Текст книги "Леонид Андреев: Герцог Лоренцо"

Глава третья
Он, она и водка[15]15
  Название одного из первых рассказов Леонида Андреева, напечатанного в “Орловском вестнике” (№ 240, 9 сентября 1895 г.). В собрания своих сочинений он никогда его не включал.


[Закрыть]

Почему Петербург?

Осенью 1891 года Леонид Андреев поступает на юридический факультет Санкт-Петербургского Императорского университета. Почему? Казалось бы, орловцу было разумнее выбрать Московский университет. Это и ближе к родным, и жизнь в Москве дешевле. Наконец, в Москве существовало крепкое орловское землячество, всегда готовое оказать помощь студенту из родных мест.

Да и сам Андреев, судя по дневнику и письмам лета 1891 года, склонялся в сторону Москвы. Петербург пугал его своей холодной, чиновничьей атмосферой, которая ему, “пушкарю, проломленной голове”, была не по душе и не по темпераменту.

В беседе с Василием Брусяниным, состоявшейся еще при жизни писателя, его матушка отвечала на этот вопрос уклончиво. Она либо лукавила, либо основательно забыла о том, что тогда произошло на самом деле.

– Кончил Леонид гимназию, и задумалась я о дальнейшем… В университет хотела отдать во что бы то ни стало, а денег не было, да кроме того подрастали и учились еще три брата Леонида да две сестры. Заложила и дом, и землю и отправила его в Петербург…

– Почему же так?

– Трудно объяснить! Жил и только мечтал о Петербурге. Влекло его в шумную столицу, а тут орловцы, студенты и курсистки подогревали решимость. Поехал в Петербург и на первых порах поголодал изрядно. Знакомых в Петербурге – никого, а наши орловцы в большинстве тоже были все люди необеспеченные. Поступил он на юридический, поголодал и решил перекочевать в Москву.

Но какие такие орловцы, студенты и курсистки во множественном числе, подогревали его решимость отправиться в Петербург? Студентов мы не знаем, а вот курсистка была. Но только одна. Ее имя – Зинаида Сибилева.

Первая любовь

О ее жизни мало известно. Между тем в ранней судьбе Андреева она сыграла огромную роль. Она была одной из четырех женщин[16]16
  Назовем их имена: Зинаида Николаевна Сибилева, Надежда Александровна Антонова, Александра Михайловна Велигорская и Анна Ильинична Денисевич.


[Закрыть], без которых нельзя представить его жизнь. Зато из дневника Андреева мы точно знаем дату начала их романа – 14 августа 1889 года.

Это был тяжелый для семьи год. Напомним, в мае умирает Николай Иванович Андреев. Леонид не выдерживает переходные экзамены в седьмой класс и остается учиться на второй год. Отныне он – старший мужчина в доме и вынужден искать заработок, продолжая учебу в гимназии.

И в это самое время он серьезно влюбляется.

Год рождения Зинаиды точно неизвестен, но скорее всего она была полной ровесницей Леонида, если закончила гимназию на год раньше него, остававшегося на второй год.

Она воспитывалась в обеспеченной семье. Ее отец, Николай Евграфович Сибилев, был известным в Орле присяжным поверенным. У Зинаиды были три сестры и брат. Больше о ее происхождении ничего не известно.

В истории отношений Леонида и Зиночки (Зинурочки, как он называет ее в письмах) было много странного и до сих пор не проясненного.

Судя по воспоминаниям Зои Пацковской, Леонид считался в гимназии “донжуаном”. Однако не он, а она была опытнее его на любовном фронте. Уже в первом известном письме к ней Андреева упоминается некий И.И., с которым у Сибилевой уже был роман. Письмо написано через три дня после ее отъезда “на урок”. (Вероятно, поехала репетиторствовать в какое-то имение.) Начиная с этого послания и во всех следующих, написанных во время разлук с ней, он не скрывает ревности, связанной с ее бывшими и еще возможными любовными связями.

Вот запись в его раннем дневнике:

Зинаида сказала мне такую вещь, касающуюся своей прошлой жизни, что я просто не могу ей верить, не могу представить ее себе – а когда верю, страшно тяжело бывает. Как-то обидно становится за все свое прошлое…

Зинаиде в то время было не больше девятнадцати лет.

Во втором письме Андреева, написанном на следующий день после первого, упоминается еще и М.И.

Это – Михаил Иванович, их орловский знакомый, бывший студент, исключенный из университета, и политический ссыльный, пользовавшийся авторитетом среди орловской молодежи.

Ты мне говорила про И.И. и М.И; я хочу знать про них всё, а то эта полунеизвестность мучает меня страшно.

Конечно, молодого Андреева легко заподозрить в беспричинной ревности. Но что-то было еще, связанное не с ним, а с самой Зинаидой. В этих вопросах она была явно старше Леонида. На протяжении всего их романа он находился в ее психологическом подчинении. В том же дневнике 1892 года он признается:

И меня жизнь отдала силой любви во власть, не скажу пошлой, низкой женщины, но женщины посредственной, женщины, не имеющей ровно никакого продуманного и ясно сознанного идеала, живущей в смысле ума почти животной жизнью. Вся жизнь ее сплетена из одних побуждений чувства, в широком смысле этого слова, без малейшей примеси разума. И в этом заключается и сила Зинаиды, и гибельное влияние этой силы.

Важную роль в их отношениях сыграло и то обстоятельство, что, отстав от Зинаиды в учебе на один год, Андреев продолжал ходить в гимназию в Орле, когда она уже жила в Петербурге и посещала женские курсы, вливаясь в целую армию девушек из провинции, которые после окончания женских гимназий стремились к продолжению образования и обретению профессий, до этого доступных только мужчинам. Это была заря российского феминизма, главным достижением которого тогда стали женские Бестужевские курсы в Петербурге (среди их учениц Зинаиды Сибилевой не было).

Одной из первых русских феминисток (впрочем, такого понятия тогда еще не существовало) была княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932), уроженка Орловщины и первая в России женщина-хирург. В начале девяностых она посещала частные медицинские курсы Петра Лесгафта, проходившие на его квартире. Леонид и Зинаида были знакомы с ней еще по Орлу. В Петербурге Вера Гедройц открыла частный пансион для девиц. При этом пансионе и проживала Сибилева до приезда Андреева. Так что, вероятнее всего, именно эти курсы Лесгафта на Фонтанке, 18 она и посещала.

Письма Андреева к Сибилевой из Орла в Петербург оставляют трогательное, но жалкое впечатление. Он жалуется ей на одиночество, хотя живет в большой и дружной семье. Тут же просит у нее прощения за эти жалобы и снова жалуется, ища поддержки у девушки, которая находится за тысячу верст и непросто устраивает собственную судьбу в чужом городе.

Именно в это время Андреев начинает пить. В состоянии опьянения он сочиняет и посылает ей стихи, написанные верлибром. Это первый известный опыт его литературного творчества.

Мы оба и к правде и к свету стремимся, хорошие люди мы оба – но в иных условиях жизни родилась ты, иная среда воспитала тебя – и нет у нас ничего общего… (?) Я – плебей: весь многовековый вымученный опыт моих предков, рабов и холопей, передал мне одно лишь смиренье пред всем: пред жизнью, пред начальством во всех его видах, пред страстями… Я смерти боюся, свободы не знаю, скованный вечно наследьем отцовским – холопскою кровью…

Но почему он плебей? Он вырос в семье банковского служащего, уважаемого в Орле человека, на свои средства построившего лучший в Пушкарской слободе дом. Видимо, в семье Сибилевых это не было веским аргументом. Во всяком случае, отец Зинаиды выбора дочери не одобрил.

Действительно, одному лишь, пожалуй, хождению моему в дом Сибилевых можно приписать мое замечательно быстрое охлаждение и ту каторгу, а не жизнь, какую терпели оба мы с Зинаидой до самого ее отъезда на урок. Положительно враждебная мне атмосфера сибилевского дома с ее Николай Евграфовичем, сгорающим от бесплодного желания сбросить меня с лестницы, с сестрами, вечно иронизирующими…

Тем не менее это не мешает ему приударять за сестрами Зинаиды Натальей и Варварой, чтобы вызвать ее ответную ревность. Он ведет себя как абсолютный подросток. Например, в знак преданности Зинаиде и чтобы “пресечь себе все пути к измене”, он “совершенно остригся и обрился”. Результат был плачевный. “Мама, так та чуть не плачет, на меня глядя, а Андрюшка (младший брат. – П.Б.) совсем не узнает. В гимназии еще не видали; я и показываться боюсь; засмеют, подлецы”.

Ему тогда было уже 20 лет.

В это время Зинаида планирует приезд на каникулы и сообщает о намерении “жить на одной квартире”. Он отвечает: “Вашими бы устами, Зинаида Николаевна, да мед пить”.

Это написано еще до смерти отца Сибилевой. Она случится четыре месяца спустя и окажется такой же внезапной и скоропостижной, как смерть отца Леонида. Но к тому времени роман между влюбленными зайдет уже далеко.

Неизвестно, какие моральные устои царили в семье Сибилевых и что говорили об этих отношениях в семье Андреевых, но сексуальная связь между Леонидом и дочерью присяжного поверенного не была ни для кого секретом. Отцу Зинаиды не нравился Леонид, Анастасия Николаевна не любила подругу сына. Но гимназист и курсистка оставались ночевать друг с другом в обеих домах совершенно открыто.

С самого августа ни один вечер не проходил у нас без “акта любви”, и этот акт повторялся раз до трех-четырех. Вскоре провожание домой (да надобно заметить – я раза два или три ночевал у нее и тогда уж, конечно, почти всю ночь не спал) заменилось тем, что Зинаида стала оставаться ночевать у нас, и я тогда опять-таки не спал все ночи.

Вместе с учебой в гимназии, работой репетитором и рисованием на заказ (в том числе скабрезных рисунков, до которых были охочи орловские купцы и мещане), любовь “на износ” привела его к нервному истощению: “…нервная система моя пришла в окончательное расстройство: я говорил, почти не сознавая, что говорю, делал всё, ходил – как пружинный автомат”.

Родственница Андреева Софья Панова утверждала, что сексуальная связь между Леонидом и Зинаидой началась еще раньше, во время учебы в гимназии в старших классах, и что Сибилева тайно от своих родителей делала аборт.

Мы не знаем, как относилась к этому всему Зинаида. Но Леонид после ее отъезда в Петербург страдал серьезно.

Его брат Павел пишет:

“Любовь его, поскольку я знаю, ни в этот период его жизни, ни после никогда не была особенно радостной; в сущности она всегда носила драматический характер. В любви он был очень требователен и эгоистичен, как и вообще в жизни. От женщины, с которой его связывала любовь, требовал полного самоотвержения и подчинения своей личности…”

Но выходило ровно наоборот. Зинаида в столице живет насыщенной жизнью, на которую он, оставшись в Орле, никак не может повлиять. А ведь он уговаривал ее не ехать в Петербург! (Против этого был и ее отец.) Можно только догадываться, с каким выражением лица подруга Гедройц читала письмо своего орловского любовника, где он объяснял ей разницу между мужской и женской изменами:

Не забывай, деточка, что мы с тобой природой и жизнью поставлены в совершенно различные условия. Если изменяет мужчина, то он ровно ничего не теряет (не говорю о нравственности); даже его фонды поднимаются в глазах других, и он на 50 % выше ценится, тогда как женщина теряет и репутацию и свою цену, становясь вещью легко или даже общедоступною. Ведь ты знаешь, что всякий мужчина слегка презирает отдавшуюся ему женщину, хотя бы он и любил ее и хотя бы она также по любви отдалась ему.

И это пишет человек, который в других письмах слезно жалуется на невнимание с ее стороны и не может скрыть ревности к любому мужчине, оказавшемуся с ней рядом.

Гордый бедный

Но что больше всего угнетает Андреева и в чем он признается своей подруге – это бедность, из которой не видно выхода. Он не может привыкнуть к ней. Он, Герцог, красавец, баловень родителей, вынужден унижаться перед каждым работодателем, чтобы прокормить семью. А в ней, кроме матери, пятеро несовершеннолетних сестер и братьев.

Иногда у него нет денег на почтовую марку, чтобы отправить письмо возлюбленной, а пишет он ей гораздо чаще, чем она ему. Его “тянет к роскоши, к обществу, к жизни привольной, широкой”. А он задолжал сторожу 60 копеек за пирожки и теперь боится показаться в гимназии, потому что отдавать нечем.

Тяжело, Зиночка, быть бедным, ой как тяжело. Все тебе господа – и всем ты раб…

Пью оттого, что скучно и гадко. В умственном отношении совсем швах: ничего не читаю и поглупел. Стали удивительно часто появляться припадки бешенства, подобные тому, какой был на Рождество, когда я с Ильиным[17]17
  Близкий друг Андреева по прозвищу Капитошка. Раньше Леонида закончив гимназию, он служил по военному ведомству.


[Закрыть] поссорился. В общем, ужасно скверно. Не дождусь того времени, когда буду жить с тобой вместе, а то пропаду ни за грош.

Припадки бешенства станут проблемой на всю жизнь.

Об одном из таких припадков Андреев рассказывает в письме к Зинаиде. Он старается говорить об этом с юмором, но получается не очень весело.

Поехали на лодке; пили много, а я больше всех; часам к 11 я впал в бешенство… Картина 1-я. Я, освещенный заревом костра, стою с оскаленными зубами, с дикими глазами и говорю речь; красная рубашка с засученными рукавами и расстегнутым воротом и бутылка, которую я держу в руке и грожусь убить всякого, кто подойдет, – делает меня действительно страшным. Речь же произнесенная начинается так: “Вы все, подлецы, мать вашу… своей пошлостью и тупостью заели мою жизнь…” и так далее…

Картина 2-я. Я разношу всех; паника; Шлеммер[18]18
  Шлеммер, Цветаев, Арбузов, Лещинский, Кречетников – товарищи Андреева по гимназии.


[Закрыть], спасаясь от меня бегством, переплывает реку; Арбузов забирается в какой-то ров.

Добираюсь до лодки, в которой сидят Лещинский и Плотников, и топлю лодку купно с пассажирами. Антоныч кричит: “Спасите, спасите!..”, но, к счастью, оказывается мелко.

Он продолжает пить и во время экзаменов и сам удивляется, что получает за них “хорошо” и “удовлетворительно”.

После экзамена мы все опять пили в Городском саду. И вчера пили. И нынче пить будем.

Гартман и велосипед

На выходе из гимназии Андреев не похож на того “мажора”, каким он был в начале учебы. Внезапно свалившаяся бедность и нервный роман с Зинаидой сильно повлияли на него. Учеба, работа, бессонные ночи, пьянство с безобразными выходками и вместе с этим постоянная тревога за свое и своих родных будущее.

Все это и формировало мировоззрение будущего писателя, тот его “космический пессимизм”, который станет загадкой для критиков и исследователей его творчества.

Не столько книги формировали, сколько сама жизнь.

А я, деточка, опять начинаю в гартмановщину и шопенгауэровщину погружаться, хотя никого из сих славных философов и не читаю – так чтой-то от плохой жизни пессимизм обуревать начинает… Война всех против всех! – вот соль жизни, квинтэссенция соломоновской мудрости! К черту разум, к черту развитие с его дурацкими требованиями и претензиями. Будь животным, как и должно, ешь, пей, люби и веселись, пользуйся минутой и забывай о завтрашнем дне – вот философский камень, который я так глупо искал в книгах. И плюй на все!

“Величайшим актом мудрости”, пишет он Сибилевой, является самоубийство. Буквально по Фридриху Ницше: “если тебе не удалась жизнь, то удастся смерть”. И все-таки целью своей жизни он ставит не добровольный уход из нее, а свободу, “отчасти внешнюю, а преимущественно внутреннюю, ту свободу духа, которая дается изучением самого духа”. Поэтому “с усердием” читает “все, касающееся человека со всеми недостатками его психической и физической организации”.

“Свободу внутреннюю” ищет в книгах, а находит, увы, в водке. Она становится способом выхода из жизни, полной тягот и ограничений, в такое состояние, где нет тормозов. Однако внешне это выливается в пьяное безобразие. Воспоминание о нем мучает на следующий день и снова заставляет пить.

Это порочный круг.

Спасение он видит в Зинаиде, которую любит “как отца” или “как сорок тысяч братьев”. Но при этом орловский Гамлет еще не понимает, насколько его любовь эгоистична и не устраивает такую же, как он, эгоистку. Коса нашла на камень. Годовая разлука только отсрочила неизбежный разрыв.

А пока, чтобы отвлечься от забот о пропитании семьи, любовных терзаний и книжного пессимизма, он покупает себе… велосипед. Поступок эксцентрический по орловским меркам! И не только орловским. Примерно в это же время, в середине девяностых годов, на седьмом десятке лет велосипедом обзаводится его кумир Лев Толстой. Он раскатывает на нем по Ясной Поляне с седой развевающейся бородой, к изумлению своих крестьян.

Правда, велосипед Андреева не был похож на чудо современной техники, которое Толстой приобрел за 200 рублей у британской фирмы The Rover J.K.Starley & Co. Ltd. Заднеприводной, с цепью, каучуковыми шинами и специальным футляром для ремонта, этот велосипед отличался от нынешних двухколесников только наличием регистрационного номера под сиденьем, который полагался тогда для любых видов технического транспорта.

Велосипед же Андреева был старой конструкции.

Брат Павел вспоминал:

“Переднее колесо было очень большое, в рост почти человека, а заднее маленькое… Сколько он на нем передавил на улице кур, цыплят, а однажды наехал на пьяного мужика, которому сильно поранил лицо. Пришлось откупиться от него тремя рублями денег. Ребята разбегались в разные стороны, когда он сломя голову мчался на нем по улице, а старухи крестились и вслед посылали разные пожелания: «У, чтоб тебя леший взял, прости Господи!»”

Сам Андреев в дневнике утверждал, что откупился от пострадавшего двумя рублями. Но это была не самая тяжелая потеря. Несмотря на старую модель, велосипед стоил недешево, и прихоть Леонида была одной из причин, по которой Анастасии Николаевне пришлось заложить их дом.

Проклятый петербург!

Недаром он заранее ненавидел Санкт-Петербург. Чуяло его сердце, что там ему будет плохо, а скучный провинциальный Орел еще покажется потерянным раем.

Отправился он туда исключительно ради Сибилевой, душой вовсе не желая этого переезда. Буквально накануне он все еще колебался в своем выборе.

Ты, Зиночка, говоришь, что скоро мы с тобой будем жить в Петербурге. Едва ли, голубчик: ненавижу я твой Петербург страшно, и все симпатии мои на стороне Москвы, гостеприимной и радушной, Москвы, где все товарищи мои бывшие, где и побунтовать можно, и попить и погулять… И начальства в Москве меньше и не такое начальство, как в Питере, где студентов начеку держат.

Она одна была инициатором его переезда в город, который отнял у него больше года жизни и почти никак не отразился в его раннем творчестве, если не считать двух очень мрачных рассказов “Город” и “Молчание”.

В рассказе “Город” два персонажа. Служащий коммерческого банка по фамилии Петров и второй – без имени и фамилии. Они встречаются один раз в год на Пасху, когда приходят с визитом в дом господ Василевских. Они даже не представляются друг другу и при встречах обмениваются двумя-тремя словами. Оба без лиц и характеров. Просто служащие, жители огромного Города, у которого нет названия, но о нем несложно догадаться.

Петров боится Города, и больше всего – днем, “когда улицы полны народа”. Он гуляет по нему только ночью.

В основу рассказа “Молчание” лег реальный случай – самоубийство дочери орловского священника Андрея Казанского. Одиннадцатого августа 1871 года в церкви Михаила Архангела он крестил новорожденного Леонида Андреева.

В этом рассказе дочь провинциального попа Вера против воли отца уезжает в Петербург, переживает какое-то горе, а вернувшись, впадает в молчание и бросается под поезд. В разговоре с ней отец Игнатий во всем винит проклятый Петербург:

– Против моего желания поехала ты в Петербург – разве я проклял тебя, ослушницу? Или денег тебе не давал? Или, скажешь, не ласков был я? Ну, что же молчишь? Вот он, Петербург-то твой!

О. Игнатий умолк, и ему представилось что-то большое, гранитное, страшное, полное неведомых опасностей и чуждых, равнодушных людей. И там, одинокая, слабая, была его Вера, и там погубили ее. Злая ненависть к страшному и непонятному городу поднялась в душе о. Игнатия и гнев против дочери, которая молчит, упорно молчит.

Петербург не обманул его худших ожиданий. Сразу возникли проблемы с зачислением в университет. Орел был приписан к Московскому учебному округу. При поступлении в государственные гимназии и высшие учебные заведения родители поступающих подписывали свидетельство о благонадежности своих детей и обязательстве наблюдать за ними. Живущая в Орле мать Леонида сделать это не могла. На страницах дневника Андреева упоминается “какое-то поручительство”, которое помогло ему в этой ситуации.

Были вопросы и к аттестату зрелости. В архиве Петербургского университета Николай Фатов обнаружил “Дело” Леонида Андреева, где сказано (отпечатано на листе писчей бумаги, набранное курсивом вписано от руки):

Предъявитель сего, Леонид Николаевич Андреев, сын частного землемера, родившийся 9 августа 1871 года, православного вероисповедания, по окончании курса в Орловской гимназии с аттестатом зрелости, из которого видно, 1) что на основании наблюдений за все время обучения его в гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ удовлетворительная, прилежание удовлетворит., и любознательность удовлетворител. (далее оценки по всем предметам, где семь “троек”, две “четверки” и единственная “пятерка” по русскому языку и словесности. – П.Б.), поступил в число студентов ИМПЕРАТОРСКОГО С.-Петербургского Университета в августе месяце 1891 года.

Возможно, спасла отличная оценка за поведение.

Но разумеется, обучение было платным. Стоимость учебы в университетах того времени была невелика – порядка 50 рублей в год плюс взносы за специальные курсы отдельных преподавателей. По окончании пятилетнего обучения юрист с дипломом окупал эти затраты менее чем за полгода. Но до диплома надо было дожить. Иногороднему студенту нужно было снимать комнату, чем-то питаться, покупать одежду, платить прачке, извозчикам… Не говоря уже о тратах на разные “удовольствия”, что в случае Андреева, приехавшего жить с молодой женщиной, было неизбежно.

В 1898 году, через пять лет после разрыва с Зинаидой, Андреев напишет рассказ “Розочка”, который он не закончил и никогда не печатал при жизни. Персонажи этого рассказа – бедный студент и его девушка по имени Марочка. В Марочке легко узнать Сибилеву, тем более что в черновике автор в забывчивости не раз называет ее Зиной. Марочка – крайне легкомысленная особа с капризным характером. Она совершенно не умеет считать деньги. Полученные студентом “из дому” деньги она распределяет очень быстро.

Я прямо-таки поражен был той быстротой, легкостью и решительностью, с какой она в каких-нибудь четверть часа распределила сорок рублей. Мы сидели в ее комнатке, ели колбасу, пили крепкий чай с дорогими, шоколадными конфектами (а перед этим мы пили чай по-китайски – без сахару) и рассуждали. Т. е. рассуждала (?) собственно она, а я только удивлялся. Оказалось прежде всего, что сорок рублей – вовсе уже не такие большие деньги. Было решено (??) так: пять рублей мы кладем в фонд (следующая вероятная получка предстояла месяца через два), десять рублей употребляем на встречу праздника; на остальные двадцать (пять рублей уже куда-то исчезло) я покупаю летнюю шинель (подержанную, за 10 целковых), а она себе шляпку.

Но от кого он получал эти деньги? Когда Леонид переехал в Петербург, они с матерью поменялись ролями. Если раньше семья сидела на его шее, то теперь он вынужденно сел на шею матери. В Орле было нетрудно найти частные уроки, а его художественный талант ценился среди невзыскательной орловской публики. Но в Петербурге, переполненном такими же бедными студентами, на место репетитора была жестокая конкуренция, а в его любительских способностях рисовальщика никто не нуждался.

В Петербурге Леонид впервые оценил героизм матери. Об этом есть трогательная запись в его дневнике:

Самая скверная сторона бедности – это ежеминутная забота о хлебе насущном, постоянная мысль о том, как бы здесь вывернуться, как бы достать где-нибудь деньжонок, как бы ухитриться на 30 к. устроить обед на 7 душ – эта сторона была мне незнакома. Я трудился, получал деньги, отдавал их матери – остальное меня уж не касалось. Я свое дело сделал – а там пусть она как хочет. Был обед – я даже не замечал, что он есть, до того бывал уверен в нем; не было – я кипятился иной раз, иной раз смеялся и голодал с чувством даже некоторого удовольствия… Благодаря этому я находился в блаженном неведении по части жизненных продуктов, и нисколько, конечно, не думал интересоваться, 10 или 9 копеек стоит фунт говядины.

Вообще цены деньгам я совсем не знал. С каким, помню, жаром приходилось мне иногда доказывать матери, что эти 20 к., которые мне необходимы на какую-нибудь прихоть, и не деньги даже. Ну что такое на самом деле 20 коп.? Пустяки, ничтожные пустяки, о которых и говорить-то нечего! Да, и вот только теперь, в Петербурге, понял я, что стоят эти 20 коп.

Едва приехав в Петербург, Андреев начинает тосковать по жизни в Орле, на которую совсем недавно в письмах к Сибилевой горько жаловался. В Орле было скучно и голодно, но не холодно. Столица же повернулась к нему, во-первых, своей бюрократической, а во-вторых, полицейской стороной.

Вот уже полторы недели, как я в Петербурге…

Впечатления! Можно в Орле прожить год и не испытать их столько, сколько испытал я их здесь за немногие дни. И нечего греха таить – мало хорошего узнал я здесь. Университет, который в настоящее реакционное время можно назвать совершенствованной, поправленной и дополненной Гимназией; Университет, который сперва отказывает мне в приеме вследствие дурной характеристики, а затем так же резонно принимает меня благодаря какому-то поручительству; полиция, всем заведывающая, все пронюхивающая, ибо она свой нос сует повсюду; полиция, следящая не только за поступками человека, но и за его мыслями, и не за теми только мыслями, которые воплощаются в свою естественную форму – слово, но и за теми, которые еще не являлись на свет Божий. Боишься не только говорить, но и думать. Каждую минуту над тобой висит дамоклов меч в виде дворника, подозрительно оглядывающего твою комнату, в виде городового, с подозрением провожающего глазами всякого студента. Я ничем не гарантирован, что даже этот дневник, которого я не даю в руки и близким мне людям, не попадет в грязные лапы какого-нибудь околоточного или сыщика.

Проклятый Петербург!

Наверное, здесь многое преувеличено. Едва ли сыскной полиции было дело до никому неизвестного студента из Орла. Тем более что за год с небольшим учебы в Петербурге он политикой не занимался. В свидетельстве, выданном при отчислении, сказано: “ни в чем предосудительном в стенах Университета замешан не был”.

Но то, что ему на первых порах докучали дворники, – это правда. Дворники были значительными людьми. Они не только мели улицы и дворы, разносили дрова по квартирам, но и выполняли охранные и надзорные функции, действуя заодно с полицией. Поскольку Андреев из-за бюрократических проволочек не сразу получил в университете вид на жительство, он первое время подвергался “ежедневным нашествиям докучливого дворника”.

Андреев оказался в столице не в лучшие для студентов времена. Хотя со времени убийства Александра II прошло уже больше десяти лет, а до первой всероссийской забастовки студентов 1899 года было еще далеко, любой студент одним своим внешним видом внушал полиции подозрение. Опознать же студента было несложно – достаточно взглянуть на картину 1881 года Николая Ярошенко “Студент”. И Леонид Андреев не был исключением.

Лекции тоже не пришлись ему по вкусу. Он не увидел в них какого-то нового смысла, в сравнении с учебниками. Да и сами лекторы ему не понравились.

В Гимназии нам задавали уроки, а здесь читают лекции. Не в силах я именно понять, в чем преимущество чтения лекций перед задаванием уроков. Не в том, что я в одном случае вижу мертвые буквы, а в другом слышу живое слово? Но насколько я пока слыхал это живое слово, для меня много интересней и весомей мертвая буква. Прежде всего некоторые профессора представляют собой только говорильные машины и притом дурной системы, так как постоянно заикаются и хрипят. Другие же, наоборот, слишком показывают, что они люди, и так кривляются и гримасничают на своих кафедрах, что напоминают или шутов, или одержимых бесами.

Из всех преподавателей в дневнике упоминается только историк и социолог Николай Иванович Кареев (1850–1931), читавший курс по философии истории. Однако и на ней Андреевым “овладела такая сонливость, как будто неделю не спал”.

Но все эти стенания и жалобы молодого Андреева не стоит понимать буквально. Здесь важен не текст, а контекст. Он приехал в Петербург не ради университета. Он приехал ради жизни с Зинаидой. Он надеялся, что она выведет его из душевного и нравственного тупика, в котором он пребывал в последний год жизни на родине. И еще была надежда, что совместная жизнь и учеба в университете спасут его от пьянства.

Он ошибся и в первом, и во втором. Причем понял это чуть ли не с первых дней пребывания в Петербурге.