больше не падали, извините, вши. Из Москвы родители прислали приданое в виде фарфоровой посуды, тонкого постельного белья и т. п. Словом, холостяцкое логово превратилось в комфортный жилой дом.

У Толстого есть ранняя повесть, которую я очень люблю, – «Утро помещика». И там он описывает свой идеал молодой жены, который, по-видимому, искал в Соне.

Я и жена, которую я люблю так, как никто никогда никого не любил на свете, мы всегда живем среди этой спокойной, поэтической деревенской природы, с детьми, может быть, с старухой теткой; у нас есть наша взаимная любовь, любовь к детям, и мы оба знаем, что наше назначение – добро. Мы помогаем друг другу идти к этой цели. Я делаю общие распоряжения, даю общие, справедливые пособия, завожу фермы, сберегательные кассы, мастерские; а она, с своей хорошенькой головкой, в простом белом платье, поднимая его над стройной ножкой, идет по грязи в крестьянскую школу, в лазарет, к несчастному мужику, по справедливости не заслуживающему помощи, и везде утешает, помогает… Дети, старики, бабы обожают ее и смотрят на нее, как на какого-то ангела, как на провидение. Потом она возвращается и скрывает от меня, что ходила к несчастному мужику и дала ему денег, но я все знаю, и крепко обнимаю ее, и крепко и нежно целую ее прелестные глаза, стыдливо краснеющие щеки и улыбающиеся румяные губы.

Это невозможно читать без улыбки! То есть он всерьез мечтал вот о таком ангеле? Она и к крестьянам идет, и лечит их, и всюду помогает, и утешает. Но скрывает это от мужа, потому что она же ангел, а ангелы не хвастаются тем, что они ангелы. В то же время этот ангел должен быть… сексуален, с «хорошенькой головкой», со «стройной ножкой», которая видна из-под простого белого платья.

Самое удивительное, что Соня в первые годы и воплотила в себе этот образ. Она и притягательная как женщина, и добродетельная. Она и правда лечила крестьянок, специально выучившись для этого по врачебному учебнику. Она, чтобы угодить супругу, носила самые простые платья, а между тем у Сони была любовь к хорошим нарядам, и это осталось в ней на всю жизнь.

Она не только занималась домом, но и многосложным яснополянским хозяйством во время отъездов мужа.

Вот ее письмо в Москву, где он лечил свою руку, 5 декабря 1864 года:

Сейчас пришла домой, целое утро ходила по хозяйству. Вот тебе подробный отчет. Сначала отправилась я к овцам. Там все хорошо очень, все по местам: молодые, старые, бараны, валухи (кастрированные бараны. – П. Б.), все это по особенным загородкам. У молодых нашла только я две старые овцы; немец (скотник в Ясной Поляне. – П. Б.) говорил, что они были плохи, и он хотел их поправить. Корм был, чисто там очень. Видела твоего рамбульетовского барана (французская порода тонкорунных овец. – П. Б.); он чудо как хорош, сыт, и шерсть прекрасная. Я немцу говорила, чтоб он старался, он уверял, что очень старается и, кажется, действительно, хорошо. Английские свинки у него очень сыты и хороши, я их даже сама руками пробовала. Затем я отправилась к Анне Петровне (скотнице. – П. Б.). Ну, тут очень плохо. Телята, особенно три бычка, так худы, что все ребра видны. Бычки, которых надо было поить одним молоком, щипят сено, которое разбросано и топчется под ногами. Я ей сделала серьезный выговор; она была очень сконфужена и даже разговаривала не так хорошо. Бычков молочных я велела привязать, чтоб они не допускались до сена, велела лучше поить, подобрать сено. Но я думаю, что бычки уже испорчены и мясо их не будет так бело и хорошо. Затем я отправилась к свиньям. По-моему, свиньи очень сыты – жирны, но корма у них тоже я не нашла…

Лёвочка сейчас приходил садовник и велел тебе написать, чтоб ты купил семян:

Дыни ананасной большой.

Дыни черноморской большой.

Дыни бухарской.

Огурцов ¼ ф., полуголландских.

Спасибо тебе за брамапутров (особая порода кур. – П. Б.), я им очень рада. Боюсь только, что бабка моя их поморит. Я думаю взять их в кухню. Они скорее занесутся и будут сытее.

Бывшей городской девушке вникать в такие тонкости сельского хозяйства! Честно говоря, не думаю, что это ее страшно увлекало. В воспоминаниях она пишет, что от запаха навоза ей становилось дурно, особенно – во время беременности, а к тому времени она уже родила двоих детей – Сергея и Таню. Софья Андреевна любила разводить цветы, была страстной огородницей, особенно почему-то по части выращивания огурцов, семена которых она каждый год закупала чуть ли не килограммами, но не большой любительницей свиней и баранов. Все это она делает, чтобы угодить мужу, показать: «Вот какая я у тебя хозяйка! Все умею, все могу, во всем разбираюсь!»

Да, она была прекрасной хозяйкой. Это, кстати, отмечал друг их семьи поэт Афанасий Фет, который был платонически влюблен в жену Толстого (сам он в свое время женился по расчету на дочери богатого чаеторговца Боткина и не очень-то любил свою жену). Фет забавно описывает, как беременная Соня с огромной связкой тяжелых ключей на круглом от беременности животе носится по усадьбе. Я даже иногда думаю: вот был бы идеальный брак! Он – полунемец по матери, она – полунемка по отцу. Он – гениальный поэт, что отвечало бы ее сентиментальным запросам. И в то же время прагматичный помещик, такой строгий, безупречный «хозяин». Но это, конечно, из области фантазий.

Главное, что обижало Соню в ее муже, это его нечуткость к ее заботам и усердию. Она много пишет об этом в своих мемуарах. Не похвалил, не оценил, не сказал ласкового слова. Слишком суров.

Скажите, это действительно так важно женщине, чтобы муж пять раз на дню говорил: «Какая ты славная!»; «Как замечательно ты это устроила!»; «Я в восторге от тебя!»; «Что бы я без тебя делал!»? Но Толстой не был к этому приучен, это правда. Нежности и такой показной сентиментальности не было в его характере. Он был на самом деле сам крайне сентиментален, часто плакал, но в то же время некоторая суровость была присуща ему.

К.Б./ Вот удивительное дело! Ведь в письмах в тот же период Толстой невероятно нежен. Он пишет молодой жене из Москвы, где оперировали его больную руку:

Как я тебя люблю и как целую. Все будет хорошо, и нет для нас несчастья, коли ты меня будешь любить, как я тебя люблю.

(4 декабря 1864 года)

Какая женщина не растает от таких слов?! Но ведь мы знаем, такие слова люди говорят друг другу преимущественно в разлуке. В ежедневном быту, бок о бок, часто ли женщина услышит от мужчины: «Спасибо, дорогая, эта рубашка выглажена превосходно!»; «Какой вкусный обед!»; «Ты такая умная у меня!»?

Женщине не нужны бесконечные признания в любви и поцелуи. День-два это было бы приятно, а потом становится скучно. Но получать ежедневную порцию поддержки и уверений, что чувства, независимо от настроения и обстоятельств, неизменны – это очень важно! Это фундамент женской уверенности в себе. Это тот необходимый уголь, который стоит подбрасывать в семейный очаг. Именно в этом большой источник женской силы на все дела и заботы. Целый мир может сказать: «Сонечка, ты умница! Продолжай! У тебя отлично получается», но Лев Николаевич хмур, и у Сони нет сил ни жить, ни любить, ни заботиться о детях. Вот я лично очень люблю эту цитату из воспоминаний Софьи Андреевны, которая хорошо описывает процесс развития такого состояния. Про себя я окрестила его: «путь загнанной эмоции».

Странно, что он даже не поощрял меня никогда ни в чем, не похвалил нигде ни за что. В молодости это вызывало во мне убеждение, что я такое ничтожное, неумелое, глупое создание, что я все делаю дурно. С годами это огорчало меня, к старости же я осудила мужа за это отношение.

(С. А. Толстая. «Моя жизнь»)

Та-дам! Видите теперь, Павел, как опасно для мужчины может быть простое неумение выразить похвалу? А вот вам от меня вопрос на засыпку. В Дневниках за 1867 год Софья Андреевна пишет: «Сознание служения гению и великому человеку давало мне силы на все». Как вы оцените эту запись? Достаточно ли было Софье Андреевне одного «сознания служения»?

Она – сама

П.Б./ Как принято говорить в интервью: «Спасибо за хороший вопрос». Да, это очень правильный вопрос. Больше того, это главный вопрос, который меня интересует в связи с Софьей Андреевной. Я ведь не «софьевед», я – биограф Толстого. Я потому и отказывался писать ее биографию, что считаю: это не моего ума дело, это задача – женщины-биографа.

Но если хотите знать мое мнение о Софье Андреевне, то я его отчасти высказал в начале нашего разговора. Для меня самое удивительное, что эта женщина смогла написать свою биографию на полях жизни великого человека. Сейчас я бы даже поправил: не на полях, а буквально в тексте его биографии, да так, что эти два текста не разорвать, это – один цельный текст. Забегая вперед скажу: даже после «духовного переворота», когда Толстой отшатнулся от семьи, а семья – от него, когда в его жизни появился «милый друг» Владимир Чертков, который полностью разделял его взгляды и стал его неоценимым помощником, Софья Андреевна не уступила ему ни пяди земли на своем поле. Она продолжала оставаться главным человеком в жизни Толстого. Она с ним спорила, она с ним конфликтовала, она, в конце концов, вступила в войну с Чертковым, но она осталась главной фигурой возле Толстого.

При этом я не могу не признать, что, да, основной своей целью она ставила служение гению. И ей это удалось. Как бы Толстой ни страдал от непонимания ею его новых духовных взглядов, он не мог без нее обойтись. Так она устроила его жизнь. Каждое утро, проснувшись, он реально нуждался в ее помощи и поддержке. Чтобы миндальный кофе с калачом уже ждали его в определенном месте. Чтобы на завтрак, обед и ужин ему подали что-то вегетарианское. Чтобы в болезни ему была оказана помощь и вызван нужный врач. И так далее, и так далее.

В фильме «История одного назначения» Авдотьи Смирновой, сценарий к которому я писал вместе с Анной Пармас, показан эпизод из жизни еще не старого Толстого. Однажды ночью он заблудился на лестнице собственного дома в Ясной Поляне, потому что у него погасла свеча. Он вдруг страшно испугался. Что он закричал? «Люди! Люди!» «Эй, кто-нибудь!» Ничего подобного. Толстой закричал: «Соня! Соня!» И этот эпизод мне больше говорит о неразрывности этих двух людей, чем что бы то ни было.

Но, служа гению, она сумела сохранить и свою личность. Этого не смогли сделать «толстовцы», которые растворялись в его личности, в его величии. А ей, которая жила с ним бок о бок почти пятьдесят лет, это удалось.

Собственно, это и есть главная тема нашего разговора. Как ей это удалось? Как из милой, невинной Сонечки Берс получилась такая сильная женщина, которая определенно влияла на Толстого и без которой его сегодня невозможно представить?

К.Б./ Павел, но она ведь этого и хотела! Выходя замуж за Льва Толстого, величину которого она уже тогда сознавала, она именно этого и хотела: быть ЖЕНОЙ гения, стать важным органом в его организме, как второе сердце. Она выполнила очень большую, тяжелую работу для того, чтобы достичь этой цели. Софья Андреевна делала эту работу ежедневно, с первого дня замужества до последнего дня своей собственной жизни. Это ее главный подвиг. Какой бы вопрос перед ней ни вставал, сколько бы страданий внутри ни копилось, как бы ей ни хотелось «встать и уйти», она помнила о главном: он – гений, а она – его жена. Эта потрясающая преданность и сделала из Сонечки Берс – Софью Андреевну Толстую.

«Война и мир»

П.Б./ Один из очень важных моментов жизни Софьи Андреевны в 60-е годы была ее помощь Льву Николаевичу в создании «Войны и мира». И хотя я раньше с некоторой иронией говорил о том, что она якобы то ли 7, то ли 13 раз переписала этот роман от руки (это, конечно, миф!), но нельзя не признать, что ее помощь в этой его грандиозной работе была неоценимой.

Дело в том, что у Толстого был ужасный почерк, который он и сам порой не разбирал. А еще: он был очень строгий редактор собственных сочинений. Во время работы над ними он их бесконечно правил. Ему присылали уже гранки из журналов, издательств, он их опять правил. Бывали случаи, когда он телеграммой мог затребовать текст из набора обратно, чтобы исправить одно-единственное слово. А уж что говорить о черновиках! Там было черкано-перечеркано, вставки делались между строк и на полях. И вот ночами Соня переписывала те места рукописи, в которых была очень большая правка. А он на следующий день читал этот «чистовик» и мог опять начать его править. Таким образом она частично действительно переписывала «Войну и мир» и «Анну Каренину» по несколько раз. Но – частями. Многие сцены удавались Толстому сразу и в переписывании не нуждались.

Тем не менее это была героическая работа: разобрать почерк мужа, все его правки внести в «чистовик» и т. д. Но главное – она относилась к этой работе не механически, как обычная переписчица. Она сама горела «Войной и миром», ей страшно нравился этот роман, его герои и героини, она внутри себя проживала их жизни в не меньшей степени, чем сам автор. Уверен, что в эти моменты Толстой не раз говорил себе: «Эге! Это я удачно женился!» Жаль, что вслух он это Сонечке говорил не часто.

Нельзя без какой-то доброй улыбки читать ее письмо к нему в Москву 25 ноября 1864 года:

Как хорошо все, что ты мне оставил списывать. Как мне нравится вся княжна Марья! Так ее и видишь. И такой славный, симпатичный характер. Я тебе всё буду критиковать. Князь Андрей, по-моему, все еще не ясен. Не знаешь, что он за человек. Если он умен, то как же он не понимает и не может растолковать себе свои отношения с женой. Старый князь очень тоже хорош. Но мне первый, которым ты был недоволен, нравился больше. Я уж из того составила себе в голове идеал, который не подходит к теперешнему князю. Сцена отъезда князя Андрея – очень хорошо, и с образом княжны Марьи – отлично. Мне было такое удовольствие это списывать.

И еще письмо от 12 ноября 1866 года:

А нравственно меня с некоторого времени очень поднимает твой роман. Как только сяду переписывать, унесусь в какой-то поэтический мир, и даже мне покажется, что это не роман твой так хорош (конечно, инстинктивно покажется), а я так умна. Пожалуйста, ты не смейся надо мной, а у меня очень голова болит, и я не могу даже от этого врать. Только я, ей Богу, ничего не лгу, так стараюсь обо всем точно выражаться.

Прелесть какая, да? Сколько в этих письмах в хорошем смысле «женского» восприятия романа! Она не может воспринимать его героев как нечто воображаемое, абстрактное. Она прямо переносит их поведение на свою семейную жизнь с Львом Николаевичем. Ну как же князь Андрей не может разобраться в своих отношениях с молодой женой? Ежели он думает, что так умен… А вот я сейчас ему все объясню!