Текст книги "Вампиррова победа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vampirrova-pobeda-3244.jpg)
Автор книги: Саймон Кларк
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
3
Холмы становились все выше. Небо темнело. На реке Леппинг, там, где она пробегала по порогам, вспыхивали пятна белой пены.
Громила дважды возвращался в вагон. Протопав к старику, он заявил:
– Твоя рожа вот где у меня сидит. – Только для того, чтобы вернуться пять минут спустя.
– Я твое лицо запомню. Вот здесь оно засело.
Он ткнул пальцем себе в бритый висок, а затем вновь ушел в вагон для курящих.
Когда он вернется в третий раз, он поколотит старика, подумал Дэвид. И что теперь? Предупредить кондуктора?
Но прежде чем он успел найти ответ, за окном замелькали кирпичные дома, поезд замедлил ход, и Дэвид, вздохнув облегченно, сообразил, что они прибыли в Леппингтон. Он специально замешкался, позволяя старику встать первым, а потом пошел сразу вслед за ним, чтобы стать живым препятствием между стариком и парнем на случай, если громила бросится по проходу с явным намерением измочалить старикана.
Как оказалось, волноваться было нечего. Через окно Дэвид увидел, как парень яростно шагает по платформе – прочь.
Сняв дорожную сумку с багажной сетки, Дэвид ступил с подножки поезда в Леппингтон – в город, носящий его имя. Тут он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на вокзальную вывеску:
ЛЕППИНГТОН
Одинокая вывеска оказалась просто прибитой к столбу доской с буквами. Столб, в свою очередь, был вбит в бетонный блок там, где платформа упиралась в заграждение. Только сейчас Дэвид осознал, что если он и ожидал испытать какое-то благоговение, ступив на землю своих предков, то его ждало разочарование. Вокзал Леппингтона был безвкусным зданием из красного кирпича. Закинув сумку на плечо и уже повернувшись к выходу, Дэвид увидел, как над крышами парит, спускаясь, крупный ворон. Черная, как будто вырезанная из куска угля, птица приземлилась на вокзальную вывеску прямо над словом «ЛЕППИНГТОН». Мгновение она балансировала на доске, цепляясь за нее длинными, кривыми когтями. Огромные черные крылья взмахнули несколько раз, пока птица не обрела равновесие.
Распахнув гигантские крылья, ворон устремил яркие, как драгоценные камни, глаза на Дэвида и неподвижным взглядом уставился в лицо приезжего. Точно спустился с небес, чтобы посмотреть на Дэвида поближе, удостовериться в том, кто это. Желтый клюв раскрылся, чтобы испустить на удивление громкий крик. Почти тут же гигантские крылья снова забились. Причем с такой силой, что поднятый ими ветер погнал по платформе клочки бумаги. А затем птица медленно взмыла над крышами, длинные черные крылья с силой, но неспешно разгоняли воздух.
Ну что ж, надо думать, это воплощение кого-то из предков явилось приветствовать мое возвращение, с улыбкой сказал себе Дэвид. Мысль легковесная, если не сказать непочтительная. По крайней мере ему хотелось так считать. Но шагая к выходу, он видел, как птица все еще кружит в небе над вокзалом, и не мог избавиться от ощущения, что она наблюдает за ним. Как будто ей любопытно, с чего это последний сын Леппингтонов вернулся в город своих отцов? И что он станет делать дальше?
Глава 2
1
Дэвид Леппингтон стоял на ступенях вокзала. В вышине широкими кругами парил ворон. Поблескивающие глаза птицы, без сомнения, следили за каждым его движением.
Это твое королевство, Дэвид. ЛЕППИНГТОН. Город у тебя в крови, думал он.
Ну уж нет, беспечно ответил он внутреннему голосу. Я двадцать лет в глаза его не видел.
Леппингтон – твое королевство. Правь им мудро, запомни урок.
А как увидишь большого дракона, беги со всех ног, добавил он в рифму вторую совсем уж непочтительную строку. Но голос, произнесший у него в голове начальные слова, был почему-то стариковским. Казалось, он вспоминал, как кто-то очень серьезно произносит эти слова, как будто жизненно важно, чтобы слушатель запомнил их.
А, ладно, я дома, думал Дэвид, теперь уже безо всякого почтения. И где же мои подданные? Почему меня никто не встречает?
Со ступеней, ведущих к дверям вокзала, он оглядел рыночную площадь. Если это были его подданные, то они и виду не подали, что заметили возвращение короля. Меж дюжины прилавков, расставленных в глубине площади, лениво бродили покупатели – большинство весьма преклонных лет. Площадь замыкал ряд викторианских зданий: библиотека, полдюжины магазинчиков, какое-то заведение под названием «Купальни». Надо всем этим возвышался «Городской герб» – четырехэтажное чудовище в псевдоготическом стиле с остроконечными башнями по углам. Над его крышей на ломте синюшного неба, как на жердочке, примостилась темная с прозеленью туча. По туче скользила черная птица: ворон поднялся так высоко, что казался не более чем темным пятнышком.
Дэвид окинул взглядом сборище разномастных зданий. Полковник Леппингтон, может, и принес городу процветание в виде живодерни и консервного завода, но не привил ему стиля.
Позади Дэвида вокзал подпирала бойня. Пути заканчивались у бескрайней кирпичной стены этой громадины, чья тень раз и навсегда зависла не только над вокзалом, но и над значительной частью города. Перед самыми перронами от путей ответвлялась колея, огибавшая здание вокзала и исчезающая в гигантских воротах во внешней стене скотобоен. Очевидно, сюда подгоняли товарные поезда, чтобы загружать их десятками тысяч ящиков с бараньими и говяжьими консервами для последующей отправки в самые отдаленные уголки страны. Кто знает, сколько тысяч коров и овец отправились здесь в мясорубку.
– Никогда нет такси, когда оно нужно, как по-вашему? – Это был тот самый старик, чью физиономию едва не расквасил громила в поезде. – Знаете, – продолжал старик, – когда такси не нужно, машины выстраиваются в очередь по всей площади. Сегодня? Ни одного. Ни единого. Не говоря уже об автобусах. Грязные колымаги. И водят их наглые невежды.
О боже. У Дэвида Леппингтона упало сердце. Пойман за петлицу городским занудой. С каждой минутой город нравился ему все меньше.
– Вам далеко? – осведомился старик, оглядывая Дэвида с головы до ног.
– Нет. Всего до той гостиницы.
– А, «Городской герб»? Недурно, недурно. Хотя теперь он и не так хорош, как в былые времена, когда им заправлял Билл Чарнвуд. Его дочка делает, что может, с тех пор как… Но сами знаете, каковы девицы в наше время. Разучилась работать молодежь. Они понятия не имеют, что значит работать до седьмого пота. Я что-то не припоминаю вашего лица, молодой человек. Вы в гости?
– А… да. – Не говори, ему ничего, не то он будет стоять тут и допрашивать тебя весь день. – Ненадолго с визитом, – добавил Дэвид.
– Семейные дела?
– Да. – Дэвид подхватил сумку, намереваясь двинуться к гостинице. Собирался дождь. Хорошая мысль, подумал он, ухватившись за идею. – Гм, похоже, дождь собирается, – сказал он в надежде, что старик согласится и отправится на поиски такси.
– А, вы о нашем старом ворчуне? – Старик кивнул в сторону тучи. – В это время года он всегда клубится над крышами. Впрочем, никогда не проливается.
Черт, этот путь к спасению был закрыт.
– Знаете, вы мне кого-то напоминаете. – Старик потеребил нижнюю губу большим и указательным пальцами. – Давайте посмотрим.
Арнольда Шварценеггера? Денза Уошингтона? Шэрон Стоун? Искушение сказать что-нибудь столь легкомысленное, что граничило бы с грубостью, становилось все сильнее.
Старик внимательно всматривался в лицо Дэвида.
– Да… да. У вас очень знакомое лицо, молодой человек. Думаю, дело в глазах. И ваш рост. Весьма представительная внешность для молодого человека. Служите в полиции?
– Нет… я врач.
– Врач? Чертовски хорошая профессия.
Да гори ты синим пламенем. Дэвид едва удерживал на лице вежливую улыбку. Старикан намеревался простоять здесь весь день, пока не выжмет из него все подробности его личной жизни.
(Я бреюсь безопасной бритвой с лезвиями «Bic», мои любимые фильмы – «Полет Феникса» (Джимми Стюарт – просто уникум), «Жажда жизни» и «Эд Вуд» Тима Бертона; нет, я ненавижу «мыльные оперы» о больнице: все врачи там всегда кажутся ненастоящими; я люблю еду, которая мне вредна, – ватрушки, индийскую кухню, шоколад, а когда я отправляюсь в постель, на мне нет ничего, кроме презерватива, шерсти на груди и распутной ухмылки. Хм, господи, оставьте свои фривольные комментарии, док).
Продолжая фальшиво улыбаться, Дэвид вдруг сообразил, что пропустил вопрос.
– Мое имя?
– Да, я не совсем его расслышал? – допытывался старик.
– Леппингтон.
Внезапно старик удивленно сморгнул. И впервые за все это время не нашелся что сказать. А ведь его не лишила дара речи даже вероятность того, что головорез в поезде измочалит его в лепешку.
Теперь старик, открыв рот, отступил на шаг назад, затем снова удивленно сморгнул.
О черт, подумал Дэвид. Прокололся. Наверное, сболтнул-таки что-нибудь. Может, о том, что сплю в презервативе и шерсти… это научит тебя, мой мальчик.
– Хм… простите. Я не уверен, что правильно вас расслышал. Мне показалось, вы сказали… хм… Леппингтон?
– Да, – бодро отозвался Дэвид. – Леппингтон. Так же, как город. Полагаю, это…
Закончить ему не пришлось. Старик пробормотал несколько слов, одно из которых могло быть и «такси», и поспешно зашагал прочь в город. Время от времени он оборачивался, чтобы бросить на Дэвида чуть ли не враждебный взгляд.
Ты уверен, что не сболтнул чего-нибудь легкомысленного, Дэвид?
Что бы это ни было, свое дело оно сделало: зануда ушел. В вышине огромный черный ворон издал пронзительный крик. Расправив неподвижные теперь крылья, он парил прямо над головой. И вновь у Давида возникло сильнейшее ощущение, что за ним наблюдают.
2
Время близилось к полудню, говорливый старик ушел, и Дэвид сообразил, что голоден. Заказывая номер в гостинице, он узнал, что время заезда в ней час дня. У него в запасе был еще час, и Дэвид направился к двери в здании вокзала, на которой висела табличка «ПРИВОКЗАЛЬНАЯ ЧАЙНАЯ».
Мысль о том, что он напугал старика, просто назвав ему свое имя, казалась забавной.
Продолжай в том же духе, подумал он, зайди в чайную и объяви во всеуслышание: «Моя фамилия – Леппингтон». Посмотрим, сработает ли этот трюк дважды. Улыбаясь, он подошел к двери, представляя себе, как от одного только упоминания его имени пожилые леди в чайной со всех ног бросаются к двери, повизгивая от страха.
Запирайте дочерей, Леппингтон вернулся в город.
Усмехаясь, Дэвид вошел в пустое кафе. Усилием подавил усмешку, заказал сандвич с сырным салатом, бейкуэльский пирог с клубничным вареньем, кофе и уселся за поздний завтрак.
Глава 3
Все небо – в коричневых и зеленых синяках. Грязные дома. Один – большой, с остроконечными башнями по углам, вроде замка. Город ничего для него не значил. Он его ненавидел. Он ненавидел старого козла в поезде, который жаловался, как последнее дерьмо. Он всего-то хотел по-быстрому перекурить, заслужил ведь.
Никто не указывает ему, что делать.
Никто не указывает ему, что говорить.
Никто не указывает ему, что есть.
Он этого в кутузке нахлебался. Двенадцать месяцев за то, что пырнул одного шныря, который на него настучал. Шныря и латали-то в приемном покое, не пришлось даже тащить его отвислую задницу на больничную койку. Но копы только и ждали, чтобы он оступился, сволочи лживые. Пусть только выйдет какой-нибудь мелкий не в меру любопытный коп из кафе при вокзале. Как он его – шмяк! Шмяк! Шмяк! Коп вмажется в стену, сблевывая кровь с резиновых губ.
Аста ла виста, бэби.
Он подумал, не подождать ли ему старого гомика, что скулил из-за сигареты. Подождать у вокзала.
Шмяк! Шмяк! Шмяк!
Интересно поглядеть, как старикан, хрипя, упадет наземь и как куски вставной челюсти вывалятся точно разломанное печенье. А потом ШШШМЯК! И сапогом его в мягкий, как дерьмо, живот.
Наше вам с кисточкой, дедуля.
Что он вообще делает в этом богом забытом городишке? Леппингтон. Он и не слышал о нем до прошлой недели. Он плыл по течению с тех пор, как вышел из тюрьмы. Стянул дюжину бумажников у пьянчуг в каком-то общественном сортире. Свалил из пары супермаркетов – ха, круче меня только яйца – с бутылкой водки в каждой руке. В Халле пришлось врезать охраннику бутылкой. Шмяк. Бах. Дзинь. Так и оставил ублюдка валяться в луже крови и водки.
Потом он услышал название «Леппингтон». Слово застряло у него в голове.
Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон.
Треклятое слово без конца крутилось в голове, жужжало, будто муха застряла у него в черепушке. Леппингтон. Леппингтон. Леппингтон.
Он не мог спать.
Леппингтон. Леппингтон.
В писсуаре в Гуле он увидел мышь. И затоптал мелкую гадину.
«Леппингтон! Леппингтон! Лепп…» – пропищала она, прежде чем его сапог с хрустом раздавил ей череп.
Так почему Леппингтон?
Почему к нему привязалось это название?
Зачем он здесь?
Черт его знает.
Это просто место. А ему ведь надо где-то быть, так? Нельзя же просто взять и выпрыгнуть из этой чертовой вселенной, оставив за собой чертову дыру. Леппингтон – город, так что он вполне может пересидеть здесь какое-то время.
Он зашагал прочь от станции, через площадь и мимо рыночных лотков, отмахиваясь от дамочек, как от мошек. Но он не просто шел, он выступал. Когда он шел так, ему казалось, он может подойти к стене и пройти прямо сквозь нее, будто танк; кирпичи и известка полетят во все стороны, а он будет двигаться вперед – неостановимый танк. Он велик, он великолепен; у него и в плевке сила. Его голова обрита наголо, чтобы выставить напоказ всему миру шрамы, которые он коллекционировал все двадцать два года. Первый, который он приобрел, тот, что шел от угла левого глаза к мочке уха и выглядел как нарисованный красным фломастером, тот, что появился у него, когда ему была неделя от роду (он же был еще засранным младенцем), был самым лучшим. Он заставлял людей взглянуть на него дважды; перед вами монстр Франкенштейна, черт побери, прекрасный и ужасный в своих шрамах. Так что прочь с дороги, или я раздавлю вас в лепешку.
О'кей… вот он, Леппингтон.
Надо же с чего-то начинать. Он завладеет этим блядским городом. Город станет этаким большим жирным выменем, которое он будет сосать и сосать. Он выдоит его досуха, а затем… Затем, как он делал и раньше, он двинет дальше, оставив вымя сухим и пустым.
– Вымя! – выплюнул он в лицо старику в кепке. Старик взглянул на него ошарашенно.
– Вымя!
Это что, тот самый педик, который ворчал на него в поезде?
Может, шмякнуть его по-быстрому? Пусть облюет и описает свои обвислые стариковские штаны посреди улицы.
Не-е-е!
Ему предстоит работа. Он начал с пабов, где разыскивал нужных людей. Он не семенил застенчиво. Он входил в бары вразвалочку, оглядывался – смотрел людям прямо в глаза. Осознав, что это не те, кого он ищет, он выходил… нет, выступал…
…настанет день, и я не пойду через сраную дверь, я пойду через сраную стену…
…он оглядывал кафе, перекрестки. Он искал не каких-то известных ему людей, он искал известный тип. Когда он их найдет, то узнает, как узнают своих крокодилы.
Он обнаружил их на пустыре позади церкви. Четверка неудачников гоняла консервную банку. Они порядком забалдели – вероятно, от клея или растворителя – и улюлюкали дурацкими голосами.
…как педерасты в блоке «С». Он однажды застал одного такого в душе. Глаза у педика загорелись. Хосю почмокать гориллу в татту, у которого мускулы под кожей, как у жеребца.
Хосю, ты просчитался, мальчонка. Он с такой силой швырнул педика о стену, что расколол с десяток плиток. Вода с шипением падала из душа, разбавляя кровь на полу, так что сгустки ее резались красными розами, от которых расходились чудно-чудные дымно-розовые лепестки. Потом, медленно-медленно, великолепные красные цветы расцвели на полу у его босых ног, и он оказался в луже воды, затуманенной розовым, малиново-красным и алым. Цветы выглядели потрясающе – как что-то из сна.
Сейчас в Леппингтоне он пристально смотрел на мальчишек, гоняющих банку. Им, наверное, было лет по восемнадцать-девятнадцать.
– На кого ты, черт побери, пялишься?
Они сказали это – или что-то подобное с той же целью, – когда он пошел на них. Первый упал, зажимая расквашенный нос, второй рухнул как подкошенный – апперкот едва не сломал ему шею, третий попытался замахнуться… но он двигался как в замедленной съемке. Почему люди всегда движутся, как в замедленной съемке?
Шмяк! Шмяк!
Выкашливая сердце, сложился третий.
Четвертый вытащил нож. Дерьмо, его не спас бы и автомат. Удар головой свалил мальчишку наземь.
Хорошо бы добавить ему пинок в лицо, но он проделал свой путь в Леппингтон не для того, чтобы убивать.
Нет. Он здесь, чтобы учить.
Глава 4
1
Бернис Мочарди завтракала на кухне фермы, где она работала. Хотя сегодня завтрак состоял всего из одного тоста и чашки чая «эрл грей».
Она притворялась перед самой собой, что слишком частые обеды в «Садах Пекина», единственном китайском ресторане Леппингтона, начали сказываться на ее талии. Но истинная причина была в том, что в последние дни у нее не было аппетита. На деле фигурой она могла бы потягаться с любой моделью на подиуме.
А подлинная тому причина – кассеты, сказала она себе. Истерзали они тебя, да, Бернис?
Она ловко поставила чайник на конфорку и отвернула газ.
Не можешь выбросить парня с видео из головы, да? У него (было?) такое милое лицо, а от его голоса по коже бежали мурашки. Что случилось с ним там, в подвале?
Бернис опустила в чашку пакетик с заваркой.
Он кричал, будто под обстрелом, а изо рта у него не вылетало ни звука. Его лицо было ужасно, просто оскал страха.
Нужно взять и бросить кассету в один из мусорных баков на площади. Полить бензином, сжечь эту дурацкую коробку. Пленка поглощает твою душу. И позабудь имя Майк Страуд. Выбрось его из головы. Ты ведь не встречала его никогда.
– Не хмурься так на молоко, дочка, скиснет.
– О, Мэвис. Я только готовлю чай. – Бернис оторвалась от болезненных мыслей. – Выпьешь чашку?
– Только если от твоей мины все молоко не свернулось, – добродушно отозвалась Мэвис. Ей было под шестьдесят, и на пухлом лице красовались очки в розовой оправе. – Я разолью молоко по чашкам, а ты совершишь набег на коробку с печеньем.
– Я пью с ломтиком лимона. Не беспокойся, я нарежу.
– Чай с лимоном? Ох уж эти городские нравы.
Мэвис всего лишь мягко поддразнивала девушку. Ей нравилось разыгрывать перед Бернис неотесанную деревенщину, таращить глаза на ее одежду, перед тем как девушка натягивала рабочий комбинезон, в котором все работники на ферме выглядели как врачи в анатомическом театре.
– О-ох, – заворковала Мэвис, – эта блузка ведь из чистого шелка? И синий лак на ногтях. Мистер Томас просто не сможет держать при себе руки.
– Я накрасила их специально для мистера Томаса, – озорно усмехнулась Бернис. – Я намерена свести его с ума.
И обе они покатились со смеху. Мистеру Томасу, владельцу фермы, было далеко за семьдесят, к тому же он был мрачно непреклонным методистом. Однажды он отправил домой одного из паковщиков, заявив, что чувствует, как от работника пахнет пивом, и готов поклясться в этом Небесам на самой Книге.
Теперь они двигались по кухне, похожей на клинику в сиянии белых плиток и серебристой нержавеющей стали, готовя каждая свой завтрак. Мэвис достала из коробки пластиковый стакан, чтобы поставить его в микроволновую печь.
Когда Бернис Мочарди сказала подругам, что она нашла себе работу на ферме, те были поражены.
Сидя в пиццерии на Кэнел-стрит в Манчестере, они засыпали ее вопросами. Они явно представляли себе, как Бернис в ковбойке и с соломинкой в зубах хлюпает весь день по навозной жиже и, может, время от времени похлопывает по крупу какую-нибудь упитанную свиноматку, объявляя во всеуслышание: «Ну, какой поросеночек отправится у нас на рынок?».
Когда она сказала, что это за ферма, они ушам своим не могли поверить.
– Пиявки?
– Да, на этой ферме выращивают пиявок.
– Но, господи боже, зачем выращивать пиявок? – в ужасе вопросили подруги Бернис.
– Н-да, а что это, по-твоему, за черные штучки у тебя на пицце?
Подруги завизжали. Рита выплюнула все, что у нее было во рту, в салфетку. Эриэл разом отхлебнула полкружки пива.
– Это же маслины, дурочки, – рассмеялась Бернис. – Пиявки – последний писк моды в медицине. Их используют, чтобы предотвратить заражение ран, чтобы помочь кровообращению, вот для чего.
– Но это же пиявки?
– Но это же пиявки, – передразнила Бернис. – В общем, лучше, чем работать за гроши в этом кафе. Если я еще раз простою тут весь день, готовя завтрак, я просто тронусь.
Разговор перешел на мальчиков, но Эриэл и Рита сказали, что уже наелись, и поспешно перешли к мороженому.
Бернис работала на ферме уже два месяца. И ей здесь нравилось. Ее работа в основном заключалась в упаковке пиявок в небольшие влажные коробочки, в которых пиявок рассылали в больницы по всей стране. Если у больного кровь плохо циркулировала в пальце на руке или на ноге или в еще какой конечности, особенно после операции, на поврежденное место прикладывали пиявку – близкую родственницу обычному земляному червю. Тут пиявка начинала работать своими тремя крохотными челюстями, чтобы прогрызть – слава богу, безболезненно – себе дорогу сквозь кожу, а потом начинала с удовольствием отсасывать застоявшуюся кровь, от чего общий кровоток ускорялся и в ослабленные ткани поступала порция свежей, богатой кислородом крови. Больше всего Бернис нравились большие амазонские пиявки. Они напоминали крупных гусениц и явно наслаждались, когда их гладили по мягким спинкам. Бернис с удивлением для себя обнаружила, что вовсе не брезглива.
И ей нравилась Мэвис, которая сегодня счастливо болтала о своем походе в турагентство.
– Я заказала нам с Питом тот тур во Флориду, мы объедем все, что положено: Диснейленд, Орландо, Космический центр, Майами.
Пока она говорила, Бернис сообразила, что вновь возвращается мыслями к пленке. Что случилось с этим человеком? Что он увидел в коридоре гостиницы?
Мистера Морроу, у которого нет глаз и кладбищенские губы…
Она перекрыла этот ход мыслей. Нет, он что-то увидел, и это что-то вытащило его из комнаты. Она видела, как в телевизоре он сражается… с чем?
И кто снимал эту борьбу?
Тут ее посетила неожиданная мысль.
Сегодня после работы я вернусь в гостиницу, спущусь в подвал и посмотрю, что на самом деле там прячется.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?