Читать книгу "На секретной службе Его Величества. История Сыскной полиции"

Путилин в зените славы

Иван Дмитриевич Путилин, первый начальник Сыскной полиции, стал человеком легендарным и знаменитым, о нем много писали и говорили, что неудивительно, ведь он лично раскрыл множество преступлений, совершенных со всей хитростью и жестокостью, на которую были способны самые изощренные злодеи того времени; преступлений, от которых содрогались все слои петербургского общества. Недаром его называли русским Шерлоком Холмсом, хотя правильнее будет назвать Шерлока Холмса английским Путал иным, но об этом позже.

Необходимо отметить, что служба Ивана Дмитриевича, его постоянные разъезды и командировки не могли не сказаться на семейных делах. И в 1871 году определением Санкт-Петербургской Духовной консистории, утвержденным Святейшим правительствующим синодом, брак его был расторгнут по причине нарушения Путилиным супружеской верности. Тем же определением ему навсегда запрещалось вступать в новое супружество.

Зато карьера сыщика продвигалась с прежним успехом: указом Сената от 9 декабря 1871 года № 5426 Путилина за выслугу лет произвели в коллежские советники со старшинством с 31 октября 1871 года, 21 января 1872 года высочайшим приказом по Министерству внутренних дел ему объявили монаршее благоволение за отлично-усердную службу, а 14 апреля 1872 года пожаловали перстень с вензелевым изображением имени императора. Уже 30 августа 1872 года Путилин получил следующий чин – статского советника.

Авторитет шефа Сыскной полиции к тому времени был настолько высок, что его часто включали в состав межведомственных комиссий по пресечению различных злоупотреблений. Например, 1 февраля 1872 года, независимо от занимаемой должности, он назначен членом от Министерства внутренних дел в комиссию под председательством генерал-адъютанта Лесовского «для изыскания мер к уменьшению пьянства между нижними чинами войск, расположенных в Кронштадте»[63]63
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 198 об.


[Закрыть]. Также Иван Дмитриевич в 1872 году состоял членом комиссии под председательством директора Департамента исполнительной полиции по составлению правил для полицейского надзора и разрешению вопросов об административной высылке, а в 1873 году – членом Паспортной комиссии.

Личность и дела начальника Сыскной полиции вызывали в обществе настолько огромный интерес, что не остался в стороне и прокурор Санкт-Петербурга Анатолий Федорович Кони, когда собственными глазами увидел выдающиеся способности Ивана Дмитриевича, проявленные им в январе 1873 года при раскрытии убийства иеромонаха Иллариона. Судья оставил нам словесный портрет своего коллеги: «По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее вглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойной сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина. Он умел отлично рассказать и еще лучше вызвать на разговор, и писал недурно и складно, хотя место и степень его образования были, по выражению И. Ф. Горбунова, „покрыты мраком неизвестности“. К этому присоединялась крайняя находчивость в затруднительных случаях, причем про него можно было сказать „qu'il connaissait son monde“[64]64
  Что он знал свой мир (фр.).


[Закрыть], как говорят французы. По делу о жестоком убийстве для ограбления купца Бояринова и служившего у него мальчика он разыскал по самым почти неуловимым признакам заподозренного им мещанина Богрова, который, казалось, доказал свое alibi (инобытность) и с самоуверенной усмешечкой согласился поехать с Путилиным к себе домой, откуда все было им уже тщательно припрятано. Сидя на извозчике и мирно беседуя, Путилин внезапно сказал: „А ведь мальчишка-то жив!“ „Неужто жив?“ – не отдавая себе отчета, воскликнул Богров, утверждавший, что никакого Бояринова знать не знает, – и сознался…

В Петербурге в первой половине семидесятых годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыск по которому Путилин не вложил бы своего труда. Мне наглядно пришлось ознакомиться с его удивительными способностями для исследования преступлений в январе 1873 года, когда в Александро-Невской лавре было обнаружено убийство иеромонаха Иллариона. Илларион жил в двух комнатах отведенной ему кельи монастыря, вел замкнутое существование и лишь изредка принимал у себя певчих и поил их чаем. Когда дверь его кельи, откуда он не выходил два дня, была открыта, то вошедшим представилось ужасное зрелище. Илларион лежал мертвый в огромной луже запекшейся крови, натекшей из множества ран, нанесенных ему ножом. Его руки и лицо носили следы борьбы и порезов, а длинная седая борода, за которую его, очевидно, хватал убийца, нанося свои удары, была почти вся вырвана, и спутанные, обрызганные кровью клочья ее валялись на полу в обеих комнатах. На столе стоял самовар и стакан с остатками недопитого чая. Из комода была похищена сумка с золотой монетой (отец Илларион плавал за границей на судах в качестве иеромонаха). Убийца искал деньги между бельем и тщательно его пересмотрел, но, дойдя до газетной бумаги, которой обыкновенно покрывается дно ящиков в комодах, ее не приподнял, а под ней-то и лежали процентные бумаги на большую сумму. На столе у входа стоял медный подсвечник в виде довольно глубокой чашки с невысоким помещением для свечки посередине, причем от сгоревшей свечки остались одни следы, а сама чашка была почти на уровень с краями наполнена кровью, ровно застывшей без всяких следов брызг.

Судебные власти прибыли на место как раз в то время, когда в соборе совершалась торжественная панихида по Сперанском – в столетие со дня его рождения. На ней присутствовали государь и весь официальный Петербург. Покуда в соборе пели чудные слова заупокойных молитв, в двух шагах от него, в освещенной зимним солнцем келье, происходило вскрытие трупа несчастного старика. Состояние пищи в желудке дало возможность определить, что покойный был убит два дня назад вечером. По весьма вероятным предположениям, убийство было совершено кем-нибудь из послушников, которого старик пригласил пить чай. Но кто мог быть этот послушник, выяснить было невозможно, так как оказалось, что в монастыре временно проживали, без всякой прописки, послушники других монастырей, причем они уходили совсем из лавры, в которой проживал сам митрополит, не только никому не сказавшись, но даже, по большей части, проводили ночи в городе, перелезая в одном специально приспособленном месте через ограду святой обители.

Во время составления протокола осмотра трупа приехал Путилин. Следователь сообщил ему о затруднении найти обвиняемого. Он стал тихонько ходить по комнатам, посматривая туда и сюда, а затем, задумавшись, стал у окна, слегка барабаня пальцами по стеклу. „Я пошлю, – сказал он мне затем вполголоса, агентов (он выговаривал „ахентов“) по пригородным железным дорогам. Убийца, вероятно, кутит где-нибудь в трактире, около станции“. „Но как же они узнают убийцу?“ – спросил я. „Он ранен в кисть правой руки“, – убежденно сказал Путилин. „Это почему?“ – „Видите этот подсвечник? На нем очень много крови, и она натекла не брызгами, а ровной струей. Поэтому это не кровь убитого, да и натекла она после убийства. Ведь нельзя предположить, чтобы напавший резал старика со свечкой в руках: его руки были заняты – в одной был нож, а другою, как видно, он хватал старика за бороду“. – „Ну, хорошо. Но почему же он ранен в правую руку?“ – „А вот почему. Пожалуйте сюда к комоду. Видите: убийца тщательно перерыл все белье, отыскивая спрятанное между ним спрятанные деньги. Вот, например, дюжина полотенец. Он внимательно переворачивал каждое, как перелистывают страницы книги, и видите – на каждом свернутом полотенце снизу – пятно крови. Это правая рука, а не левая: при перевертывании левой рукой пятна были бы сверху…“

Поздно вечером, в тот же день, мне дали знать, что убийца арестован в трактире на станции Любань. Он оказался раненым в ладонь правой руки[65]65
  Как и предполагал И. Д. Путилин.


[Закрыть] и расплачивался золотом. Доставленный к следователю, он сознался в убийстве и был затем осужден присяжными заседателями, но до отправления в Сибирь сошел с ума. Ему, несчастному, в неистовом бреду все казалось, что к нему лезет о. Илларион, угрожая и проклиная…»[66]66
  Кони А. Ф. Избранное//Из записок и воспоминаний судебного деятеля. – М. 1989.


[Закрыть]

Как мы видим из приведенного отрывка, в январе 1873 года Кони стал свидетелем необычайного сыскного таланта Путилина.

Иван Дмитриевич на месте происшествия, по результату его осмотра, «путем логического вывода» или «на основании соображений, логически построенных», как называл свой метод он сам, по им одним замеченным следам дал своим подчиненным точное описание примет подозреваемого для розыска преступника.

Только через четырнадцать лет после описанных событий появится так называемый дедуктивный метод известного литературного персонажа с лондонской Бейкер-стрит, 221-6. Так что Шерлока Холмса действительно можно назвать английским Путилиным.

Кони вспоминал, что Иван Дмитриевич умел отлично рассказывать и обладал большим юмором. Поддавшись его обаянию, прокурор легковерно принял за чистую монету очевидную байку, которую рассказал сыщик после раскрытия убийства монаха Иллариона: «Путилин был очень возбужден и горд успехом своей находчивости. У судебного следователя, в моем присутствии, пустился он с увлечением в рассказы о своем прошлом. Вот что, приблизительно, как записано в моем дневнике, он нам рассказал тогда».

«Настоящее дело заурядное, да теперь хороших дел и не бывает; так все – дрянцо какое-то. И преступники настоящие перевелись – ничего нет лестного их ловить. Убьет и сейчас же сознается. Да и воров настоящих нет. Прежде, бывало, за вором следишь, да за жизнь свою опасаешься: он хоть только и вор, а потачки не даст! Прежде вор был видный во всех статьях, а теперь что? – жалкий, плюгавый! Ваш суд его осудит, и он отсидит свое, – ну, затем вышлют его на родину, а он опять возвращается. Они ведь себя сами „Спиридонами-поворотами“ называют. Мои агенты на железной дороге его узнают, задержат да и приведут ко мне: голодный, холодный, весь трясется – посмотреть не на что. Говоришь ему: „Ты ведь, братец, вор“. – „Что ж, Иван Дмитриевич, греха нечего таить – вор“. – „Так тебя следует выслать“. – „Помилуйте, Иван Дмитриевич!“ – „Ну какой ты вор?! Вор должен быть из себя видный, рослый, одет по-почтенному, а ты? Ну посмотри на себя в зеркало – ну какой ты вор? Так, мразь одна“. – „Что ж, Иван Дмитриевич, бог счастья не дает. Уж не высылайте, сделайте божескую милость, позвольте покормиться“. – „Ну хорошо, неделю погуляй, покормись, а через неделю, коли не попадешься до тех пор, вышлю: тебе здесь действовать никак невозможно…“ То ли дело было прежде, в сороковых да пятидесятых годах. Тогда над Апраксиным рынком был частный пристав Шерстобитов – человек известный, ума необыкновенного. Сидит, бывало, в штофном халате, на гитаре играет романсы, а канарейка в клетке так и заливается. Я же был у него помощником, и каких дел не делали, даже вспомнить весело! Раз зовет он меня к себе да и говорит: „Иван Дмитриевич, нам с тобою, должно быть, Сибири не миновать!“ – „Зачем, – говорю, – Сибирь?“ – „А затем, – говорит, – что у французского посла, герцога Монтебелло, сервиз серебряный пропал, и государь император Николай Павлович приказал обер-полицмейстеру Галахову, чтобы был сервиз найден. А Галахов мне да тебе велел найти во что бы то ни стало, а то, говорит, я вас обоих упеку куда Макар телят не гонял“. – „Что ж, – говорю, – Макаром загодя стращать, попробуем, может, и найдем“. Перебрали мы всех воров – нет, никто не крал! Они и промеж себя целый сыск произвели получше нашего. Говорят: „Иван Дмитриевич, ведь мы знаем, какое это дело, но вот образ со стены готовы снять – не крали этого сервиза!“ Что ты будешь делать? Побились мы с Шерстобитовым, побились, собрали денег, сложились да и заказали у Сазикова новый сервиз по тем образцам и рисункам, что у французов остались. Когда сервиз был готов, его сейчас в пожарную команду, сервиз-то… чтобы его там губами ободрали: пусть имеет вид, как бы был в употреблении. Представили мы сервиз французам и ждем себе награды, зовет меня Шерстобитов. „Ну, – говорит, – Иван Дмитриевич, теперь уж в Сибирь всенепременно“. – „Как, – говорю, – за что?“ – „А за то, что звал меня сегодня Галахов и ногами топал и скверными словами ругался. Вы, – говорит, – с Путилиным плуты, ну и плутуйте, а меня не подводите“. Вчера на бале во дворце государь спрашивает Монтебелло: „Довольны ли вы моей полицией?“ – „Очень, – отвечает, – ваше величество, доволен: полиция эта беспримерная. Утром она доставила мне найденный ею украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу, который этим негласно промышляет, и расписку его мне представил, так что у меня теперь будет два сервиза“. Вот тебе, Иван Дмитриевич, и Сибирь! – „Ну, – говорю, – зачем Сибирь, а только дело скверное“. Поиграл он на гитаре, послушали мы оба канарейку да и решили действовать. Послали узнать, что делает посол. Оказывается, уезжает с наследником-цесаревичем на охоту. Сейчас же к купцу знакомому в Апраксин, который ливреи шил на посольство и всю ихнюю челядь знал. „Ты, мил-человек, когда именинник?“ – „Через полгода“. – „А можешь ты именины справить через два дня и всю прислугу из французского посольства пригласить, а угощенье будет от нас?“ Ну, известно, свои люди, согласился. И такой-то мы у него бал задали, что небу жарко стало. Под утро всех развозить пришлось по домам: французы-то совсем очумели, к себе домой-то попасть никак не могут, только мычат. Вы только, господа, пожалуйста, не подумайте, что в вине был дурман или другое какое снадобье. Нет, вино было настоящее, а только французы слабый народ: крепкое-то на них и действует. Ну-с, а часа в три ночи пришел Яша-вор. Вот человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж насчет ловкости, так я другого такого не видывал. В остроге сидел бессменно, а от нас доверием пользовался в полной мере. Не теперешним ворам чета был. Царство ему небесное! Пришел и мешок принес: вот, говорит, извольте сосчитать, кажись, все. Стали мы с Шерстобитовым считать: две ложки с вензелями лишних. „Это, – говорим, – зачем же, Яша? Зачем ты лишнее брал?“ – „Не утерпел“, – говорит… На другой день поехал Шерстобитов к Галахову и говорит: „Помилуйте, ваше высокопревосходительство, никаких двух сервизов и не бывало. Как был один, так и есть, а французы народ ведь легкомысленный, им верить никак невозможно“. А на следующий день затем вернулся и посол с охоты. Видит – сервиз один, а прислуга вся с перепою зеленая да вместо дверей в косяк головой тычется. Он махнул рукой да об этом деле и замолк».

«Иван Дмитриевич, – сказал я, выслушав этот рассказ, – а не находите вы, что о таких похождениях, может быть, было бы удобнее умалчивать? Иной ведь может подумать, что вы и до сих пор действуете по-шерстобитовски…» – «Э-э-эх! Не те времена, и не такое мое положение, – отвечал он. – Знаю я, что похождения мои с Шерстобитовым не совсем-то удобны, да ведь давность прошла, и не одна, а, пожалуй, целых три. Ведь и Яши-то вора – царство ему небесное! – лет двадцать как в живых уж нет»[67]67
  Кони А. Ф. Указ. соч.


[Закрыть].

Итак, начнем разбирать этот отрывок. Для начала проясним годы службы в соответствующих должностях упомянутых Анатолием Федоровичем Кони исторических персонажей.

Герцог Монтебелло: Луи Наполеон Опост Ланн, герцог де Монтебелло (1801–1874), старший сын маршала Франции Жана Ланна; весной 1838 года – министр иностранных дел Франции, в 1847 году – морской министр Франции, в феврале 1858 года назначен послом в Россию, летом 1864 года вернулся в Париж, сославшись на преклонный возраст, и удалился от дел в должности сенатора.

Обер-полицмейстер Галахов: Александр Павлович Галахов (1802–1863), генерал-адъютант, генерал-лейтенант. 14 декабря 1825 года поручиком в составе в лейб-гвардии Конного полка подавлял бунт декабристов, ранен. 1 мая 1847 года назначен Санкт-Петербургским обер-полицмейстером, 25 ноября 1856 года в чине генерал-лейтенанта уволен с должности обер-полицмейстера.

Частный пристав Шерстобитов: Карп Леонтьевич Шерстобитов (1800–1866), коллежский асессор, квартальный надзиратель Санкт-Петербургской Столичной полиции, из солдатских детей; 20 лет отслужил фельдшером в Кронштадтском морском госпитале, произведен в чин коллежского регистратора. С 1841 года в полиции, помощник квартального надзирателя, затем старший помощник квартального надзирателя и квартальный надзиратель. На службе в полиции зарекомендовал себя искусным, осторожным, находчивым и терпеливым сыщиком. На него часто возлагались особые поручения и командировки по преследованию скрывшихся преступников. Не было примера, чтобы Шерстобитов не выполнил возложенного на него поручения к пользе службы. Он лично раскрыл множество особо тяжких преступлений. Обер-полицмейстер Санкт-Петербурга А. П. Галахов очень дорожил Шерстобитовым, называл его русским Фуше.

Заслуги Шерстобитова не только выдвинули его из толпы, но и привлекли милостивое внимание императора Николая I, удостоившего его орденов Святого Станислава и Святой Анны 3-й степени, орденов Святого Станислава 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени, а с ними – и потомственного дворянства. Оставил службу в полиции в 1856 году, похоронен на Митрофаньевском кладбище в Санкт-Петербурге.

Как видно из приведенных дат, Галахов и Шерстобитов в годы своей службы в полиции Санкт-Петербурга не могли пересекаться с Монтебелло, его просто не было в России! А раньше приехать он не мог, шла Восточная война.

В годы службы Галахова обер-полицмейстером Санкт-Петербурга послом Франции был Бартелеми-Доминик-Жан-Арман маркиз Кастельбажак (1787–1864), участник походов Наполеона в Россию и Германию, сенатор.

В 1849 году Наполеон III назначил Кастельбажака посланником в Россию, где тот оставался до 23 января 1854 года, когда державы разорвали отношения.

Таким образом, даже сам Путилин был принят на службу в полицию через десять месяцев после того, как Кастельбажак стал персоной нон грата в России.

Из чего мы можем сделать вывод, что эта красивая история, по сюжету не уступающая знаменитым «бриллиантовым подвескам королевы Франции», является лишь занимательной исторической байкой, рассказанной Иваном Дмитриевичем, чтобы развлечь прокурора Кони и судебного следователя.

А вот за раскрытие настоящего убийства в Александро-Невской лавре Путилин 31 января 1873 года получил от государя 1000 рублей и драгоценный подарок с вензелевым изображением имени его величества. Кроме того, Александр II позволил Ивану Дмитриевичу принять и носить пожалованные германским императором орден Короны 2-й степени и австрийским императором орден Франца-Иосифа 3-й степени, а также 30 ноября 1873 года выдал Путилину единовременно 2200 рублей из Государственного казначейства «за успешную деятельность по раскрытию многих преступлений, клонившихся к ущербу казенного интереса»[68]68
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 200 об.


[Закрыть].

Первая отставка Путилина

Годы, проведенные Иваном Дмитриевичем на сыскной работе, отрицательно сказывались на его здоровье. Он все чаще брал отпуск для поправки, а затем, понимая, что полноценно руководить Сыскной полицией уже не может, решил уйти в отставку и подал рапорт на имя Трепова:

«Его Превосходительству

Господину С.-Петербургскому

Градоначальнику Генерал-Адъютанту

Федору Федоровичу Трепову

Начальника С.-Петербургской

Сыскной Полиции,

Статского Советника

Путилина

Рапорт.

Вследствие совершенно расстроенного здоровья, не имея возможности продолжать службу, честь имею почтительнейше испрашивать распоряжения Вашего превосходительства об увольнении меня в отставку и покорнейше просить об исходатайствовании мне пенсии за 25 летнюю службу.

Начальник Сыскной Полиции Путилин.

27, Октября 1874 г»[69]69
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 398.


[Закрыть].

К рапорту Путилин приложил докладную записку об итогах своей более чем двадцатилетней службы в полиции:

«Его Превосходительству,

Господину С.-Петербургскому

Градоначальнику Генерал-Адъютанту

Федору Федоровичу Трепову

Докладная записка

Статского Советника

Путилина

„27“ Октября 1874 г.

В продолжение 21-го года службы моей в С.-Петербургской полиции, на меня постоянно возлагалось раскрытие преступлений особой важности. Так было и в то еще время, когда не существовало особой сыскной полиции и я исполнял общие полицейские обязанности, а именно до 1866 года. За означенное время случаев разбоя и грабежа, обнаруженных при моем личном участии, было 20 и по ним задержано 26 человек виновных, случаев убийства – 33 и задержано 43 виновных. Независимо от того, принимая участие в делах Высочайше утвержденной в 1861 году Следственной Комиссии при 3-м Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, я успел открыть существование прокламаций „К молодому поколению“ и „Великорус“. Со времени поступления в распоряжение Вашего Превосходительства, по Вашим указаниям, мне удалось образовать не существовавшую еще в России отрасль полиции – Сыскной. После того из числа наиболее замечательных преступлений, раскрытых мною, позволю упомянуть на 28 убийств, с задержанием по этим делам 52 виновных, на фабрикацию фальшивых кредитных билетов в Московской губернии (в преступлении этом обвинено судом 14 человек) и на распространение интернациональных идей между рабочими.

Труды, понесенные на этом поприще моей деятельности, неизбежные при этом частные лишения и нередко угрожавшая жизни моей опасность, случаи нанесения мне ударов со стороны злоумышленников, наконец, постоянное тревожное состояние и нравственное напряжение совершенно расстроили мое здоровье и особенно нервную систему.

Ваше Превосходительство были столь снисходительны, что разрешали мне пользоваться заграничными минеральными водами и Сакскими грязями, но все эти средства доставляли мне лишь временное облегчение.

В настоящее время полный упадок сил, общее нервное расстройство и болезнь сердца дошли у меня до такой степени, что я сознаю совершенную невозможность и даже не признаю себя более способным продолжать службу с прежнею пользою для дела. Врачи находят, что мне необходимо пользоваться полным продолжительным спокойствием, не только для восстановления моих сил, но дабы избежать гибельных для жизни моей последствий.

Вашему Превосходительству не безызвестно мое семейное положение, обстоятельства эти возлагают на меня особые нравственные обязанности относительно троих малолетних моих детей, ибо, потеряв меня, они останутся круглыми сиротами.

Решившись наконец, после долгих колебаний просить об увольнении меня в отставку, я вместе счел своим долгом представить действительные обстоятельства, побудившие меня к столь важному шагу, на усмотрение Вашего Превосходительства.

Если бы за сим Вы изволили признать мою службу и труды достойными Вашего внимания, то я позволил бы себе представить Вашему Превосходительству почтительнейшую свою просьбу об исходатайствовании мне пенсии за 25 лет службы в усиленном размере. Смею упомянуть лишь одно еще обстоятельство: на попечении моем находятся дети, требующие воспитания; с прекращением же получаемого мною ныне по службе содержания, я лишен буду всяких средств к жизни.

Статский Советник Путилин»[70]70
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 399–400 об.


[Закрыть].

Федор Федорович Трепов, понимая, какие трудности могут ожидать на пенсии Путилина со всем его многочисленным семейством, ходатайствует перед императором о повышении Ивана Дмитриевича в следующий чин, пока идет оформление соответствующих документов для выхода его в отставку, и 6 декабря 1874 года Путилин за отличие по службе пожалован чином действительного статского советника.

Приказ Санкт-Петербургского градоначальника от 6 декабря 1874 года № 311 известил о решении Александра II: «Государь Император, в 6 день сего Декабря, Всемилостивейше соизволил:

2) Пожаловать за отличие Начальника Сыскной Полиции, Статского Советника Путилина – чином Действительного Статского Советника.

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Адьютант Трепов»[71]71
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л.406.


[Закрыть].

По совету врачей Путилин из Санкт-Петербурга переехал в Киев, где поселился в одном из монастырей. Он прилежно исполнял предписание докторов, которые считали, что спокойный и размеренный образ жизни в обители вдали от суетной столицы пойдет на пользу пациенту и поправит его здоровье.

Из Киева Иван Дмитриевич написал Трепову письмо, в котором поблагодарил за внимание и заботу:

«Ваше Превосходительство!

Федор Федорович!

В июне месяце 1866 года, в чине Титулярного Советника, я имел счастье поступить на службу под начальством Вашего Превосходительства, и во все время продолжения службы моей Вы изволили постоянно относится ко мне с особым милостивым вниманием и снисхождением. В течение столь непродолжительного времени моего служения я, по непосредственному Вашему ходатайству, удостоился получить одиннадцать Высочайших наград, и независимо от сего Ваше Превосходительство неоднократно позволяли разрешать мне продолжительные отпуски, выдавая денежное вспомоществование. Вполне сознавая, что я вознагражден не по слабым заслугам своим, считаю себя обязанным исключительно милостивому вниманию великодушной особы Вашего Превосходительства. Лучшим и единственным желанием моим в жизни было, чтобы по мере сил моих, отслужить заполученные мною, столь значительные награды и за оказанное мне милостивое внимание, но судьбе угодно наказать меня болезнью, лишившею меня всякой возможности выполнять столь дорогие для меня желания и тем повергла меня к новым душевным страданиям и я кажусь себе самым не счастливым существом в мире. Ни время, ни медицинские пособия не поправили моего здоровья, и я к моему прискорбию сознаю совершенную невозможность и даже признаю неспособность продолжать долгую службу с пользой для дела. По совету врачей я отправляюсь на жительство в монастырь, с верою и надеждою, что молитва и вполне спокойная жизнь восстановят мое здоровье. Если Богу угодно будет избавить меня от болезни, то я осмеливаюсь надеяться, что Ваше Превосходительство не откажет мне вновь начать службу, под Вашим милостивым начальством.

С чувством почтительнейшего уважения и глубокой благодарности имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга.

И. Путилин

Киев

7 января 1875 г»[72]72
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 411–412.


[Закрыть].

Пока Путилин поправлял здоровье, его руководитель, градоначальник Санкт-Петербурга, ходатайствовал об усиленной пенсии для подчиненного, направив 16 января 1875 года министру внутренних дел докладную записку за № 172. В ней Трепов подчеркнул, какую роль сыграл Иван Дмитриевич в создании Сыскной полиции: «Г. Министру Внутренних Дел. Начальник С.-Петербургской Сыскной Полиции, Действительный Статский Советник Путилин, совершенно расстроив на службе свое здоровье и таким образом лишенный ныне всякой возможности продолжать свою полезную деятельность, просит об увольнении его от службы и о назначении затем пенсии в усиленном размере.

Действительный Статский Советник Путилин на службе состоит более 24 лет, из коих 20 лет в штате С.-Петербургской Полиции.

Деятельность его в этом ведомстве давно уже обращала внимание высшего начальства Полиции и других ведомств, особенно Министерства Финансов и, как видно из послужного списка, неоднократно был удостоен Высочайшего внимания. Г. Путилин лично организовал в 1866 году никогда не существовавшую у нас особую отрасль Полиции – Сыскную часть, необходимость коей обуславливалась как развитием столичной жизни, так и введением в том году судебной реформы, причем самый характер и направление розысков должны были получить иной новый вид. Успехи деятельности Сыскной Полиции под руководством Действительного Статского Советника Путилина доставили ему, можно сказать, громкую известность и судебное ведомство не раз признавало его заслуги делу уголовного правосудия.

Принимая во внимание столь продолжительную, исключительно тяжелую и усердную службу Действительного Статского Советника Путилина, которая и повергла его в неизлечимое болезненное состояние, подходящее по заключению Врачебного присутствия С.-Петербургского Градоначальства под действие 91 ст. пенсионного устава, а также совершенное неимущество его, при 3-х несовершеннолетних детях, нуждающихся в воспитании, долгом считаю представить особому вниманию Вашего Высокопревосходительства участь этого достойнейшего чиновника и убедительно просить, не изволите ли признать возможным повергнуть на Всемилостивейшее Государя Императора воззрение ходатайство мое о предоставлении ему в виде особой Монаршей милости пенсии из Государственного Казначейства в размере по две тысячи рублей в год.

Подписал Генерал-Адьютант Трепов»[73]73
  Там же. Л. 409–410.


[Закрыть].

В ответ из Департамента общих дел Министерства внутренних дел 2 февраля 1875 года на имя градоначальника Санкт-Петербурга поступило письмо за № 3358 и подписью министра, в котором говорилось, что император 31 января 1875 года высочайше повелел назначить Путилину пенсию в 1800 рублей в год из Государственного казначейства со дня увольнения 1 февраля 1875 года. В документе имелась приписка: «Сделав надлежащее распоряжение к ассигнованию пожалованной Путилину пенсии из С.-Петербургского Казначейства, имею честь уведомить о сем Ваше Превосходительство вследствие отношения за № 172, и покорнейше просит приказать взыскать с Путилина в пользу казны семьдесят коп., за употребленную в Министерстве на производство по его делу, вместо гербовой, простую бумагу.

Министр Внутренних Дел,

Генерал-Адъютант Тимашев»[74]74
  ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 415.


[Закрыть].

Приказ Санкт-Петербургского градоначальника от 4 февраля 1875 года за № 35 объявил повеление императора о том, что с 1 февраля 1875 года Иван Дмитриевич, согласно его прошению, уволен со службы.