Читать книгу "Кладбище для безумцев. Еще одна повесть о двух городах"

30

Через минуту я уже выходил из сельских окраин Иллинойса, покидая дом своей бабушки.

Я прошел мимо павильона 13. Он был закрыт на три замка и опечатан. Постояв там, я представил, как должен был почувствовать себя Рой, когда вошел и увидел, что сам смысл его жизни уничтожен какими-то маньяками.

«Рой, – думал я, – вернись, наделай других чудовищ, еще лучше, живи вечно».

Как раз в этот момент мимо, печатая шаг, ускоренным маршем пробежала фаланга римских воинов; они смеялись. Они текли быстро, как поток, как сверкающая река золотых шлемов с малиновыми перьями. Гвардия Цезаря никогда не смотрелась лучше, никогда не двигалась быстрее. Пока они бежали, мой взгляд на лету выхватил последнего воина. Его длиннющие ноги дергались как-то странно. Локти хлопали о бока. И что-то смахивающее на ястребиный нос разреза́ло воздух. У меня вырвался приглушенный крик.

Отряд скрылся за углом.

Я помчался к перекрестку.

«Рой?!» – думал я.

Но я не мог окликнуть его – тогда бегущие увидели бы, что между ними прячется какой-то идиот.

«Проклятый дурак, – тихо произнес я. – Тупица», – бормотал я, входя в столовую.

– Придурок, – сказал я Фрицу, сидевшему с шестью чашками кофе за столом, за которым он обычно назначал встречи.

– Довольно лести! – воскликнул он. – Садись! У нас первая проблема: Иуда Искариот вычеркнут из нашего фильма!

– Иуда?! Уволен?

– Я слышал, в последний раз его видели в Ла-Холье пьяным в корягу и летящим на дельтаплане.

– Госсссподи!

И тут меня точно прорвало. Из груди изверглись громовые раскаты хохота.

Я представил себе Иуду, летящего на дельтаплане сквозь соленый ветер, Роя, бегущего в рядах римской фаланги, и самого себя, промокшего под проливным дождем, когда тело упало со стены, и снова Иуду – высоко в небе над Ла-Хольей, пьяного, на ветру, в полете.

Мой лающий смех встревожил Фрица. Думая, что я подавился своим собственным смущенным кашлем, он постучал меня по спине.

– Что-то не так?

– Все в порядке, – выдохнул я. – Все не так!

Мои всхлипы постепенно затихли.

И тут явился Христос в шуршащих одеждах.

– О Ирод Антипа, – обратился он к Фрицу, – ты призвал меня на суд?

Актер, высокий, как полотно Эль Греко, словно окутанный клубами серного дыма в разрывах молний и грозовыми облаками, пробегавшими по его бледному телу, медленно опустился на стул, даже не взглянув, куда садится. Само это действие было актом веры. Когда его незримое тело коснулось сиденья, он улыбнулся, гордый, что приземлился так точно.

Официантка немедленно поставила перед ним небольшую тарелку с лососем без соуса и бокал красного вина.

Иисус Христос, прикрыв глаза, прожевал кусочек рыбы.

– Старый режиссер, новый сценарист, – наконец произнес он. – Вы позвали меня, чтобы посоветоваться по поводу Библии? Спрашивайте. Я знаю ее всю, наизусть.

– Спасибо, что хоть кто-то знает ее, – сказал Фриц. – Бо́льшую часть нашего фильма ставил за границей один режиссер: мнит о себе много, а как что поставить надо, так ему и подъемный кран не поможет. Мэгги Ботуин сейчас в четвертом просмотровом зале. Через час приходи туда, – он подмигнул мне своим моноклем, – увидишь весь провал. Христос ходил по воде, а как насчет ямы с дерьмом? Иисус, ну-ка влей целительный бальзам в нечестивые уши этого парня. – Он тронул меня за плечо. – А ты, мальчик, реши проблему недостающего Иуды, напиши для фильма такую концовку, чтобы толпа не взбунтовалась, требуя вернуть деньги.

Дверь захлопнулась.

И я остался один под пристальным взглядом Иисуса Христа, в чьих глазах отражались голубые небеса Иерусалима.

Он спокойно жевал свою рыбу.

– Вижу, – сказал он, – ты хочешь спросить, почему я здесь. Я, истинный христианин. Кто я? Старый башмак. Мне удобно в компании Моисея, Магомета и пророков. Я об этом не думаю, я такой есть.

– Значит, ты всегда был Христом?

Иисус увидел, что я говорю искренне, и дожевал кусок.

– Действительно ли я Христос? Ну, это вроде как надеть удобную одежду и носить ее всю жизнь, не переодеваясь, всегда комфортно себя чувствовать. Я смотрю на свои стигматы и думаю: да. Я не бреюсь по утрам, но мне не мешает моя борода. Я не могу представить себе другой жизни. О, много лет назад, разумеется, я был любопытен. – Он прожевал еще кусочек. – Перепробовал все. Ходил к преподобной Вайолет Гринер на бульваре Креншоу. В храм Агабека.

– Я тоже там был!

– А какая программа, а? Спиритические сеансы, бубны. Никогда не брало. Я был на Норвелле. Он все еще там?

– Конечно! Тот, что все время мигал огромными коровьими глазами? А с ним были симпатичные мальчики, собиравшие монеты в бубны?

– Ты говоришь моими словами! А астрология? Нумерология? Трясуны[111]111
  Трясуны – Предсказатели Вайолет Гринер и Норвелл упоминаются также в романе Брэдбери «Смерть – дело одинокое».


[Закрыть]? Просто чума!

– Я тоже был на сеансах трясунов.

– А как они боролись в грязи, а как разговаривали на разных языках? Тебе нравилось?

– Еще бы! А как насчет негритянской баптистской церкви на Сентрал-авеню? По воскресеньям хор Холла Джонсона[112]112
  Холл Джонсон (Hall Johnson) (1888–1970), полное имя Фрэнсис Холл Джонсон, – американский композитор, поднявший афро-американский спиричуэл на качественно новый уровень. В 1925 году он создал Негритянский хор Холла Джонсона (Hall Johnson Negro Choir), с огромным успехом выступавший с концертами и на радио. С 1933 года хор участвует в бродвейских постановках, а затем и в кино (кстати, в не раз уже упомянутом фильме «Потерянный горизонт»).


[Закрыть] прыгает и поет. Настоящее землетрясение!

– Черт возьми, парень, да ты прямо ходишь по моим следам! Как тебе удалось побывать во всех этих местах?

– В поисках ответов!

– Ты читал Талмуд? Коран?

– Они слишком поздно появились в моей жизни.

– Хочешь, скажу, что на самом деле появилось поздно?..

– Книга Мормона[113]113
  Книга Мормона (The Book of Mormon) – Священное Писание, признаваемое Церковью Иисуса Христа Святых последних дней и отколовшимися от нее конфессиями. Центральное место в Книге Мормона занимают пророчества о приходе Мессии и учение Иисуса Христа.


[Закрыть]?! – фыркнул я.

– Ну и ну, точно!

– В двадцать лет я побывал на выступлении труппы Мормонского малого театра. Ангел Морони[114]114
  Ангел Морони (The Angel Moroni) – ангел, который якобы несколько раз, начиная с 1823 года, посетил Джозефа Смита (основателя Церкви Иисуса Христа Святых последних дней). В сентябре 1827 года небесный посланник привел Джозефа Смита к холму, где тот нашел сокрытую в каменном хранилище древнюю летопись, выгравированную на золотых пластинах. Переведенная летопись стала Книгой Мормона.


[Закрыть] меня усыпил!

Иисус захохотал и хлопнул себя по стигматам.

– Чума! А как насчет Эйми Сэмпл Макферсон[115]115
  Эйми Сэмпл Макферсон (Aimee Semple MacPherson) (1890–1944), урожденная Эйми Элизабет Кеннеди, – известная также как сестра Эйми, – евангелистка, в 1923 году основавшая в Лос-Анджелесе Международную церковь Четырехугольного Евангелия, принадлежащую к группе Пятидесятников Двух Благословений. Участница множества судебных процессов и скандалов в 1920 – 1930-е годы.


[Закрыть]?!

– Я поспорил со школьными приятелями, что выбегу на сцену, чтобы обрести «спасение». Я выбежал и встал перед ней на колени. Она похлопала рукой по моей голове. «Господи, спаси этого грешника!» – вскричала она. Слава! Аллилуйя! Я, спотыкаясь, спустился со сцены и упал в объятия друзей!

– Черт! – сказал Иисус. – Эйми дважды спасла меня! А потом ее похоронили. Помнишь, летом сорок четвертого? В большом бронзовом гробу? Чтобы втащить его на кладбищенский холм, потребовалось шестнадцать лошадей и бульдозер. Боже, у Эйми выросли фальшивые крылья, совсем как настоящие. Я до сих пор хожу в ее храм, по старой привычке. Господи, как мне ее не хватает! Она прикоснулась ко мне, как Христос, вся в этих оборочках, как принято у пятидесятников. Ну и смех!

– И вот теперь ты здесь, – сказал я, – работаешь Христом на полную ставку в «Максимусе». Еще со времен Арбутнота – золотые были деньки.

– Арбутнот?

Лицо Иисуса омрачилось воспоминанием. Он оттолкнул тарелку.

– Ладно, давай проверь меня. Спроси! Старый Завет. Новый.

– Книга Руфи.

Он две минуты читал на память из Руфи.

– Экклезиаст?

– Расскажу от начала до конца!

И рассказал.

– Евангелие от Иоанна?

– Отличная вещь! Последняя вечеря после Тайной вечери!

– Как это? – недоверчиво спросил я.

– Забывчивый христианин! Тайная вечеря была не последней! Она была предпоследней! Через несколько дней после распятия и погребения Симон Петр вместе с другими учениками на берегу Тивериадского моря были свидетелями чуда с рыбой. На побережье они заметили бледный свет. Подойдя, увидели человека, стоящего у разложенного огня, и рядом с ним – рыбу. Они заговорили с человеком и поняли, что это Христос. Он пригласил их рукой и сказал: «Возьмите эту рыбу и накормите братьев своих. Возьмите мою весть, разнесите ее по городам всего света и проповедуйте там прощение греха».

– Черт меня побери, – прошептал я.

– Чудесно, правда? – сказал Иисус. – Сначала Предпоследняя вечеря, потом вечеря да Винчи, а потом Самая Последняя Тайная вечеря, трапеза из рыбы, запеченной в углях на песке у берега Тивериадского моря, после которой Христос ушел, чтобы навеки поселиться в их крови, в их сердцах, умах и душах. Конец.

Иисус склонил голову, а затем добавил:

– Иди переписывай заново книги, в особенности Иоанна! Не я дающий, ты – берущий! Иди, пока я не взял назад свое благословение!

– Ты благословил меня?

– Всем нашим разговором, сын мой. Всем нашим разговором. Иди.

31

Я сунул голову в четвертый просмотровый зал и спросил:

– А где Иуда?

– Пароль верный! – вскричал Фриц Вонг. – Тут три бокала мартини! Выпей!

– Ненавижу мартини. Потом мне надо еще вывести алкоголь из организма. Мисс Ботуин, – обратился я к ней.

– Мэгги, – сказала она, незаметно улыбнувшись, держа на коленях камеру.

– Я многие годы столько слышал о вас и всю жизнь вами восхищался. Я просто обязан сказать, как я рад, что у меня есть возможность поработать…

– Да-да, – добродушно отвечала она. – Только вы не правы. Я не гений. Я… как называются такие насекомые, которые бегают по поверхности пруда и выискивают добычу?

– Водомерки?

– Водомерки! Кажется, будто эти чертовы паучки вот-вот утонут, ан нет, бегают по тонкой пленке на поверхности воды. Поверхностное натяжение. Они распределяют свой вес, растягивая лапы в стороны, и пленка не рвется. Ну разве я не то же самое? Я просто распределяю свой вес, вытягиваю в стороны все четыре конечности, и пленка подо мной не рвется. Пока еще ни разу не потонула. Но я не чемпион, и никакого чуда здесь нет, просто-напросто мне очень рано повезло. И все же, молодой человек, спасибо за комплимент, выше голову и делайте все, что скажет Фриц. Мартини. Вот увидите: в том, что сейчас покажут, моей работы мало.

Она повернулась ко мне своим изящным профилем, чтобы негромко сказать в сторону проекторной:

– Джимми, давай!

Свет медленно потускнел, зажужжал экран, разъехался занавес. На экране замигал грубый монтаж под еще не завершенную музыку Миклоша Рожи[116]116
  Миклош Рожа (Miklos Rozsa) (1907–1995) – венгерский композитор, работавший в Голливуде и прославившийся музыкой к известным кинофильмам «Завороженный» (Spellbound, 1945) Альфреда Хичкока, «Камо грядеши?» (Quo Vadis?, 1951), «Бен-Гур» (Ben-Hur, 1959) и др.


[Закрыть]. Это мне нравилось.

Пока шел фильм, я украдкой бросал взгляды на Фрица и Мэгги. Они подскакивали так, будто объезжали дикую кобылу. Я тоже вскакивал и падал обратно в кресло под натиском образов, волной нахлынувших с экрана.

Моя рука незаметно взяла один из бокалов с мартини.

– Так-то лучше, парень, – шепнул Фриц.

Когда фильм закончился, мы еще некоторое время сидели молча, пока зажигался свет.

– Как получилось, – наконец спросил я, – что ты почти весь этот материал отснял в сумерках или в темноте?

– Терпеть не могу реализм. – Монокль Фрица ярко блеснул в сторону белого экрана. – Половина этого фильма по плану должна сниматься на закате. Значит, когда день переваливает через хребет. Когда заходит солнце, я вздыхаю с огромным облегчением: еще один день прошел! Каждую ночь я работаю до двух часов, мне не мешают люди, не мешает свет. Два года назад я сделал себе контактные линзы. А потом выкинул их в окно! Почему? Я стал видеть поры на лицах людей, на своем лице. Целые лунные кратеры. Ноздреватости. Черт возьми! Посмотри мои последние фильмы. Никаких людей под солнцем. «Полуночница». «Долгие сумерки». «Убийства в три часа пополуночи». «Смерть перед рассветом». Итак, мой мальчик, как насчет этой галилейской лажи – «Христос в Гефсиманском саду», «Цезарь в тупике»?!

Мэгги Ботуин уныло заерзала в полутьме и распаковала свою портативную камеру.

Я откашлялся.

– Мой текст должен прикрыть все дыры в этом сценарии?

– Прикрыть задницу Цезаря? Да!

Фриц Вонг рассмеялся и подлил еще в бокалы.

– И мы посылаем тебя к Мэнни Либеру, чтобы обсудить Иуду, – добавила Мэгги Ботуин.

– Что-о-о?!

– Иудейскому льву[117]117
  Иудейскому льву… – Лев традиционно символизирует иудейский народ. В Книге Бытия Иаков, благословляя своего сына Иуду, называет его «молодым львом». Лев присутствует на гербе Иерусалима.


[Закрыть], – сказал Фриц, – вероятно, будет приятно съесть иллинойского баптиста. А пока он будет выдергивать тебе ноги, ему придется тебя выслушать.

Я медленно влил в себя второй мартини.

– Что ж, – вздохнул я, – не так уж плохо.

И услышал какое-то жужжание.

Камера Мэгги Ботуин сфокусировалась на мне, чтобы уловить, как я начинаю пьянеть.

– Вы везде носите с собой камеру?

– Ага, – сказала она. – За сорок лет еще не было ни дня, чтобы я не поймала мышку среди слонов. Они не смеют меня вышвырнуть. Иначе я смонтирую вместе все девять часов пленки, на которой засняты эти кретины, и устрою премьерный показ в Китайском театре Граумана[118]118
  Китайский театр Граумана (Grauman’s Chinese Theatre) – знаменитый кинотеатр на Голливудском бульваре в Лос-Анджелесе. Он был построен в 1927 году и вскоре стал одной из достопримечательностей Голливуда. Здесь дважды проводились церемонии вручения «Оскаров». Многие звезды кино оставили свои автографы на бетонных плитах перед входом в кинотеатр.


[Закрыть]. Любопытно? Приходи, посмотришь.

Фриц наполнил мой бокал.

– Я готов. Снимайте крупный план, – сказал я и выпил.

Камера зажужжала.

32

Мэнни Либер сидел на краю своего стола, обрезая огромную сигару с помощью одной из стодолларовых золотых гильотин от «Данхилл». Он хмуро наблюдал, как я расхаживаю взад-вперед по кабинету, внимательно осматривая разнообразные низкие диваны.

– Что тебе не нравится?

– Эти диваны, – ответил я. – Такие низкие, что с них трудно встать.

Я сел. И оказался примерно в футе от пола, глядя снизу вверх на Мэнни Либера, который возвышался надо мной, как Цезарь, покоривший весь мир.

Я выругался про себя и пошел за диванными подушками. Затем сложил три подушки одна на другую и сел сверху.

– Какого черта, что ты делаешь? – Мэнни вскочил со своего стола.

– Хочу смотреть вам в глаза, когда говорю. Не желаю ломать себе шею, выглядывая откуда-то из ямы.

Мэнни Либер закурил, откусил кусочек сигары и снова взгромоздился на край стола.

– Ну? – резко спросил он.

– Фриц только что показал мне черновой монтаж фильма. Там недостает Иуды Искариота. Кто его вырезал? – спросил я.

– Что?!

– Христос не бывает без Иуды. Почему Иуда вдруг стал невидимым учеником?

Я впервые увидел, как маленькая задница Мэнни Либера нервно заерзала по стеклянной крышке стола. Он затянулся потухшей сигарой, бросил на меня испепеляющий взгляд и вдруг заорал:

– Это я приказал вырезать Иуду! Не хочу делать антисемитский фильм!

– Что?! – взорвался я, подскакивая на месте. – Этот фильм должен выйти к ближайшей Пасхе, верно? Во время Пасхальной недели его увидят миллионы баптистов. Два миллиона лютеран?

– Несомненно.

– Десять миллионов католиков?

– Да!

– Два унитария?

– Два?..

– И когда все они в Пасхальное воскресенье, потрясенные, выйдут из кинозала и спросят: «Кто вырезал из фильма Иуду Искариота?» – ответ будет один: Мэнни Либер!

Наступила долгая пауза. Мэнни Либер бросил свою потухшую сигару. Я застыл, глядя, как он протягивает руку к белому телефону.

Он набрал местный трехзначный номер, подождал ответа и сказал:

– Билл?

Затем, набрав побольше воздуха:

– Примите Иуду обратно на работу.

Он с ненавистью наблюдал, как я раскладываю три подушки по трем отдельно стоящим стульям.

– Это все, о чем ты хотел со мной поговорить?

– Пока да.

Я повернул ручку двери.

– А что слышно о твоем друге Рое Холдстроме? – вдруг спросил он.

– Я думал, вы знаете! – воскликнул я и остановился.

«Осторожнее», – подумал я.

– Этот кретин просто сбежал, – выпалил я. – Забрал все вещи из квартиры и уехал из города. Несчастный придурок. Он мне больше не друг. Ни он, ни это проклятое глиняное чудовище, которое он состряпал!

Мэнни Либер внимательно посмотрел на меня.

– Тем лучше. С Вонгом тебе будет лучше работать.

– Конечно. Фриц и Иисус.

– Что?

– Иисус и Фриц.

И я вышел.

33

Я медленно брел, возвращаясь к дому моей бабушки, затерянному где-то в прошлом.

– Ты уверен, что час назад мимо тебя пробежал именно Рой? – спросил Крамли.

– Черт, нет, конечно. Да, нет, может быть. Не могу сказать членораздельно. Мартини посреди дня – это не по мне. Кроме того… – я взвесил в руке сценарий, – мне надо вырезать отсюда два фунта и добавить три унции. Помоги!

Мой взгляд упал на блокнот в руках Крамли.

– Ну что?

– Обзвонил три агентства, собирающие автографы. Они все знают Кларенса…

– Отлично!

– Не совсем. Везде говорят одно и то же. Параноик. Ни фамилии, ни телефона, ни адреса. Всем говорил, что боится. Не того, что ограбят, а того, что убьют. А потом ограбят. Пять тысяч фотографий, шесть тысяч автографов – вот его золотые яйца. Так что в ту ночь он мог и не узнать Человека-чудовище, но испугался, что чудовище узнает его, узнает его адрес и может прийти за ним.

– Нет-нет, совсем не сходится.

– Кларенс, не важно, как там его фамилия, по словам людей из агентств, всегда берет только наличными и платит наличные. Никаких чеков, так что по этой линии следов нет. Он никогда не связывался с ними по почте. Регулярно появлялся, делал дела, а потом исчезал на несколько месяцев. Тупик. В «Браун-дерби» тоже тупик. Я пытался зайти и так и эдак, но метрдотель и слушать меня не стал. Прости, малыш. Эй, смотри…

В этот момент, по расписанию, вдалеке снова показалась римская фаланга на ускоренном марше. Они приближались к нам с радостными выкриками и ругательствами.

Я изо всех сил вытянулся, затаив дыхание.

– Это та компашка, о которой ты говорил? – спросил Крамли. – Среди них был Рой?

– Ага.

– А сейчас он с ними?

– Мне не видно…

– Черт побери, – Крамли прорвало, – какого лешего этот тупой придурок бегает тут по студии? Почему он не делает ноги, не удирает отсюда, черт возьми?! Зачем он тут вертится, как привязанный?! Чтобы его убили?! У него был шанс убежать, вместо этого он выжимает из тебя и из меня все соки. Зачем?!

– Мстит, – ответил я. – За все убийства.

– Какие убийства?!

– Убийства всех его созданий, всех его самых близких друзей.

– Чушь.

– Послушай, Крам. Ты давно живешь в своем доме, в Венеции? Двадцать – двадцать пять лет. Все живые изгороди, каждый кустик посажен тобой, ты сам засеял лужайку, построил ротанговую хижину, установил звуковую аппаратуру, поливальные агрегаты, развел бамбук и орхидеи, посадил персиковые деревья, лимоны, абрикосы. Что, если за одну ночь я бы все это разломал и вырвал с корнем, срубил деревья, вытоптал розы, сжег хижину, выкинул на улицу аппаратуру, – что бы ты тогда сделал?

Крамли подумал, и лицо его вспыхнуло от гнева.

– Вот именно, – спокойно произнес я. – Не знаю, женится ли когда-нибудь Рой. Но сейчас, в эту минуту, его дети, вся его жизнь оказались втоптаны в грязь. Все, что он любил в жизни, убито. Может быть, он сейчас находится здесь, пытаясь выяснить причину этих убийств, пытаясь, как и мы, найти чудовище и убить его. Может быть, Рой ушел навсегда. Но будь я на месте Роя, я бы остался, спрятался и продолжал поиски, пока не закопаю убийцу в могилу вместе с его жертвой.

– Мои лимоны? – произнес Крамли, задумчиво глядя в сторону моря. – Мои орхидеи, мои джунгли? Кем-то уничтожены? Ладно.

Внизу в лучах закатного солнца пробежала римская фаланга, исчезнув в голубых сумерках.

Высокого неуклюжего воина с журавлиными повадками в ней не было.

Шаги и крики замерли вдали.

– Пошли домой, – сказал Крамли.

В полночь через африканский сад Крамли неожиданно пронесся ветер. Все деревья в округе перевернулись во сне.

Крамли задумчиво посмотрел на меня.

– Чувствую, что-то должно произойти.

И оно произошло.

– «Браун-дерби», – ошеломленный догадкой, произнес я. – Господи, как же я раньше не подумал?! В ту ночь, когда Кларенс удирал в панике. Он же обронил свою папку, он оставил ее лежать на тропинке у входа в «Браун-дерби»! Кто-то наверняка подобрал ее. А может, она еще там, ждет, когда Кларенс успокоится и осмелится тайком вернуться за ней. В папке наверняка есть его адрес.

– Хорошая ниточка, – одобрительно кивнул Крамли. – Я проверю.

Снова налетел ночной ветер, печально вздыхая в ветвях лимонных и апельсиновых деревьев.

– И еще…

– Еще?

– Еще про «Браун-дерби». Метрдотель, скорее всего, с нами разговаривать не будет, но я знаю одного человека, который многие годы обедал там каждую неделю, когда я был еще ребенком…

– Господи, – вздохнул Крамли, – Раттиган. Да она живьем тебя съест.

– Моя любовь будет мне защитой!

– Боже, только сунь этого в постель, и мы обеспечим детишками всю долину Сан-Фернандо.

– Дружба – это защита. Ты ведь не причинишь мне зла?

– И не рассчитывай.

– Нам надо что-то предпринять. Рой прячется. Если они, кто бы это ни был, найдут его, Рою конец.

– Тебе тоже, – заметил Крамли, – если будешь играть в детектива-любителя. Уже поздно. Двенадцать ночи.

– А Констанция как раз просыпается.

– Это она по трансильванскому времени? Черт! – Крамли сделал глубокий вдох. – Тебя отвезти?

Где-то во тьме сада с дерева упал персик и мягко стукнулся о землю.

– Хорошо! – согласился я.

34

– Утром, – сказал Крамли, – если запоешь сопрано, не звони.

И он уехал.

Дом Констанции был, как и прежде, безупречен: белый храм, возвышающийся над побережьем. Все окна и двери были широко распахнуты. Внутри, в огромной пустой белой гостиной, играла музыка: что-то из Бенни Гудмана[119]119
  Бенни Гудман (Benny Goodman) (1909–1986), полное имя Бенджамин Дэвид Гудман, – американский джазовый музыкант, виртуозный кларнетист, «король свинга».


[Закрыть].

Я шел, как шагал тысячу ночей назад, вдоль кромки, окаймлявшей океан. Она была где-то там, катаясь верхом на дельфинах, перекликаясь с тюленями.

Я заглянул в гостиную на первом этаже, заваленную четырьмя дюжинами кричаще-ярких, разноцветных подушек, и посмотрел на белые стены, по которым поздно ночью, перед рассветом, проходили парады теней, ее старые фильмы выплывали из тех времен, когда меня еще не было на свете.

Я обернулся, потому что необычайно тяжелая волна с грохотом ударилась о берег…

…а из нее, словно из ковра, брошенного к ногам Цезаря, вышла…

…Констанция Раттиган.

Она вышла из волн, как быстрый тюлень, ее волосы были почти того же цвета: гладко-каштановые, приглаженные водой, а маленькое тело присыпано мускатным орехом и залито коричным маслом. Все оттенки осени окрашивали ее быстрые ноги, необузданные руки, запястья и ладони. Глаза были карие, как у забавного, но хитрого и злобного маленького зверька. Улыбающийся рот, казалось, был вымазан маслом грецкого ореха. Констанция выглядела шаловливым порождением ноябрьского прибоя, выплеснутым из холодного моря, но горячим на ощупь, как жареный каштан.

– Сукин сын, это ты! – воскликнула она.

– Это ты, Дочь Нила!

Она налетела на меня, как собака, чтобы стряхнуть с себя воду на кого-нибудь другого, схватила меня за уши, расцеловала в лоб, в нос и в губы, а потом повернулась кругом, демонстрируя себя со всех сторон.

– Я голая, как обычно.

– Я заметил, Констанция.

– А ты не изменился: смотришь на мои брови, а не на сиськи.

– И ты не изменилась. И сиськи, похоже, тугие.

– Неплохо для купающейся по ночам пятидесятишестилетней экс-кинодивы, а? Идем!

Она побежала по песку. К тому времени, как я добрался до ее открытого бассейна, она уже принесла сыр, крекеры и шампанское.

– Боже мой. – Она откупорила бутылку. – Сто лет прошло. Но я знала: однажды ты явишься снова. Достала семейная жизнь? Нужна любовница?

– Нет. Спасибо.

Мы выпили.

– Ты встречался с Крамли в последние восемь часов?

– С Крамли?

– Это видно по твоему лицу. Кто умер?

– Один человек двадцать лет назад, на студии «Максимус».

– Арбутнот! – воскликнула Констанция, осененная догадкой.

Тень пробежала по ее лицу. Она потянулась за халатом и завернулась в него, став вдруг совсем маленькой, как девочка, и, обернувшись, долго смотрела вдаль на кромку берега, словно это были не песок и волны, а сами годы.

– Арбутнот, – прошептала она. – Господи, как он был хорош! Какой талант. – Она помолчала. – Я рада, что он умер, – добавила она.

– Не совсем, – сказал я и осекся.

Потому что Констанция живо обернулась ко мне, словно от выстрела.

– Не может быть! – вскричала она.

– Нечто похожее на него. Кукла, прислоненная к стене, чтобы напугать меня, а теперь и ты меня пугаешь!

Слезы облегчения брызнули из ее глаз. Она ловила ртом воздух, будто ее ударили в живот.

– Чтоб тебя! Иди в дом, – приказала она. – Принеси водки.

Я принес водку и стакан. Я смотрел, как она, запрокинув голову, сделала два глотка. И внезапно понял, что больше никогда не буду пить, ибо устал видеть, как люди пьют, устал бояться наступления ночи.

Я не мог придумать, что сказать, поэтому подошел к краю бассейна, снял ботинки, носки, закатал брюки и сел, опустив ноги в воду и глядя вниз.

Наконец Констанция подошла ко мне и села рядом.

– Ты вернулась, – сказал я.

– Прости, – сказала она. – Старые воспоминания не так-то просто стереть.

– Ужасно трудно, – согласился я, в свою очередь устремляя взгляд на берег. – На этой неделе вся студия в панике. Почему все разбегаются, видя под дождем чучело, похожее на Арбутнота?

– Ах вот что случилось?

Я поведал ей остальное, все то, что я рассказывал Крамли, закончил случаем в «Браун-дерби» и прибавил, что теперь мне нужно появиться там вместе с ней. Когда я умолк, побледневшая Констанция осушила еще один стакан водки.

– Мне хотелось бы знать, чего я должен бояться! – сказал я. – Кто написал эту записку, чтобы я пришел на кладбище и представил фальшивого Арбутнота замершему в ожидании человечеству? Но я никому на студии не стал рассказывать об этой кукле, и тогда они, едва не обезумев от страха, нашли его и попытались спрятать. Неужели после стольких лет, прошедших с его кончины, память об Арбутноте так ужасна?

– Да. – Констанция положила дрожащую ладонь мне на запястье. – О да.

– И что же это? Шантаж? Кто-то пишет Мэнни Либеру и требует денег, иначе последуют другие записки, которые раскроют нечто из прошлого студии и жизни Арбутнота? Но что раскроют? Какой-нибудь старый ролик двадцатилетней давности, снятый в ночь гибели Арбутнота? Может, это пленка, где снят момент аварии, и, если ее показать, запылают Константинополь, Токио, Берлин и вся остальная натура?

– Да! – словно из глубины времен донесся голос Констанции. – А теперь уходи. Беги. Тебе никогда не снилось, как ночью приходит огромный черный двухтонный бульдог и пожирает тебя? Одному из моих друзей приснился такой сон. Большой черный бульдог сожрал его. Этого бульдога звали Вторая мировая война. Мой друг ушел навсегда. Я не хочу, чтобы и ты тоже ушел.

– Констанция, я не могу бросить это. Если Рой жив…

– Ты не знаешь наверняка.

– …я вытащу его из этой переделки и помогу вернуть работу. Это единственный правильный поступок, который я могу совершить. Я должен. Это несправедливо.

– Иди в море, побеседуй с акулами, будет больше пользы. Ты и впрямь хочешь вернуться на «Максимус» после всего, что рассказал мне сейчас? Господи! Знаешь, когда я была на студии в последний раз? После похорон Арбутнота.

Этими словами она пустила мой корабль ко дну. А потом вдогонку бросила якорь.

– Это был конец света. Я никогда не видела в одном месте столько больных и умирающих людей. Словно на моих глазах треснула и обрушилась статуя Свободы. Черт. Он был горой Рашмор[120]120
  Гора Рашмор (Mount Rushmore) – гора недалеко от города Кистоун в Южной Дакоте. Известна тем, что в ее горной породе высечены гигантские головы четырех президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна. На строительство скульптур выделил деньги американский бизнесмен Чарльз Рашмор, и его имя было увековечено в названии горы. Работы по созданию мемориала были завершены в 1941 году.


[Закрыть] после землетрясения. В сорок раз величественнее, мощнее, значительнее, чем Гарри Кон[121]121
  Гарри Кон (Harry Cohn) (1891–1958) – один из основателей, а впоследствии президент и продюсер кинокомпании «Коламбия пикчерз».


[Закрыть], Дэррил Занук[122]122
  Дэррил Фрэнсис Занук (Darryl Francis Zanuck) (1902–1979) – продюсер, сценарист, актер и кинорежиссер, сыгравший огромную роль в истории голливудского кино. Он был одним из основателей студии «XX век» (впоследствии объединенной с компанией «Фокс»).


[Закрыть], Гарри Уорнер[123]123
  Гарри Уорнер (Harry Warner) (1881–1958), настоящее имя Хирш Уорнер, – американский продюсер, в 1918 году вместе с тремя своими братьями основал киностудию «Уорнер бразерс», до сих пор являющуюся одной из крупнейших кинокомпаний в мире.


[Закрыть] и Ирвинг Талберг[124]124
  Ирвинг Талберг (Irving Thalberg) (1899–1936), полное имя Ирвинг Грант Талберг, – американский кинопродюсер, которого называли «чудо-мальчиком» за его молодость и необычайное чутье на хорошие сценарии, талантливых актеров и режиссеров. Во многом благодаря его умению организовать кинопроизводство компания «Метро-Голдвин-Майер» была в 1930-е годы столь успешной. Именно Талберг стал прототипом героя «Последнего магната» Френсиса Скотта Фитцджеральда.


[Закрыть], завернутые в один блин. Когда там, за стеной, захлопнулась крышка и гроб погрузился в могилу, трещины побежали по холму наверх, обрушив надпись Hollywoodland[125]125
  Hollywoodland – букв. «Страна Голливуд», надпись, состоящая из огромных белых букв, установленная на Голливудских холмах в 1923 году и ставшая с тех пор одним из символов Голливуда. В 1949 году надпись была сокращена на четыре последних буквы. Позднее, в 1978 году, все буквы в надписи Hollywood были полностью заменены новыми.


[Закрыть]. Это был Рузвельт, умерший задолго до своей кончины.

Констанция замолчала, услышав мое затрудненное дыхание.

Затем она сказала:

– Скажи, есть в моей голове хоть капля мозгов? Ты знал, что Шекспир и Сервантес умерли в один день? Представляешь! «Все красные леса мертвы, и гром небес не утихает. Слезами горя тают льды. Отверзлись вновь Христовы раны. И Бог молчит. Как призраки, шагают легионы, все с амазонками кровавыми в глазах». Я, шестнадцатилетняя зубрилка, написала это, когда узнала, что Джульетта и Дон Кихот умерли в один день, и проплакала тогда всю ночь. Ты единственный, кто слышал эти дурацкие строчки. Так вот, то же самое было, когда погиб Арбутнот. Мне снова было шестнадцать, и я не могла перестать плакать и писать всякую чепуху. Там были и луна, и планеты, и Санчо Панса, и Росинант, и Офелия. Половина женщин на его похоронах были его любовницами. Постельный фан-клуб, плюс племянницы, кузины и сумасшедшие тетушки. Проснувшись в тот день, мы увидели второе Джонстаунское наводнение[126]126
  Джонстаунское наводнение (Johnstown Flood) – одна из самых больших катастроф в истории США. Наводнение произошло 31 мая 1889 года в результате многодневных дождей и прорыва плотины, находившейся в 14 милях вверх по течению от города Джонстаун, штат Пенсильвания. В результате 200 миллионов галлонов воды обрушилось на город. Погибли 2200 человек.


[Закрыть]. Боже, я все еще плачу. Говорят, кресло Арбутнота по-прежнему стоит в его кабинете? Сидел ли в нем с тех пор кто-нибудь столь же толстозадый и столь же мозговитый?

Я вспомнил задницу Мэнни Либера. Констанция продолжала:

– Один бог знает, как студия выжила. Может, посредством спиритизма, получая советы от умершего. Не смейся. Это же Голливуд: тут читают астрологические прогнозы Лев-Дева-Телец, между дублями стараются не наступить на трещины. Студия? Сделай мне большую обзорную экскурсию. Дай старушке вдохнуть запах четырех ветров в пятидесяти пяти городах, посмотреть на безумцев, что теперь там работают, а потом поедем к метрдотелю в «Браун-дерби». Я переспала с ним однажды, девяносто лет назад. Вспомнит ли он старую ведьму с венецианского побережья, позволит ли нам посидеть за чашечкой чая с твоим чудовищем?

– А что ты ему скажешь?

Длинная волна набежала с моря и короткой волной с шуршанием разбилась о берег.

– Я скажу, – Констанция прикрыла глаза, – перестань пугать моего фантаста-динозавролюба, моего почетного внебрачного сына.

– Да уж, – сказал я, – пожалуйста.