Читать книгу "Декабристы. Актуальные направления исследований"
Корф считал Вольховского «человеком рассудительным, дельным, с твердой волей над самим собой, с необыкновенным трудолюбием, вместе с тем добродушным, скромным и кротким». По мнению Корфа, Вольховский «не был одарен блестящими способностями, но имел светлый ум, возвышенную душу и железную волю над самим собою, которая при неутомимом усердии и прилежании выводила его всегда из ряду обыкновенных людей». Кроме того, «характер его был чист и непорочен, как душа невинной девушки». За эти качества он был «любим и уважаем» всеми лицейскими товарищами[887]887
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. C. 421; ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. С. Ч. 4 (1841). Л. 133об. – 134.
[Закрыть].
О его участии в декабристском движении в 1839 г. Корф писал: Вольховский «был прикосновен[ен] только слышанными разговорами»[888]888
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 421.
[Закрыть]. Подобная неосведомленность неудивительна, можно вспомнить хотя бы, что и Пущин не открылся Пушкину. В ином аспекте Корф осветил тот же сюжет в 1841 г.: Вольховский «состоял потом в каком-то таинственном прикосновении к истории 14-го декабря, что, однако, не помешало дальнейшей его карьере»[889]889
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 4 (1841). Л. 133об. – 134. Тем не менее позже «посещение государем Закавказья положило конец его успехам. Он был замешан в падении Розена и получил бригаду где-то в Литве. Честолюбие его не могло снести этого удара, а благоразумие не позволило продолжать службу под начальством Паскевича, который давно к нему не благоволил. Он вышел в отставку и поселился в харьковском имении жены своей, сестры другого нашего лицейского товарища Малиновского. Там он теперь и умер, вероятно, подкошенный обманутым при самых лучших и благородных намерениях честолюбием. <…> Мир праху твоему, добрый мой сокашник!» (запись от 1 апреля 1841 г.).
[Закрыть].
Об их отношениях в лицейские годы ничего не известно[890]890
Вообще, сведения о повседневной жизни лицеистов довольно скудны и основаны на очень небольшом количестве источников.
[Закрыть]. Но после Лицея, по признанию Корфа, они жили с Вольховским «всегда по-приятельски, даже в дружественном союзе, пока он был в Петербурге». Вольховский, как отмечал Корф, был ему «близким по чувству человеком»[891]891
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 4 (1841). Л. 133 об. – 134.
[Закрыть]. Скорбя об умерших в 1841 г. родных и девятилетнем сыне, похороненном два года назад, Корф добавлял к этому списку и двух старинных друзей, один из них – Владимир Вольховский.
Сохранилось два письма Вольховского к Корфу, содержание и тон которых свидетельствуют о существовании между ними дружеских связей на протяжении многих лет[892]892
Насколько нам известно, других писем Вольховского не обнаружено (см., например: Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 145).
[Закрыть]. О том, что еще в лицейские годы между ними установились дружеские отношения, свидетельствуют приветы, которые они передают родным и близким друг друга. Вольховский просит «засвидетельствовать глубочайшее почтение матушке» Корфа и близкому другу семьи Корфов С. Ф. Маврину, с которыми лично знаком. Он упоминает о своих посещениях родительского дома лицейского товарища[893]893
Вольховский писал, что «многим обязан вниманию, коим всегда столько удостаивали меня все родные твои» (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Ч. 1. Л. 146).
[Закрыть]. Круг семьи Вольховского хорошо знаком Корфу. Вольховский передает другу поклон от А. А. Самборской, тети своей жены, которая воспитывала ее (урожденную Малиновскую) и их общего друга Ивана Малиновского после смерти родителей («тетушка Анна Андреевна просит напомнить о себе»).
Письма Вольховского свидетельствуют, что корреспонденты делятся информацией о самом сокровенном: о семейных делах, в том числе о рождении и здоровье детей («у меня в семье все благополучно. Бог даровал нам дочь, ей уже полгода, много еще заботы… ты сам отец и испытал ее»), о служебных успехах («принимая сердечное участие в новом важном шаге, сделанном тобою на пути величия и славы, не могу удержаться, чтобы не принести тебе дружеского приветствия и искреннейшего желания и вперед блистательнейших успехов»[894]894
Из письма от 29 января 1837 г. из Тифлиса (Там же. Л. 145).
[Закрыть]), нередко дают друг другу весьма деликатные поручения. Так, Вольховский отчитывался: «Поручение твое о г-не Рипмане исполнил я немедленно… прилагаю письмо от Дадианова, объясняющее положение сего молодого человека и удостоверяющее в исправном доставлении присланных тобою ко мне 200 р. асс.»[895]895
Из письма от 23 февраля 1833 г. из Тифлиса (Там же. Л. 146).
[Закрыть]. Корф хлопотал о пенсии для сестры своего лицейского товарища. У Корфа и Вольховского были общие корреспонденты и адресаты: как и Корф, Вольховский состоял в переписке с Малиновским и Стевеном.
Их общение не ограничивалось письмами. Они встречались в редкие наезды отставного генерал-майора в Петербург. Так, в 1839 г. состоялся «лицейский обедик» у Энгельгардта, на котором присутствовали Вольховский («Суворчик»), Корф, Малиновский и Стевен с женами, «один Комовский безродный»[896]896
Там же. Т. 1. С. 127. Письмо Энгельгардта Ф. Ф. Матюшкину от 24 января 1839 г. Вольховский приезжал хлопотать «о назначении его не во фрунтовики, а в какое-нибудь дельное дело – не тут-то было».
[Закрыть].
В биографии Вольховского хорошо прослеживается лицейский «след», или проявление «лицейского духа», т. е. стремление служить общественному благу. В 1825 г. он, недовольный службой, «вышел в отставку, полагая быть полезнее в гражданской службе, но место, обещанное ему А. Н. Олениным, было… отдано другому», и он вернулся на военную стезю. Когда в 1837 г. он был отстранен от должности в Отдельном Кавказском корпусе, то не роптал, поскольку «у него на уме были не звезды, не аксельбанты, не деньги», он всегда «думал о существенной пользе, которую мог принести повсюду, где находился». Живя в отставке в Изюмском уезде, Вольховский «жалел только, что он по своему чину не мог быть избран в уездные судьи, чтобы на невидном месте сделать множество добра неприметным образом»[897]897
Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 360–362.
[Закрыть]. Подобный подход к делу, как отмечалось выше, отличал всех первокурсных Лицея, и не в последнюю очередь – Корфа.
В известных словах Корфа из письма к Вольховскому: «…день 19 октября, все еще празднуемый, но почти уже по одному преданию, без прежних заветных песен, без многих милых нашему сердцу, и – будем откровенны, – без прежнего радушия: судьба и обстоятельства слишком раскидали и разрознили нас, чтобы струны далекой молодости звучали и отдавались так же согласно, как бывало прежде»[898]898
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 3. С. 371. Письмо от 17 февраля 1837 г.
[Закрыть] – звучат скорее горечь и сожаление об ушедшей молодости, нежели высокомерие и пренебрежение к своим бывшим одноклассникам, в чем зачастую несправедливо упрекают Корфа исследователи творчества Пушкина[899]899
Ср. из стихотворения Пушкина «19 октября 1836 года»: «Теперь не то: разгульный праздник наш // С приходом лет, как мы, перебесился, // Он присмирел, утих, остепенился, // Стал глуше звон его заздравных чаш; // Меж нами речь не так игриво льётся, // Просторнее, грустнее мы сидим, // И реже смех средь песен раздается, // И чаще мы вздыхаем и молчим». См. также отрывок из письма М. Л. Яковлева о той же годовщине: «Приметно стареем мы. Никто лишнего уже не пьет, никто с избытком сердца не веселится» (Друзья Пушкина. Т. 1. С. 303).
[Закрыть]. Кроме того, письмо показывает, насколько предельно откровенен был Корф с Вольховским, и это – еще одно подтверждение существования между ними душевной близости.
В «Алфавит декабристов» попал еще один лицеист 1817 г. выпуска – Александр Алексеевич Корнилов. Капитан, командир 2-й гренадерской роты лейб-гвардии Московского полка, он 12 декабря 1825 г. на совещании членов Северного общества на квартире у Д. А. Щепина-Ростовского согласился не присягать Николаю Павловичу. 14 декабря, после обнародования манифеста о восшествии на престол нового императора, А. А. Корнилов изменил свое решение. Тем не менее он был арестован и привлечен к допросам[900]900
Ильин П. В. Указ. соч. С. 105–107.
[Закрыть]. Любопытно, что именно Корнилов рассказывал С. Д. Комовскому о том, почему Дельвиг не вышел на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 г. («Рано вставать, поленился»).
Корф отзывался о Корнилове весьма положительно: «…светлая голова и хорошие дарования», – констатировал, что после Лицея Корнилов «сам окончил свое образование и сделался человеком путным и полезным»[901]901
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 423. В Лицее Корнилов «ленился и притом вышел оттуда чрезвычайно молод», – добавлял Корф.
[Закрыть]. Они часто встречались на лицейских вечеринках, Корнилов – среди тех, с кем можно «сердце отогреть». Так, 29 ноября 1833 г.[902]902
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 515.
[Закрыть] Энгельгардт писал Матюшкину о намечавшейся у него внеочередной «чугунной сходке», среди участников – Корф и Корнилов. В 1851 г. лицейская годовщина прошла у Корнилова, к тому времени уже сенатора (с 1848 г.). Корф записал в дневнике: «Вечером мы, устаревшие однокашники, собираемся потолковать о старине у одного из наших, Корнилова»[903]903
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 14 (1851). Присутствовали также Яковлев, Комовский, Маслов, Матюшкин, Данзас.
[Закрыть]. Там же Корф упомянул Корнилова в связи с его губернаторством, одобряя его действия[904]904
А. А. Корнилов был киевским (1834–1835), вятским (1837–1838) и тамбовским (1838–1843) губернатором. В Вятке в годы его губернаторства жил сосланный А. И. Герцен, весьма благосклонно отзывавшийся о Корнилове (см.: Вересаев В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 116–117).
[Закрыть].
Очень тепло Корф относился к Антону Антоновичу Дельвигу[905]905
А. А. Дельвиг был членом преддекабристской организации «Священная артель» и литературно-политического кружка «Зеленая лампа».
[Закрыть]. Он для него – «наш незабвенный Антоша Дельвиг», «милый, добрый и всеми любимый лентяй… с любящей душой и добрым, истинно благородным характером»[906]906
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 419. Корф полагал, что Дельвиг имел «несчастье жениться на кокетке, женщине холодной и без сердца» и что «этот брак содействовал его преждевременной кончине».
[Закрыть]. С ним Корф встречался не только на лицейских праздниках, но и на заседаниях Вольного общества любителей российской словесности. Однако слишком разным было отношение этих людей к жизни, поэтому близкими друзьями они не были и не могли быть. Если для Корфа была очень важна служба, со всеми ее атрибутами в виде четкого распорядка дня, получения очередных чинов и наград и т. п., то Дельвиг был поэтом, человеком творческой профессии. Корфу казалось, что он «никогда ничему не учился, никогда истинно не служил, никогда ничего не делал»[907]907
Там же. Корф добавлял: «О службе Дельвига говорить нечего. Он числился, кажется, при Публичной библиотеке».
[Закрыть], что не мешало ему, тем не менее, искренне любить Дельвига.
Федор Федорович Матюшкин, скорее всего, был причастен к тайному обществу, «но его формальное членство в декабристском союзе остается в полной мере не доказанным, а только возможным»[908]908
Ильин П. В. Указ. соч. С. 505.
[Закрыть]. Об отношениях его с Корфом можно строить только гипотезы, так как прямых документальных свидетельств практически нет. Очевидно, что круг их общения был общим – Малиновский, Вольховский, Пущин, Яковлев, Стевен. Мы располагаем только собственноручной припиской Матюшкина на письме Малиновского Корфу: «Ф. Ф. Матюшкин приложил здесь руку». Письмо Малиновский дал прочесть Матюшкину, и тот, видимо, согласился, что «25-летний юбилей» Корфа «государственным членом» – «отрада на сердце», исполнение молитвы Малиновского и его детей: «Пошли, господи, достойных исполнителей царю»[909]909
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Ч. 2. Л. 19 (письмо 1868 г.). Корф был членом Государственного совета с апреля 1843 г.
[Закрыть].
Факт посещения Матюшкиным Малиновского в его харьковском имении свидетельствует о близких отношениях между ними. Иван Васильевич Малиновский вообще представлял собой некое звено, связующее многих лицеистов, эта роль берет свое начало в далеких лицейских годах, когда он в доме своего отца, первого директора Лицея, в качестве хозяина принимал одноклассников. Кстати, родители Корфа хорошо знали и любили Василия Федоровича Малиновского, часто гостили в его доме[910]910
И. В. Малиновский писал Корфу в 1867 г. о своем отце: «Вспомни, как твои родители любили его. Я вижу все семейство в директорском доме» (Там же. С. 20–20 об.).
[Закрыть].
Но вернемся к Матюшкину. Можно повторить то же, что было сказано о Корнилове: с Корфом они встречались на лицейских вечеринках и принадлежали к более узкому кругу, составлявшему ядро лицейского сообщества. Как высоко Корф ценил своего школьного товарища, свидетельствуют его дневниковые записи. В 1838 г. он называет двух однокашников, которые еще могут «всплыть» и достичь высших должностей – Матюшкина и Маслова, а в списке достижений лицеистов 1839 г. сетовал, что Матюшкин не пошел в гражданскую службу («не выбрал сначала другой карьеры»), «где был бы полезнее себе и другим», т. е. признавал за ним большой потенциал чиновника и администратора[911]911
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 422.
[Закрыть].
Иногда в литературе о декабристах встречается имя еще одного лицеиста – Александра Павловича Бакунина, члена Общества Семисторонней или Семиугольной звезды. Судя по характеристике, которую Корф дал Бакунину в своем списке 1839 г., он относился к нему хорошо и ценил его как «человека с порядочными формами, с благородным честолюбием и с охотой к делу». Последнее качество очень ценилось Корфом. Бывший лицейский однокашник оправдал его ожидания: перейдя в статскую службу «по раскасcировании» Семеновского полка, он «занимал разные должности в московских губернских местах»[912]912
Там же. С. 418. А. П. Бакунин одно время состоял адъютантом при генерале Н. Н. Раевском.
[Закрыть] (таким образом, офицер-семеновец, также как и И. И. Пущин, сознательно выбрал не «блестящее», а «полезное» служение!), после 1825 г. вышел в отставку и уехал в деревню, но позже вернулся на службу, был новгородским вице-губернатором и тверским губернатором (1842–1857), по отзывам современников, неплохим[913]913
Близкими друзьями Корфа были другие Бакунины – Николай и Илья Модестовичи, дальние родственники лицейского однокашника. Кстати, комната А. П. Бакунина в Лицее находилась напротив комнаты Корфа.
[Закрыть].
О близости к декабристским кругам еще одного лицейского – Дмитрия Николаевича Маслова[914]914
В Лицее его «называли по перу и дару слова» Карамзиным (Там же. Ч. 2. Л. 216 об.).
[Закрыть] – свидетельствует приглашение его к сотрудничеству в «Журнале политических наук», инициатором издания которого был Н. И. Тургенев. На заседании «Общества 19 года и XIX века», органом которого должен был стать журнал, Д. Н. Маслов читал доклад по статистике[915]915
Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 1. С. 62.
[Закрыть]. Помимо него к этому обществу «присоединилось несколько молодых людей, бывших воспитанников Лицея» (Пущин, Кюхельбекер, Пушкин)[916]916
Из письма Н. И. Тургенева к брату Сергею (Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и дворянское общество Александровской эпохи // Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936. С. 274).
[Закрыть], среди которых два будущих активных участника восстания на Сенатской площади. Тихий, «благонравный» Маслов[917]917
В Лицее преподаватели особо отмечали его «покорность, степенность и рассудительность», а однокурсники иронично называли эти черты его характера «политичным обращением» (Вересаев В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 114–115).
[Закрыть] в 1832 г. оставляет выгодную службу и добивается разрешения участвовать в дворянских выборах. Он стал товарищем председателя коммерческого суда в Москве, и на этой должности, по словам Корфа, «сумел приобрести общую любовь и уважение купечества»[918]918
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 423. При всем при этом Корф считал должность Маслова «ничтожной».
[Закрыть]. Хочется думать, что истоки мотивации этого поступка были связаны с идейными установками Союза благоденствия[919]919
Е. П. Оболенский писал, что переход некоторых декабристов на гражданскую службу был связан с надеждой «своим примером побудить других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую оно могло бы принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мнений и те чистые побуждения, которые украшают человека в частной жизни и на общественном поприще» (Общественные движения в России в первую половину XIX в. СПб., 1905. С. 235).
[Закрыть]. Корф, так же как и в случае с И. И. Пущиным, уважительно и с пониманием отнесся к поступку товарища. Однако после женитьбы материальное положение Маслова ухудшилось, тогда-то Корф решил помочь ему, а заодно обеспечить себе «тыл», поскольку на лицейского товарища вполне можно было положиться[920]920
Характерно, что 8 октября 1838 г. из всех своих одноклассников Корф назвал только двух, Маслова и Матюшкина, «которые сулили бы что-нибудь в будущем, разумея высшие должности». Однако эти двое «так далеко отстали, что нелегко им всплыть наверх» (Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 150). Менее чем через год Корф поможет Маслову «всплыть» и станет «средством» для того, чтобы «проложить ему дорогу» к высшим должностям.
[Закрыть]. Корф пригласил его в Петербург на должность статс-секретаря департамента законов и никогда об этом не пожалел. Свое решение он объяснял следующим образом: «…один мой выбор его в эту должность доказывает уже высокое мое об нем мнение» как о «человеке, замечательном по уму, характеру, дару слова, перу и необыкновенной ретивости»[921]921
ГА РФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 3 (1840). Л. 149 об.
[Закрыть]. Таким образом, с 1839 г. Маслов попал под главенство «начальника-товарища»[922]922
Из письма Яковлева Вольховскому 1841 г. (Вересаев В. В. Указ. соч. Т. 1. С. 115).
[Закрыть] и сделал блестящую карьеру.
Корф не мог нахвалиться своим однокашником. Через полтора года он отмечал, что «если бы не было тут моего Маслова, с блестящими его дарованиями и железною ревностью, Бог знает, что сталось бы теперь с Департаментом законов». В другом месте Корф писал: «…этот человек по дарованиям своим, характеру и усердию так необыкновенен в нашем прозаическом и равнинном веке, что его необходимо вести быстрее к высшим степеням», «при бедности нашей это настоящий клад для государства», и добавлял, что «как русский, искренно желал бы перемещения его в такую должность, где дарования его сделались бы еще виднее и еще полезнее для государства»[923]923
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 4 (1841). Л. 33, 175–175 об. Надо отметить, что Маслов окончил курс с первой медалью, т. е. по успехам обогнал Корфа.
[Закрыть]. Высокие интеллектуальные способности одноклассника, «ум, обогащенный опытом и наукой», по мнению Корфа, дополнялись «редкими качествами сердца»[924]924
Там же. Л. 175 об. Корф радовался за товарища: «…он не только вышел самым отличным для меня помощником, но и стал на высокой степени между нашими деловыми людьми».
[Закрыть]. С 1839 г. Корф в дневнике постоянно называет своего сокурсника и коллегу «мой Маслов»[925]925
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 415.
[Закрыть], в последующие годы они всё время вместе на лицейских праздниках. В 1840 г., после официальной церемонии в Царском селе, Корф «взял с собой Маслова и Яковлева, единственных представителей тут первого курса, и во дворце», в отведенной ему квартире, они «за бокалом шампанского вспомнили старину, приятную в воспоминании, как для человека всегда почти бывает все прошлое»[926]926
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 3 (1840). Л. 116. Общий для первых четырех курсов обед состоялся на следующий день, 20 октября, у Жадовского.
[Закрыть].
Таким образом, Корф был своим в лицейском кругу, он органически вписывался в него, составляя одно из его звеньев. Однако в свете искаженного представления о лицейском братстве исследователи исключали Корфа, как и большинство «первокурсных» Лицея, из числа его представителей и тем более носителей «лицейского духа». Кроме того, книга Корфа о событиях 14 декабря 1825 г. (вызвавшая резкую отповедь А. И. Герцена), участие в негласных цензурных комитетах, его нелицеприятная для поэта «Записка о Пушкине» и критические заметки о Лицее – всё это создало ему в историографии репутацию человека с довольно консервативными, если не сказать реакционными, взглядами[927]927
Либеральные начинания Корфа – например, его замечания (во многом реализованные) на проект земской реформы 1863 г. или его поистине грандиозные преобразования в Императорской Публичной библиотеке долгое время оставались на периферии исследовательского внимания, так же как написанная им биография М. М. Сперанского, ставшая первым произведением отечественной историографии о человеке реформаторского склада (Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1–2. СПб., 1861). Подробнее о Корфе как реформаторе см.: Ружицкая И. В. Просвещенная бюрократия. 1800–1860-е гг. М., 2009. С. 157–242.
[Закрыть]. В связи с таким подходом он никак не вписывался в круг Пушкина и лицеистов-декабристов, как и вообще в лицейское сообщество.
Между тем отношения Корфа с лицейскими товарищами на протяжении всей жизни оставались неизменными, как неизменным оставалось его стремление к «общей пользе». Малиновский всегда обращался к Корфу «мой верный Модест», а в ответ на одно из его писем писал, что получил «сердечное, Лицеем дышащее послание»[928]928
ГА РФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Ч. 2. Л. 18, 20. В Лицее Малиновский жил в соседней с Корфом комнате; межкомнатная перегородка не достигала потолка, и соседи могли общаться постоянно, даже после того, как их «кельи» запирали на ночь.
[Закрыть]. В 1835 г. Яковлев сообщал Вольховскому: «Корф идет в гору, любим всеми и постоянно держится лицейского круга, не изменяя 19 октября»[929]929
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 153. В письмах к самому Яковлеву Корф подписывался «твой Модест» (Там же. С. 392).
[Закрыть]. Энгельгардт, восхищаясь Корфом, который заслуженно «сделан камергером и коллежским советником», потом тайным советником и «второго Владимира кавалером» и при этом «любим и уважаем начальниками и подчиненными»[930]930
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 467, 470, 472. «Корф занят не только по уши, но выше ушей… а работает хорошо», «сделан камергером и коллежским советником… это очень хорошо, но что еще лучше того, он это заслужил».
[Закрыть], отмечал, что Корф, хотя и «живет как у Христа за пазухой, а все доброй малый», «парень душою хоть куда», «носа не поднял, работает дюже и помогает добрым людям, сколько можно», так что директор по-прежнему «находит в нем еще старого лицейского»[931]931
Там же. С. 471, 472. Из писем Ф. Ф. Матюшкину 1832 г. и 1838 г.
[Закрыть].
Модест Корф, таким образом, оставался верен лицейскому девизу и лицейскому братству, при этом несомненно существовавшие идейные разногласия с одноклассниками никогда не становились препятствием для сложившихся в юности и продолжавшихся всю жизнь дружеских и приятельских отношений с ними.
К вопросу о восприятии Н. С. Мордвинова в русском обществе: послание А. С. Пушкина и другие литературные отклики 1820-х гг.[932]932
Статья посвящается памяти Юрия Владимировича Стенника. Она написана с использованием комментария к новому академическому собранию сочинений Пушкина (т. 3, кн. 2), созданного при его участии.
[Закрыть]
С. В. Березкина
Послание «Под хладом старости угрюмо угасал…» не было напечатано А. С. Пушкиным при жизни. О том, что поэт посвятил его адмиралу (с 1834 г. графу) Николаю Семеновичу Мордвинову (1754–1845), сенатору с 1802 г., члену Государственного совета (1810–1838), президенту Вольного экономического общества (1823–1840), члену Российской академии, – впервые написал П. В. Анненков[933]933
Адресат стихотворения впервые указан: Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина // Пушкин А. С. Соч. / Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1855. Т. 1. С. 355.
[Закрыть]. Вот текст этого произведения:
Под хладом старости угрюмо угасал
Единый из седых орлов Екатерины.
В крылах отяжелев, он небо забывал
И Пинда острые вершины.
В то время ты вставал: твой луч его согрел,
Он поднял к небесам и крылья и зеницы
И с шумной радостью взыграл и полетел
Во сретенье твоей денницы.
М<ордвинов>, не вотще Петров тебя любил,
10 Тобой гордится он и на брегах Коцита:
Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил
Надеждам вещего пиита.
Как славно ты сдержал пророчество его!
Сияя доблестью, и славой, и наукой,
В советах недвижим у места своего,
Стоишь ты, новый Долгорукой.
Так, пенистый поток с вершины гор скатясь,
Стоит седой утес, вотще брега трепещут,
Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь,
20 И увиваются и плещут.
Один, на рамена поднявши мощный труд,
Ты зорко бодрствуешь над царскою казною,
Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд
Равно священны пред тобою.[934]934
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 3. С. 46.
[Закрыть]
Для того чтобы понять замысел стихотворения, необходимо четко представлять себе момент, когда оно было написано. В отношении послания «Под хладом старости угрюмо угасал…» это трудно, поскольку датируется оно исключительно по положению автографа в рабочей тетради Пушкина. Записано послание в той части рабочей тетради Пушкина[935]935
ПД. Ф. 244. Оп. 1. № 833. Л. 80–79 об.
[Закрыть] (далее: тетрадь ПД 833), которая заполнялась в 1826–1827 гг., и не вполне ясно, в какой из месяцев означенного периода оно появилось на л. 80–79 об.[936]936
Факсимильное воспроизведение: Пушкин А. С. Рабочие тетради: [В 8 т. Факсим изд.] / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). СПб., 1999. Т. 3.
[Закрыть]
На период 1826–1827 гг. пришелся важный жизненный рубеж, связанный с аудиенцией, которую Пушкин получил 8 сентября 1826 г. у Николая I, когда он «примирился» с царем и дал обещание ничего не писать против правительства. Поэтому чрезвычайно важно понять, до или после этого момента Пушкин написал послание к Н. С. Мордвинову.
Обзор датировок произведения по различным изданиям был дан в статье Ю. В. Стенника «Стихотворение Пушкина “Мордвинову” (К истории создания)»[937]937
Русская литература. 1965. № 3. С. 180. См. также: Стенник Ю. В. Пушкин и русская литература XVIII века. СПб., 1995. С. 156–162.
[Закрыть]. О времени его написания высказывались следующие суждения: 1825 г. (все издания Пушкина, выходившие с момента первой публикации стихотворения в 1855 г.[938]938
См, например: Пушкин А. С. Соч. [В 7 т.] / Под ред. Г. Н. Геннади. СПб., 1859. Т. 1. С. 583–584.
[Закрыть], вплоть до появления большого академического собрания сочинений), 1826 г. (датировка Т. Г. Цявловской в большом академическом собрании сочинений Пушкина)[939]939
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 3. С. 1136 (примеч. Т. Г. Цявловской).
[Закрыть], июль 1827 г. (датировка Б. В. Томашевского в малом академическом собрании сочинений Пушкина)[940]940
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. 2-е изд. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 3. С. 482–483.
[Закрыть], лето или начало осени 1825 г. (несохранившийся черновой автограф) – 1827 г. (беловик в рабочей тетради) (датировка Ю. В. Стенника)[941]941
Стенник Ю. В. Стихотворение Пушкина «Мордвинову» (К истории создания) // Русская литература. 1965. № 3. С. 180–181.
[Закрыть], конец 1826 г. (датировка Д. Д. Благого)[942]942
Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). М., 1967. C. 137.
[Закрыть], последние числа декабря 1826 г. (датировка Р. В. Иезуитовой)[943]943
Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД 833 (История заполнения) // Пушкин: Исследования и материалы. СПб., 1995. Т. 15. С. 256–258.
[Закрыть].
Автограф стихотворения находится в тетради ПД 833 среди текстов, записанных Пушкиным в июле – первой половине октября 1827 г. (частично в Петербурге, большей частью в Михайловском – л. 83 об. – 77 об., заполнявшиеся от конца рабочей тетради в ее перевернутом положении); это обстоятельство, однако, не может быть решающим при датировке послания, поскольку листы с текстом стихотворения могли быть заполнены в какой-то другой момент.
По почерку автограф «<Мордвинову>» несколько отличается от соседних записей. Из этого выросли две гипотезы. Во-первых, близость палеографических особенностей текста «<Мордвинову>» к автографу записи «О Гавр.<иле> Григ.<орьевиче> Пушк.<ине>» (ПД 833. Л. 74 об.), относящемся не к 1827 г., как указывалось в большом академическом собрании сочинений поэта[944]944
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Справочный том. С. 62.
[Закрыть], а к 1825 г., когда Пушкин работал над «Борисом Годуновым»[945]945
Передатировку см.: Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД 833. С. 251–253.
[Закрыть], давала некоторое основание в пользу датировки стихотворения 1825 годом, которое Р. В. Иезуитова тем не менее справедливо сочла недостаточным для однозначного решения вопроса о времени его написания[946]946
См.: Там же. С. 257.
[Закрыть]. Следует отметить, что этим же годом датируется и другое свидетельство интереса Пушкина к деятельности Н. С. Мордвинова, отразившееся в проблематике эпиграммы «Заступники кнута и плети…» (1825).
Другая гипотеза выстраивалась на основе идейно-тематической, стилистической и, главное, лексической (упоминание «сибирских руд») переклички его с пушкинским посланием в Сибирь «Во глубине сибирских руд…», написанным в последних числах декабря 1826 г. – самом начале (не позднее 2-го) января 1827 г. Точки соприкосновения с замыслом «<Мордвинову>» обнаруживаются и в написанных Пушкиным 22 декабря 1826 г. «Стансах» («В надежде славы и добра…»), где к тому же есть и перекличка с текстом «<Мордвинову>»: рифма «наукой – Долгорукой»[947]947
Указано: Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). С. 138.
[Закрыть]. Это позволило в целом ряде авторитетных изданий Пушкина поставить стихотворение «<Мордвинову>» последним в отделе 1826 г.[948]948
См.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 3. С. 46; Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: Гослитиздат, 1959. Т. 2. С. 162; Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: Худож. лит., 1974. Т. 2. С. 95.
[Закрыть], дав, таким образом, весьма значимый в плане идейного развития Пушкина переход к следующему хронологическому отделу издания 1827 г., открывающемуся посланием в Сибирь. Соотнесенность этих произведений поэта, объединенных общностью «декабристской» тематики (по мнению Р. В. Иезуитовой, «дань сибирских руд» – это «слово-сигнал для обозначения места ссылки декабристов»)[949]949
Иезуитова Р. В. К истории декабристских замыслов Пушкина 1826–1827 гг. // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1983. Т. 11. С. 99).
[Закрыть], делает достаточно вероятной датировку «<Мордвинову>» последними числами декабря 1826 г., тем более что полистное описание тетради ПД 833 дает для этого некоторые основания[950]950
См.: Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД, № 833 (История заполнения). С. 258.
[Закрыть].
Иной подход к вопросу о времени создания «<Мордвинову>» продемонстрировал Б. В. Томашевский, который рассматривал его исключительно в контексте работы Пушкина 1827 г. Видимо, он считал, что палеографическими отличиями автографа стихотворения можно пренебречь как незначительными. В таком случае реальным основанием для датировки стихотворения становится соседство его автографа с посланием «<Кипренскому>» (записан на следующей странице – ПД 833. Л. 79). Р. В. Иезуитова обратила внимание на палеографическое сходство автографа «<Кипренскому>» с одной из поправок Пушкина в тексте стихотворения «Арион», записанном в тетради 17 июля 1827 г. (ПД 833. Л. 37). Эта особенность автографа позволила датировать текст «Кипренскому» в тетради ПД 833 второй половиной июля 1827 г.[951]951
Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД, № 833 (История заполнения).
[Закрыть] Предположение о том, что послание «<Мордвинову>» писалось около (не позднее) этого срока, совпадает с мнением о времени написания этого стихотворения, высказанным Б. В. Томашевским (см. выше). Этот аргумент, однако, также не может быть решающим при определении датировки стихотворения.
Таким образом, приходится учитывать все факторы: положение автографа в тетради, его палеографические особенности, идейно-стилистические параллели. Поэтому наиболее корректной датировкой является следующая: последние числа декабря 1826 г. или июль 1827 г. Ни одна из этих хронологических вех не может быть сброшена со счетов при датировке стихотворения, приходится анализировать его в рамках двух локальных моментов в жизни Пушкина.
Активная государственная деятельность Н. С. Мордвинова привлекала внимание передовой части русского дворянства на протяжении нескольких десятилетий. Огромной популярностью пользовались выступления Мордвинова в Государственном совете и особые записки («мнения»), которые подавались им по вопросам, обсуждавшимся в этом высшем государственном органе, и затем распространялись в многочисленных копиях.
Наряду с М. М. Сперанским, А. П. Ермоловым и П. Д. Киселевым, Мордвинова планировали ввести во Временное революционное правительство руководители тайных декабристских организаций. Как полагают исследователи: «Содержавшаяся в многочисленных “мнениях” и записках адмирала… критика внутренней и внешней политики правительства, как и всего состояния государства, во многом была созвучна с мнением членов тайного общества и находила среди них горячий отклик»[952]952
Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982. С. 64. См. также: С. 61–103 (глава «Друг ваш Мордвинов»).
[Закрыть]. По отзыву о Мордвинове Н. И. Тургенева, «высоко честный, добрый, просвещенный человек… он восставал с благородным и горячим негодованием против всемогущества императорской власти. Его речи в общих собраниях [Государственного] Совета отличались крайней умеренностью и деликатностью выражений, причем эта изящная форма нисколько не ослабляла их силы и энергии»[953]953
Тургенев Н. И. Россия и русские. Т. 1. М., 1915. С. 90–92. Ср.: Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 63–64.
[Закрыть].
Вероятно, именно общение в 1817–1820 гг. с братьями А. И. и Н. И. Тургеневыми, хорошо знавшими Мордвинова, способствовало формированию представлений Пушкина о масштабности его многосторонней деятельности. В письме к П. А. Вяземскому от начала апреля 1824 г. поэт утверждал, что Мордвинов «заключает в себе одном всю русскую оппозицию»[954]954
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 13. С. 91.
[Закрыть]. Интерес Пушкина к личности Мордвинова отразился в истории создания эпиграммы «Заступники кнута и плети…» (1825) и набросках романа «<Русский Пелам>» (1834–1835)[955]955
Там же. Т. 8. С. 974.
[Закрыть]. В конце жизни Пушкин не раз бывал в доме Мордвинова[956]956
См.: Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1988. С. 269–270.
[Закрыть].
Послание «<Мордвинову>» создавалось в русле обостренного творческого интереса Пушкина к судьбе декабристов, отразившегося в ряде его замыслов 1826–1827 гг.[957]957
См. об этом: Иезуитова Р. В. К истории декабристских замыслов Пушкина 1826–1827 гг. С. 88–114.
[Закрыть] Стихотворение, возможно, было продиктовано и восхищением позицией Мордвинова, которую он занял во время следствия и суда над декабристами.
Несмотря на раздражение Николая I, Мордвинов и в этих сложных условиях остался верен своим убеждениям. 22 декабря 1825 г. он подал Николаю записку, в которой говорил о жестокости и бессмысленности смертной казни. Записка должна была подтвердить мнение, высказанное Мордвиновым в ходе обсуждения этого вопроса в Государственном совете в 1824–1825 гг. Тогда он выразил решительный протест против смертной казни как наказания за установленную виновность, в том числе по «государственным преступлениям» – вплоть до покушения на жизнь императора и членов императорской фамилии, а также «возбуждения к бунту и народному возмущению». Говоря об этих преступлениях, Мордвинов писал очень осторожно, ссылаясь на мнение Синода, отказавшегося выразить одобрение казни В. Я. Мировича и Е. И. Пугачева[958]958
Архив графов Мордвиновых: В 10 т. / Сост., комм., вст. ст. В. А. Бильбасова. СПб., 1902. Т. 5. С. 688–691, 702–712.
[Закрыть].
Мордвинов был единственным из членов Верховного уголовного суда 1826 г., подавшим голос против смертной казни пяти декабристов, поставленных «вне разрядов». Своему мнению он дал юридическое обоснование, сославшись на указы императрицы Елизаветы (применение смертной казни было ограничено ее указами 1753 и 1754 гг., не касавшимися, впрочем, преступлений, которые карались смертной казнью по Воинскому артикулу 1716 г.), Екатерины Великой и Павла I[959]959
См.: Восстание декабристов: Документы. М., 1980. Т. 17. С. 144, 271.
[Закрыть]. При обсуждении виновности осужденных по другим разрядам Мордвинов высказывался за меньшую меру наказания по сравнению с другими членами суда.
К 1826 г. относится обнаруженная в архиве Мордвинова записка, в которой он излагал свои соображения о возможном использовании на благо Сибири культурно-образовательного потенциала сосланных туда декабристов. Мордвинов предлагал создать особую академию, нацеленную на занятия точными и естественными науками. Подавался ли этот проект Николаю, неизвестно[960]960
Архив графов Мордвиновых. Т. 7. С. V; Т. 8. С. 41–42.
[Закрыть].
В 1826 г. Мордвинов подготовил ряд предложений, предназначавшихся для манифеста Николая I по случаю его восшествия на престол (одно из них, разрешавшее для крестьян и мещан делопроизводство на простой бумаге взамен гербовой, было принято).
Тогда же, в надежде на существенные перемены в государственной политике в связи с началом нового царствования, Мордвинов подал несколько записок, характеризующих тяжелое состояние российской экономики, финансов, образования и культуры. Для исправления положения он предлагал меры по улучшению положения казенных крестьян, изменению налоговой и тарифной политики, расширению прав портовых городов, строительству железных дорог, реформированию деятельности министерства народного просвещения и т. п. Так, в записке «Об исправлении финансов» Мордвинова (подана в марте 1826 г.) указывалось на необходимость увеличения добычи золота и составления карты подземных богатств России[961]961
Иконников В. С. Граф Н. С. Мордвинов. СПб., 1873. С. 455–456. См. также: С. 456–461.
[Закрыть].
О деятельности Мордвинова после воцарения Николая I Пушкин, по-видимому, был хорошо осведомлен. Слова из пушкинского послания «Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд / Равно священны пред тобою» непосредственным образом перекликаются с содержанием одной из записок Мордвинова 1826 г.
Апелляция к образу Мордвинова как примеру бескорыстного и верного служения отечеству имела в русской поэзии свою традицию, подробно очерченную в статье Ю. В. Стенника[962]962
Стенник Ю. В. Стихотворение Пушкина «Мордвинову» (К истории создания). С. 173–179.
[Закрыть]. Начало ей положил В. П. Петров, создавший в трудный для адмирала период «Оду его высокопревосходительству… Н. С. Мордвинову» (1796).
В ст. 1–8 послания Пушкин говорит об обстоятельствах жизни поэта Василия Петровича Петрова (1736–1799), которые резко ухудшились после смерти в 1791 г. поддерживавшего его Г. А. Потемкина. В дальнейшем помощь и покровительство ему оказывала Екатерина Великая. С ее кончиной творческая активность Петрова начала угасать. Назначенную Екатериной пенсию поэт сохранить не сумел[963]963
См.: Словарь русских писателей XVIII века. СПб., 1999. Вып. 3. С. 428–429 (статья Н. Д. Кочетковой).
[Закрыть]. Мордвинова и Петрова связывали дружеские отношения со времен их пребывания в Англии в 1770-х гг. В оде поэт обращался к нему как к своему другу (об этом Пушкин говорит в ст. 9–12 своего послания). Воздавая хвалу достоинствам Мордвинова, Петров писал: «Уж музами готовы / Венки ему лавровы! / Пророчит так Парнас, / И сбывчив Божий глас»[964]964
Поэты XVIII века: В 2 т. / Сост. Г. П. Макогоненко и И. З. Сермана; Подгот. текста и прим. Н. Д. Кочетковой, Г. С. Татищевой. Л., 1972. Т. 1. С. 416. (Б-ка поэта. Большая сер.).
[Закрыть] – именно об этом пророчестве идет речь в ст. 13 Пушкина: «Как славно ты сдержал пророчество его!» Пушкин отметил в своем послании научные заслуги Мордвинова (см. ст. 14: «Сияя доблестью, и славой, и наукой…»): он был автором работ, посвященных вопросам экономической и социально-политической жизни страны[965]965
Библиографию работ Н. С. Мордвинова см.: Мордвинов Н. С. Избр. произведения. М., 1945. С. 253–254; Москаленко Л. Я. Общественно-политические взгляды и социальная программа Н. С. Мордвинова. Автореф. дис. … канд. ист. наук. Минск, 1984. С. 8.
[Закрыть].
В послании Пушкин сравнивает Мордвинова с князем Яковом Федоровичем Долгоруким (1659–1720), сподвижником Петра, полководцем и государственным деятелем, прославившимся смелостью, с которой он позволял себе выступать против решений царя (см. ст. 16 Пушкина: «Стоишь ты, новой Долгорукой»). Пушкин упомянул его в связи с Петром в «Стансах» (1826), обращенных к Николаю I: «И был от буйного стрельца / Пред ним отличен Долгорукой». Образ Долгорукого был очень популярен в декабристских кругах. О нем неоднократно писал Рылеев, в частности, в оде «Гражданское мужество»: «…как твердый страж добра, / Дерзал оспоривать Петра»[966]966
Рылеев К. Ф. Полн. собр. стих. / Изд. подг. А. В. Архипова, В. Г. Базанов, А. Е. Ходоров. Л., 1971. С. 91 (Б-ка поэта. Большая сер.).
[Закрыть]. Сам Мордвинов в одной из своих записок к Николаю I напоминал, что «обращается к Его Величеству с той же откровенностью, с которою беседовал он некогда с Екатериною Великою, с императором Павлом… и с Александром Благословенным»[967]967
Архив графов Мордвиновых. Т. 1. С. XXI. О Мордвинове в период первых лет царствования Александра I см.: Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX веков. Л., 1988 (по указ.).
[Закрыть]. Видимо, в этой связи именно в Мордвинове, по предположению Б. В. Томашевского, Пушкин надеялся увидеть «прямодушного и просвещенного советника царя»[968]968
Пушкин А. С. Стихотворения: В 3 т. Л., 1955. Т. 3. С. 820 (Б-ка поэта. Большая сер.).
[Закрыть].
Д. Д. Благой писал о соотношении пушкинского произведения с одой Петрова: «Из всех стихотворений Пушкина этой поры послание к Мордвинову отличается наибольшей архаичностью формы. Обращаясь к сановнику, выросшему и созревшему еще в екатерининское царствование, автор словно бы хочет говорить с ним на привычном ему языке, с первой же строки устанавливая преемственную связь между своим произведением, выдержанным в державинских, одических тонах, и одой, обращенной в конце XVIII века к Мордвинову»[969]969
Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). С. 138.
[Закрыть].
