Текст книги "Леонид Андреев: Герцог Лоренцо"

Купер и Молешотт

И все-таки главной его страстью были книги. Читать он начал рано, с шестилетнего возраста, и, как только это стало возможным, записался в городскую библиотеку. По словам его брата Андрея, книги выбирал такие, которые отвечали двум условиям: “если у них было пылкое название и если цена книги не была меньше рубля. Тонких книжонок терпеть не мог. Часто, увлеченный необычайной ценою книги, он выписывал какие-то научные труды, непосильные и взрослому”.

Вероятно, именно так в раннем возрасте он прочитал популярную в России книгу голландского физиолога и представителя “вульгарного материализма” Якоба Молешотта “Учение о пище”. Молешотт напрямую связывал социальную, умственную и даже духовную деятельность человека с той пищей, которую он принимает, по принципу “мы то, что едим”, известному еще с античных времен. Но Молешотта явно заносило, когда “учением о пище” он объяснял особенности национального характера.

“Овощи, – утверждал Молешотт, – будучи употребляемы в пищу одни, весьма недостаточно вознаграждают вещества, израсходованные кровью, чем и объясняется недостаточное питание тканей при исключительном употреблении растительной пищи. От такого рода пищи не только обессиливают мускулы, но терпит и мозг, получая скудное вознаграждение. Этим объясняется нерешительность и малодушие индусов и других тропических народов, питающихся исключительно одними овощами”[8]8
  Книга Молешотта, переведенная и изданная в России в 1863 г., считалась очень революционной. Выдержав несколько изданий, она была запрещена к распространению вместе с сочинениями других философов-материалистов после покушения Дмитрия Каракозова на Александра II в апреле 1866 г. “Фогт, Дарвин, Молешотт, Бокль – соучастники каракозовского дела. Их сочинения велено отобрать у книгопродавцев. Вот до какой тупости довели нас духовные министры и бездушные крикуны казенных журналов”, – писал Герцен.


[Закрыть].

Но главное направление его интересов в это время – приключенческая и фантастическая литература. Джеймс Фенимор Купер, Майн Рид, Жюль Верн… Эти книги он читал не просто так. В манере его чтения также отразились театральные наклонности мальчика, тоже привитые его матерью, заядлой орловской театралкой, не пропускавшей ни одной премьеры знаменитого Орловского драматического театра, учрежденного графом Сергеем Михайловичем Каменским в 1815 году. На эти представления Анастасия Николаевна всегда брала с собой Леонида.

“Книга была для Леонида самою жизнью и при чтении требовала определенных декораций, поз… – вспоминал брат Андрей. – Голый и вымазанный в сажу, Коточка разваливался на полу среди развешенных на стульях одеял и вздыбленных подушек, с копьем в руке, с пером в волосах… В таком «вигваме» он ждал обычно Купера. И читал его здесь же, лежа: ведь нигде не сказано, чтобы индейцы сиживали за столом, покрытым скатертью”.

К этой особенности детского чтения, как и к тому, что излюбленным местом для поглощения книжных страниц была крыша их дома, откуда открывался прекрасный вид на окрестные сады и речку Орлик, не стоит относиться снисходительно. Стирание границ между реальностью и сумасшедшей фантазией станет едва ли не главной особенностью творчества Леонида Андреева. Наиболее зримые образы в его прозе именно самые фантастические. Он признавался брату Андрею:

Сижу, читаю, и вдруг, без всякого основания, по-видимому, перед глазами у меня – так ярко представление, что кажется реальным, – листок неведомого мне тропического дерева: и я не ошибаюсь – по двум-трем лучам солнца – по нескольким смутным очертаниям дерева я ясно сознаю, что листок тропический… Или вот то странное чувство, которое я испытываю постоянно: это чувство всей земли. Я стою вот здесь, в кабинете, а помню и ощущаю вокруг все земли: Европу, Азию, Америку…

Он никогда не бывал ни в Азии, ни в Америке. Его зримое ощущение этих земель могло быть только результатом книжного опыта или подсознательных импульсов. Но такова уж была природа его писательского дара. Наиболее убедителен он был именно в тех картинах, которые рисовало его свободное воображение, а не привязанность к настоящей реальности.

Но однажды реальность грубо напомнила о себе. Это случилось, когда умер его отец и семья вдруг оказалась на грани нищеты. В тот год и закончилось детство…

Глава вторая
Орловский герцог

Первоклашка

Летом 1882 года служащий Орловского городского банка Николай Иванович Андреев подает директору единственной в Орле классической гимназии прошение с просьбой о зачисление в нее своего сына Леонида.

Вот текст этого документа, который приводит в книге “Молодые годы Леонида Андреева” Николай Фатов:

Его превосходительству

Господину директору Орловской Гимназии

Частного землемера Николая

Ивановича Андреева

ПРОШЕНИЕ

Желая дать образование сыну своему, Леониду Андрееву, во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтоб он был подвергнут надлежащему испытанию и медицинскому освидетельствованию и помещен в том классе, в который он, по своим познаниям и возрасту, может поступить, при чем имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в 1-й класс и до сего времени обучался дома; желаю, чтобы сын мой, Леонид, в случае принятия его в заведение, обучался в назначенных для того классах обоим новым иностранным языкам, буде окажет достаточные успехи в обязательных для всех предметах, в противном же случае одному. 1882 года 17 июля.

При сем прилагаю метрическое свидетельство своего сына и свое свидетельство об образовании в таксаторских классах при вверенной ВАШЕМУ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ гимназии. Николай Иванов Андреев.

Адрес: Пушкарная улица, Собственный дом.

Напечатано на типовом бланке, отмеченное курсивом вписано от руки. На первой странице стоит резолюция: “Допустить к испытанию, но, в случае успешности последнего, в список учеников внести только тогда, когда доставлен будет документ о звании”.

Итак, единственная заминка возникла не с мальчиком, а с отцом: он не предоставил свидетельства о своем гражданском чине. Почему? Неизвестно.

С 1803 года в гимназии принимали детей всех сословий, если они выдерживали вступительные испытания и родители могли своевременно вносить плату за обучение. К 1882 году она составляла от 15 до 60 рублей в год.

Эту сумму семья Андреевых вполне могла себе позволить. 10 % учеников при особой успеваемости могли освобождаться от платы за обучение. Но Леонид, как мы увидим дальше, большими успехами в гимназии не отличался.

Параграф № 26 Устава классических гимназий 1871 года гласил: “Для поступления в 1 класс гимназии и прогимназии[9]9
  Средние учебные заведения с программой младших четырех классов гимназии.


[Закрыть] требуется: а) знание главнейших утренних и вечерних молитв и важнейших событий Священной истории Ветхого и Нового завета; б) умение бегло и со смыслом читать по-русски напечатанное гражданским шрифтом и пересказывать, по предложенным вопросам, легкие прочитанные рассказы, а также писать по-русски под диктовку, без искажения слов, крупным и средним шрифтами, и читать по церковно-славянски и в) знание первых четырех арифметических действий над целыми отвлеченными числами[10]10
  Целые отвлеченные числа – числа без дробей и именования единиц, которые исчисляются. То есть поступающего не могли спросить: что будет, если от пяти яблок отнять три? В знании арифметики он должен был уметь оперировать абстрактными числами, что для детей из малообразованных семей представляло большую сложность.


[Закрыть]. При сем наблюдается, чтобы в 1-й класс поступали дети не моложе 10-ти лет. В следующие классы гимназии и прогимназии принимаются имеющие соответственные классу познания и возраст”.

Итак, при выяснении уровня подготовки будущего гимназиста знание молитв и Ветхого и Нового Заветов стояло на первом месте. При этом в гимназии принимали детей не только всех сословий, но и всех вероисповеданий. Наряду с христианами могли поступать дети лютеран, католиков, мусульман и иудеев. В связи с этим к параграфу 26 гимназического Устава было Примечание: “Дети нехристианского исповедания при поступлении своем в гимназию или прогимназию, или в приготовительный класс при оных не подвергаются испытанию из закона своей веры”. От уроков Закона Божия, которые вели православные батюшки, инославных детей также освобождали. Художник Евгений Спасский, учившийся в тифлисской гимназии, вспоминал, что это было предметом зависти православных школьников: “Когда шел урок Закона Божия, мы оставались в своем классе, так как нас было больше, а остальные уходили в другие помещения, так я не раз видел, как в гимназическом зале на ковре, на полу сидели мои товарищи, поджав под себя ноги, по кругу, и в центре их мулла. И больше всего мы завидовали католикам и евреям, которые в это время весело носились по двору”.

В гимназиях была своя утвержденная форма. На протяжении девятнадцатого века она не раз менялась, но не радикально, оставаясь одеждой по военному образцу. В октябре 1881 года в гимназическую форму было внесено только одно изменение: вместо шапки-кепи введена фуражка пехотного гвардейского образца. Она была синяя с черным козырьком, белым кантом по тулье и жестяной эмблемой с двумя скрещенными лавровыми ветвями, а между ними инициалы города и номер гимназии. Эти фуражки, вспоминал писатель Константин Паустовский, были объектом особого внимания гимназистов:

“Когда осенью 1902 года я впервые надел длинные брюки и гимназическую курточку, мне было неловко, неудобно, и я на время перестал чувствовать себя самим собой. Я стал для себя чужим мальчиком с тяжелой фуражкой на голове. Я невзлюбил эти твердые синие фуражки с огромным гербом… Поэтому, как только мама купила мне фуражку, я, подражая старшим братьям, вытащил из нее маленький железный обруч и вырвал атласную подкладку. Такова была традиция – чем больше потрепана фуражка, тем выше гимназическая доблесть. «Только зубрилы и подлизы ходят в новых фуражках», – говорили братья. На фуражке полагалось сидеть, носить ее в кармане и сбивать ею созревшие каштаны. После этого она приобретала тот боевой вид, который был гордостью настоящего гимназиста”.

Специальные зимние головные уборы гимназистам не полагались, но в морозы на фуражку надевали башлык из натуральной верблюжьей шерсти.

Верхняя одежда также была полувоенного образца: мундир в виде полукафтана (выше колен) с девятью посеребренными пуговицами, с четырьмя такими же сзади на концах клапанов и двумя на обшлагах; скошенный воротник одного сукна с мундиром, обшитый по верхнему краю серебряным галуном; шаровары темно-серого цвета.

В холодное время носили серое двубортное пальто по типу офицерского с мундирными пуговицами и синими петлицами в цвет мундира или шинель армейского образца, застегнутую на крючках и без петлиц.

В жаркое время – парусиновые штаны и длинные рубахи, подпоясанные ремнем.

Примерно так выглядел Андреев-гимназист в одиннадцатилетнем возрасте, когда впервые переступил порог орловской гимназии. Впрочем, он и сам запечатлел свой образ в рассказе “Алеша-дурачок”, вспоминая гимназическое пальто, которое ему сшили, как водится, “на вырост”:

По толкованию изобретателей этой адской машины выходило так, что когда года через четыре мне станет пятнадцать лет, эта вещь будет как раз мне впору. Нельзя сказать, чтобы это было большим утешением, особенно если принять во внимание необыкновенную тяжесть этой вещи и длину ее пол, которые мне приходилось каждый раз с усилием разбрасывать ногами. Если добавить к этому величайшую, с широчайшими полями, ватную гимназическую фуражку, имевшую очевидную и злобную тенденцию навек сокрыть от меня свет Божий и похоронить мою бедную голову в своих теплых и могучих недрах, чему единственно препятствовали мои уши, да обширнейший ранец, вплотную набитый толстейшими книжками – и все в переплетах, – то, без всякого риска солгать, меня можно было уподобить путешественнику в Альпийских горах, придавленному обвалом и, кроме того, поставленному в грустную необходимость весь этот обвал тащить на себе. При этих условиях требовать от меня жизнерадостного настроения было бы нелепостью.

Зеленые стены

Биограф Андреева Николай Фатов увидел здание гимназии в двадцатые годы ХХ века, когда здесь, по иронии судьбы, располагался техникум Губпрофобра, то есть “реальное училище” советского образца. Он описал его так:

“Типичное казарменное двухэтажное здание… Чугунные лестницы, узкие окна в рекреационном зале[11]11
  Помещение для отдыха, где прогуливались школьники между уроками.


[Закрыть], смотрящие в палисадник с тополями. Зеленая масляная краска стен. Мрачные коридоры с выходящими в них топками голландских печей. Старый, неровный, избитый тысячами ног пол. Кажется, еще витает в этих стенах дух толстовского классицизма”.

Сегодня этот памятник архитектуры конца XVIII века, возведенный по проекту Антона Клевера, считается украшением и гордостью Орла. Возле него установлены бюсты выдающихся выпускников орловской гимназии. Среди них, кроме Николая Лескова и Леонида Андреева, митрополит Флавиан (Городецкий), математик Андрей Киселев, астроном Павел Штернберг, первый исследователь Арктики Владимир Русанов, художник Григорий Мясоедов, государственный деятель Петр Столыпин.

Андреев вспоминал об учебе в гимназии с иронией. Лучшее время – когда выгоняли из класса:

В пустых и длинных коридорах тишина, играющая одиноким звуком шагов. По бокам запертые двери, а за ними полные народа классы. Луч солнца – свободный луч, прорывающийся в какую-то щель и играющий приподнятой на перемене и еще не осевшей пылью, – все так таинственно, интересно и полно сокровенным смыслом…

Сама атмосфера казенного дома действовала угнетающе на маленького жителя вольной Пушкарской слободы, где он с мальчишками устраивал рыцарские турниры и наблюдал языческие игрища взрослых. “Жестокая прямизна линий, свирепая унылость красок и отчаянная бедность в обстановке того, что в общем составляет понятие класса”, – такой гимназия запомнилась ему и отразилась в фельетоне “Мой герой”.

И еще Андреев не мог простить школе, что она лишила его общения с природой. Причем в самое благодатное время года – весной, когда еще нет изнуряющей жары, когда все вокруг оживает и расцветает, поют птицы и люди собираются на улице, а он, несчастный школяр, должен готовиться к ежегодным экзаменам для перевода в следующий класс.

От гимназической “казенщины” он спасался рыбалкой, хотя и не был заядлым рыбаком.

Гимназические правила не допускали для нас употребления табаку или вина, которыми можно заглушить угрызения совести, и я должен был прибегнуть к другим средствам. Рано утром, а иногда и на ночь я уходил с ребятами ловить рыбу, сидел на плотине и следил за небом, в котором с божественным покоем и красотой сменялись нежные краски, а зеркальная река отражала их и становилась то нежно-голубой, то розовой, а поперек ее проходили блестящие полосы расплавленного золота и серебра. Прибрежная ракита купала в воде свои узенькие листочки; сбоку меня, в затворе, тихо журчала и плескалась вода; взошедшее солнце мягко нагревало мою непокрытую голову, и, когда я закрывал глаза, оно погружалось не в густой мрак, как ночью, а в красноватый теплый свет. Забыв о поплавках, я следил за маленькими паучками, легко скользившими по гладкой воде, и воображал себя таким паучком, а узенькую реку – необъятным морем. И совершал по морю далекие путешествия, заходил в шумные приморские города и вступал в схватки с хищными малайцами, нападавшими на мой корабль.

“Лето”

Какая уж тут гимназия, когда в голове одни малайцы?

Протестующий элемент

Павел Андреев вспоминал, что в гимназии его старший брат слыл за способного ученика, но крайне ленивого. Вероятно поэтому, как пишет сам Андреев в автобиографии, он “учился скверно; в седьмом классе носил звание последнего ученика и за поведение имел не свыше четырех, а иногда и три”. Между тем оценка за поведение была очень важна, так как прямо влияла на поступление в университет. Наступила эпоха Александра III, и “вольнодумцев” в высшие учебные заведения старались не допускать.

В гимназиях того времени существовала система классных наставников, которые строго следили за поведением своих подопечных и могли подвергать их наказаниям. Конечно, о розгах речь уже не шла. Телесные наказания были отменены даже в армии. Но карцера – этой своеобразной школьной тюрьмы – никто не отменял.

Единственный из орловских учителей, которого Николай Фатов в двадцатые годы застал в живых, Иосиф Францевич Шадек утверждал, что в карцере Леонид никогда не сидел, но по воскресеньям его оставляли “писать работы”. Леонид запомнился ему как юноша “скромный и приятный”, “веселый всегда”. Это не совпадает с отзывами об Андрееве его одноклассников. Возможно, престарелый учитель что-то запамятовал или на него уже оказывала влияние мировая слава Андреева. Но и Шадек вспоминал, что в гимназии Леонид сильно выделялся на фоне своих товарищей. Он принципиально носил длинные волосы, хотя это запрещалось, и ходил на молитвы в школьную церковь не в паре, а один, и не в первом ряду, как требовалось по алфавиту, а в последнем.

К числу нарушений школьного устава нужно отнести и то, что в гимназии он начал курить (привычка, сохранившаяся на всю жизнь) и употреблять алкоголь. Но курение для гимназистов конца XIX века было почти нормой, бороться с ним школьным надзирателям было бесполезно. Павел Андреев вспоминал, что уже с 5-го класса, то есть с пятнадцатилетнего возраста, его брат не скрывал от родителей этой вредной привычки. Он так описывает поведение Леонида в этом возрасте: “Он уже курит и пользуется полной свободой. Ведет длинные и частые беседы с отцом”.

Среди однокашников Андреев, что называется, “ходил в авторитетах”. По воспоминаниям Зои Пацковской, “громадный успех имел у гимназисток. Романы бывали бесконечные. Он, правда, был очень красивым, стройным”.

За гордый и сумрачный вид его прозвали Герцогом. Впоследствии один из его одноклассников И.Н.Севостянов вспоминал:

“Всем нам хорошо известно, что при воспоминании о наших гимназических годах наши впечатления сосредоточиваются не на всей той серой гимназической массе, которая наполняла гимназические стены, а на некоторых выдающихся ее представителях. И вот среди таких выдающихся личностей гимназической среды, несомненно, видное место занимал Л.Андреев.

Он отличался уже своею внешностью, и на общем фоне юношей, понурых и забитых гимназической муштрой, Андреев бросался в глаза своим необыкновенно независимым видом, с каким он ходил, держался в гимназии как в отношении других учеников, так и в отношении гимназического начальства… В отношении «поведения» он был ходячим протестующим элементом. Начиная с ношения книг (таковые полагалось носить в ранцах и обязательно за плечами) и кончая исполнением заданных уроков и задач – все это находило в Андрееве постоянного протестанта. Можно сказать, что он не исполнял никаких гимназических правил и постановлений, и на этой почве были бесконечные конфликты между ним и инспекцией гимназии”.

Обыкновенный герой

О своем школьном периоде Андреев написал пьесу “Младость”, прототипами героев которой стали он сам, его отец и мать, близкие родственники, орловские гимназисты и гимназистки. Но местом ее действия является не гимназия, а Пушкарская слобода. Она оставила неизгладимый след в памяти Андреева. С ее описания начинается его первый художественный шедевр – “Баргамот и Гараська”.

А вот гимназия – нет, не оставила… Она стала объектом иронии в его газетных фельетонах, написанных скорее из-за материальной нужды, а не по творческому вдохновению.

К гимназическому периоду относится история в одном из самых его известных и скандальных рассказов – “Бездна”. Но и там нет ни слова о самой гимназии, как и в другом произведении – “В тумане”, где рассказывается история убийства гимназистом проститутки.

Проще всего объяснить это “муштрой” и “казенщиной”. Но “муштра” и “казенщина” были во всех средних учебных заведениях дореволюционной России. Тем не менее о них написано немало литературных шедевров. Это “Кондуит и Швамбрания” Льва Кассиля (классическая гимназия), “Очерки бурсы” Николая Помяловского (духовная семинария), “Юнкера” Александра Куприна (военное училище).

Значит, дело было не только в объективной реальности, но и в личном отношении Андреева к гимназии. Но самое главное – к самому себе в это время.

Читая воспоминания о его гимназических годах, приходишь к парадоксальному выводу. Да – он был героем. Но самым обыкновенным. Красивая внешность, обеспеченность родителей до 7-го класса и то обожание, которым его окружали в семье, сыграли с ним злую шутку. Этот героизм не требовал усилий в преодолении той среды, в которой он учился, а именно преодоление заданных условий существования формирует сильную и независимую личность.

Да, в поведении Андреева-гимназиста была какая-то дерзость. Но длинные волосы и отсутствие ранца – всего лишь стиль. Поход на школьную молитву в одиночку и в задних рядах – просто поза.

Впрочем, Павел Андреев вспоминал, как в 6-м классе его брат дал пощечину однокласснику, который будто бы выдал своих товарищей директору школы.

Леонид заявил ему, что если он не извинится перед выданными им товарищами, а также и перед всем классом, то он даст ему пощечину. Разговор этот происходил на перемене. Начался урок, который прошел в большом напряжении. Надо сказать, что мнение класса в этом вопросе разделилось, и многие даже и мысли не допускали, чтобы этот товарищ, такой тихий, скромный и такой застенчивый, мог выдать. Когда позвонил звонок на перемену и преподаватель вышел из класса, все, не сходя с места, устремили взоры на обвиняемого и Леонида, который в это время подходил к нему. На вопрос Леонида, согласится ли он извиниться, тот ответил отказом, заявив, что он этого поступка не совершал. Тогда Леонид дал ему пощечину. В этот день Леонид поздно вернулся домой, пробродивши где-то один на полотне железной дороги. Как потом выяснилось, этот товарищ не был повинен в приписываемом ему поступке.

Эта история в измененном виде стала сюжетом рассказа “Молодежь”. Видимо, она глубоко врезалась в память Андреева и повлияла на него нравственно. Беззащитность слабого перед сильным, униженного перед торжествующим станет темой и других его рассказов, начиная с дебютного “В холоде и золоте”.

Еще один случай.

Однажды, катаясь на коньках в темное время, он упал на осколки разбитой бутылки и перерезал себе сухожилия на правой кисти. Операцию проводили дома и без хлороформа. Мать Леонида была не в силах смотреть на это и находилась в соседней комнате. За время операции, чтобы не тревожить мать, он не издал ни звука, но изгрыз зубами наволочку от подушки. Потом правая рука его сильно мучила, особенно когда приходилось ежедневно писать в газеты. И всю жизнь Андреев держал ручку между указательным и средним пальцами, другие были скрючены.

Еще он спас двоюродного братишку, когда тот тонул в реке.

Любил проводить время на старообрядческом кладбище, развалясь на могильных плитах и о чем-то размышляя.

Лучше всех в классе писал сочинения по литературе – залог будущего литературного творчества. Был щедр и писал сочинения за своих товарищей, причем за них – в первую очередь. В результате свои получались хуже – фантазия истощалась.

Эти и другие эпизоды его ранней биографии, рассеянные в воспоминаниях его родных и близких, дают нам некоторое представление об Андрееве-гимназисте. Но в цельный образ его личности они не складываются.