Читать книгу "Империя и ее соседи"

В последнем случае жуткое зрелище не ограничивалось отрезанной головой, поскольку оставшийся изуродованный труп также использовался как символ триумфа императора и был размещен возле Влахернского дворца. Алексей III, очевидно, подчеркивал, что сам участвовал в перформансе, явив себя триумфатором у окна над трупом. Его поведение напоминает поведение его брата Исаака II, которого видели за трапезой после демонстрации головы мятежника Алексея Враны[112]112
  См. выше, прим. 41.


[Закрыть]. Тот факт, что все тело было выставлено на обозрение, также может быть связано с легендарной полнотой Иоанна, который также прозвали «толстым», что, несомненно, вызывало дополнительные насмешки. Грузное тело Иоанна было выставлено полуобнаженным, и это делало посмертное унижение узурпатора идеальным[113]113
  О насмешливой кличке см.: Nic. Chon.Hist. P. 526.35–36: προκοίλιος δ’ ὢν καὶ πιθώδης τὴν πλάσιν τοῦ σώματος τὸν Παχὺν εἰς ἐπώνυμον εἴληχεν. Также в речи к Алексею III (Nicetae Choniatae orationes et epistulae / rec. J.—L. van Dieten. Berlin; NewYork, 1972. P. 87–89 [or. 10]) Хониат также высмеивает грузного узурпатора. Ср. циничные намеки Николая Месарита (Mesarit. Chron. cap. 8): Шестеро мужчин по очереди несли носилки и неоднократно падали под тяжестью трупа; Расчлененное тело представляло собой такую большую жертву из плоти, что даже сам Аид не смог бы проглотить его все сразу (Mesarit. Chron. cap. 28). Даже восседая на престоле, Иоанн не производит величественного вида: τεθέαμαι … ὤμους πιμελεῖς τε καὶ ὑπερόγκους, μετάφρενα διῳδηκότα τὲ καὶ κατάσαρκα, τοῦ βασιλικοῦ ἐκείνου θρόνου ἄχθος ἐτώσιον, προγάστορα
  О насмешливой кличке см.: Nie. Chon.Hist. Р. 526.35–36: лрокоШод 8’ cbv Kai 7iiOd)ör|g xf|v TiXáotv тоб осЬцатод töv Ha%6v sig sraúvupov s’iXr|%8v. Также в речи к Алексею III (Nicetae Choniatae orationes et epistulae / rec. J.-L. van Dieten. Berlin; NewYork, 1972. P. 87–89 [or. 10]) Хониат также высмеивает грузного узурпатора. Ср. циничные намеки Николая Месарита (Mesarit. Chron. cap. 8): Шестеро мужчин по очереди несли носилки и неоднократно падали под тяжестью трупа; Расчлененное тело представляло собой такую большую жертву из плоти, что даже сам Аид не смог бы проглотить его все сразу (Mesarit. Chron. cap. 28). Даже восседая на престоле, Иоанн не производит величественного вида: теОеацаг… (бцовд тпцеХегд те ка! блероукоид, psidcppsva 8icp8r|KÓTa те ка! катсхсшрка, тоб ßaoiXiKo6 sksívob Opóvou á%0og STcboiov, лроушзтора καὶ προκοίλιον (Mesarit. Chron. cap. 11); см. Brand Ch. The Turkish element in Byzantium… P. 10–11, 23–24.


[Закрыть].

Представленные выше примеры подтверждают идею о том, что случаи экстремального, эпизодического насилия были постановочными и демонстрируют многие характеристики, которые мы могли бы описать как формы представления, тесно связанные с императорским ритуалом, ритуалами войны и публичными развлечениями. Хорошо известно, что римляне организовывали насилие как зрелище. Действительно, это было неотъемлемой частью культуры жестоких зрелищных видов спорта, которые проходили в амфитеатре, которые Д. Кайл, подробно рассматривая логистику утилизации тел, а также ставя важный вопрос о том, как зрители реагировали на все это насилие, свидетелями которого они являлись[114]114
  Kyle D.G. Spectacles of Death in Ancient Rome. London, 1998.


[Закрыть]. Однако зрелища также выходили за рамки амфитеатра. Публичное зрелище на протяжении более длительной исторической традиции выступало важным компонентом наказания преступников, и это не менее верно в римском культурном контексте, где правосудие также могло быть инсценировано[115]115
  Как это показал М. Фуко: Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison, New York, 1977. Об этой проблеме в римском контексте см. Hinard J.—L. La male mort: exécutions et statut du corps au moment de la première proscription, in: Du châtiment dans la cite: supplices corporels et peine de mort dans le monde antique. Rome, 1984. P. 295–311; Kyle D.G. Spectacles of Death… P. 148.


[Закрыть]. Римские казни, например, могли иметь перформативный характер. Эту практику К. Коулман называет «фатальными шарадами», в которой приговоренные к смерти были представлены как персонажи мифических сценических пьес[116]116
  Coleman K.M. Fatal Charades: Roman Executions Staged as Mythological Enactments, in: The Journal of Roman Studies. 1990. Vol. 80. P. 44–73.


[Закрыть]. М. Циммерманн также отмечает тенденцию таких римских авторов, как Светоний, описывать насилие особенно подробно[117]117
  Zimmermann M. Violence in Late Antiquity Reconsidered, in: Violencein Late Antiquity: Perceptions and Practices/ ed. by H. Drake. London; New – York, 2006. P. 343–357.


[Закрыть].

То, что насилие, совершенное против узурпаторов, в позднеримский период могло быть инсценировано, становится очевидным как из случая с головой Максенция, так и с головой Приска Аттала[118]118
  McCormick М. Eternal victory… Р. 56Í


[Закрыть]. Орозий сообщает нам, что после пленения Аттала в 415 г. «[его] рука была отрублена, но ему позволили жить»[119]119
  Pauli Orosii historiarum adversum paganos libri VII; accedit eiusdem, Liber apologeticus / ed. K. Zangemeister. Vienna, 1882 (далее – Oros. hist. adu. pag.). 7.42.


[Закрыть]. Это интересный случай телесного увечья в свете наблюдений, сделанных в этом исследовании, и он свидетельствует о традиции связывать преступления с определенными частями тела, в данном случае с руками. В гораздо более раннем случае, демонстрирующем аналогичный modus operandi, руки Цицерона, как уже упоминалось ранее, были отрезаны, поскольку он использовал их для написания своих речей против Марка Антония[120]120
  Ливий, цитируемый Сенекой Старшим (Die Suasorien des älteren Seneca: Einleitung, Text und Kommentar / hrsg. von Stefan Feddern. Berlin, 2013. 6.17.) См. также: Richlin A. Cicero’s Head, in: Constructions of the Classical Body / ed. by J.I. Porter. AnnArbor, 1999. P. 190–211.


[Закрыть]. У Диона Кассия мы даже узнаем, что Фульвия, жена Антония, вырвала язык Цицерона и пронзила его шпильками для волос в качестве своего рода последней мести[121]121
  Dio Cassius. Roman History: (Books 46–50) / ed. by E. Cary. London, 1955.47.8.


[Закрыть]. Аналогичным образом А. Ричлин утверждает, что обезглавливание можно рассматривать «как последний, логический шаг в словесной дуэли»[122]122
  Richlin A. Cicero’s Head… P. 197.


[Закрыть]. Таким образом, наказание равно преступлению в телесном выражении. Однако, опять же, риторическое зрелище тела Приска Аттала не закончилось просто его расчленением. Позже он стал реквизитом, если позаимствовать этот термин из языка театральной сцены, в триумфе Гонория в Риме, где он шел перед триумфальной колесницей. М. Маккормик заметил, что это, возможно, был первый случай, когда император включил ритуал calcatio colli в триумф, то есть практику топтания тел побежденных врагов, которая станет обычной в константинопольских триумфальных процессиях[123]123
  McCormickM. Eternal victory… P. 56–58.


[Закрыть].

Очевидно, что это представляет собой ритуализированное зрелище римской власти, включающее в себя физическое овладение врагами, и которое в данном случае тесно связано с гражданской войной.

Демонстрация голов вполне укладывалась в рамки такого ритуализированного зрелища и соответствовала определенным этическим принципам[124]124
  Подробнее см. Heher D. In den Schuhen des Kaisers. Usurpationen und ihre Performanz im Byzantinischen Reich (10.-12. Jahrhundert). Stuttgart, 2024. S. 201 и прим. 116.


[Закрыть]. Чтобы гарантировать, что это действие не будет истолковано как признак жестокости, голову нужно было завоевать как трофей победы в сражении. Триумфальная процессия, по-видимому, разрешалась только в тех случаях, когда соответствующий узурпатор терпел поражение в крупном сражении. Это относится к Варде Фоке, Георгию Маниаку, Феодору Кантакузину и Алексею Вране, которые погибли как военачальники на полях сражений за пределами Константинополя. Константин Дука и Иоанн Комнин Аксух были убиты в стычках на территории дворца. Хотя о триумфальном шествии в этих двух случаях речи не шло, их головы все равно можно было рассматривать как военные трофеи и использовать именно таким образом. С другой стороны, самозванец, выдававший себя за Алексея II, стал жертвой убийства и, вероятно, не представлял серьезной угрозы. Это было трудно представить как военное достижение.

Воинская этика, лежащая в основе отрубания головы поверженному врагу, похоже, здесь все еще действует. Тот факт, что реальный победитель в поединке уже не сохраняет трофей, а слава достается исключительно императору, не умаляет этой логики. Напротив, со времен Римской империи было замечено, что военные победы приписывались лично правителю[125]125
  Ср. триумфальное вступление императора Максима после устранения его противника Максимина, в котором он сам не принимал прямого участия. McCormick М. Eternal victory… Р. 18–19,112–120.


[Закрыть]. Здесь не было никакого противоречия с божественной добродетелью человеколюбия (philantröpia), требуемой императором при обращении с преступниками против величества[126]126
  Heher D. In den Schuhen des Kaisers… Глава 3.2.2.


[Закрыть], ибо дилемма между необходимой строгостью и милосердием утрачивала свою актуальность, если враг был убит в сражении. Здесь император являлся воином, а не судьей, и должен был лишь соответствовать стандарту силы, а не добра.

Известные правила игры не могли быть заимствованы из римской античности, которая иногда без колебаний выставляла напоказ головы врагов государства, казненных или убитых во время бегства[127]127
  Cp. Voisin J.-L. Les Romains, chasseurs de tetes… P. 257–267.


[Закрыть]. Даже по сравнению с византийскими обычаями до X века в этом плане, по-видимому, произошла смена парадигмы[128]128
  См. выше прим. 34, 35 и 36 о случаях со свергнутыми императорами Фокой (610 г.), Юстинианом!! (711 г.) и узурпатором Артаваздом (743 г.).


[Закрыть]. Поразительно также, что представление в форме военной процессии[129]129
  Я намеренно выбираю здесь широкий термин «процессия», тем более что источники обычно не допускают какого-либо утверждения о том, является ли это насмешливым шествием, Adventus или полным триумфальным шествием. Кроме того, в византийский период X–XII веков границы между двумя последними категориями уже давно размылись. См.: McCormick М. Eternal victory… Р. 90–91.


[Закрыть] нельзя полностью отнести к поздней античности: победные шествия проводились всегда, включая показы голов узурпаторов. Однако сочетание обоих элементов не зафиксировано в Константинополе в период между V и X веками[130]130
  Конечно, нельзя исключать аргументы ex Silentio, что принесение к месту презентации или прибытие головы к городским воротам могли быть связаны с элементами триумфального шествия.


[Закрыть]. Разумно предположить, что сознательное обращение Македонских императоров к позднеантичным дворцовым церемониям[131]131
  Featherstone J.M. De Cerimoniis: The revival of antiquity in the Great Palace and the «Macedonian Renaissance», in: The Byzantine court: Source of power and culture. Papers from the Second International Sevgi Gönül Byzantine Studies Symposium, Istanbul 21–23 June 2010 / ed. by A. Ödekan, N. Necipoglu, E. Akyürek. Istanbul, 2013. P. 139–144.


[Закрыть], а также к старым триумфальным ритуалам (например, Calcatio Colli[132]132
  Cp. McCormickM. Eternal victory… P. 57–58,71-73,144,160 и представленную там литературу.


[Закрыть]) оказали плодотворное влияние на их собственное церемониальное содержание. В этом можно также усмотреть в том числе идеологическую переориентацию на наследие позднеантичных императоров начиная с Константина Великого в деле расправы над узурпаторами императорского престола в противовес традициям, связанным с иконоборческими правителями. В результате увеличение числа триумфальных шествий в 956–972 годах[133]133
  McCormick M. Eternal victory… P. 159–178.


[Закрыть] и параллельное увеличение позорных процессий с начала X века[134]134
  HeherD. In den Schuhen des Kaisers… Глава 3.3.3.


[Закрыть] подготовили почву для шествий с несущимися на копьях головами узурпаторов по образцам IV и V века[135]135
  Во время триумфального шествия Михаила III в 863 г. также несли головы, но только головы его врагов-мусульман. См. прим. 37.


[Закрыть].

В общую картину вписывается отсутствие каких-либо случаев посмертного издевательства над узурпаторами в период с середины XI до конца XII века. За это время можно наблюдать общее снижение уровня насилия в общественном городском пространстве Константинополя. Лишь правление Андроника I ознаменовало разрыв с этой практикой, и поэтому заметное увеличение осквернения трупов узурпаторами в период между 1183 и 1204 годами органично вписывается в картину, которая также рисует исполнение приговоров о нанесении увечий и казней[136]136
  HeherD. In den Schuhen des Kaisers… S. 209–213.


[Закрыть].

Источники:

Михаил Пселл. Хронография. Краткая история / Пер., ст., прим. Я.Н. Любарский, Д.А. Черноглазов, Д.Р. Абдрахманова. СПб.: Алетейя, 2003.

Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / изд. подготовил Я.Н. Любарский. СПб.: Наука, 1992. 400 с.

Agnelli Ravennatis Liber pontificalis ecclesiae Ravennatis / cura et studio Deborah Mauskopf Deliyannis. Turnhout: Brepols Publishers, 2006. 398 p.

Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte / Lateinisch und deutsch und mit einem Kommentar versehen von Wolfgang Seyfarth. Berlin: Akademie-Verlag, 1978. 4 Bd.

Appian’s Roman History III. The Civil Wars / With an engl. transí, by H. White. Cambridge: University Press, 1964. 592 p.

Chronica minora. Saec. IV, V, VI, VII / edidit Theodor Mommsen, I–II [MGH SS Auct. Ant. 9,11], Berlin: Weidmann, 1892–1893. Bd. 1.524 p. Chronicon Paschale. Exemplar Vaticanum / rec. Ludwig Dindorf. Bonn: Ed. Weber, 1832. 2 t.

Chronique de Michel le Syrien, patriarche Jacobite d’Antioche (1166–1199) / editée pour la premiere fois et traduite en frangais par J.-B. Chabot. Paris: E. Leroux, 1899–1905. 3 vol.

Die Suasorien des älteren Seneca: Einleitung, Text und Kommentar / hrsg. von Stefan Feddern. Berlin: De Gruyter, 2013. 552 S.

Dio Cassius. Roman History: (Books 46–50) / ed. by E. Cary. London: Loeb Classical Library, 1955.552 p.

Eustathios of Thessaloniki. The Capture of Thessaloniki / ed. and transí, by J. M. Jones. Canberra: Australian Association for Byzantine Studies, 1988. 266 p.

Georgios Monachos. Chronicon Breve / ed. Ed. Muralt et J.-P Migne, in: Patrologiae cursus completus. Series graeca. Paris, 1863. T. 110. 1324 col.

Halkin F. Saint Antoine le Jeune et Pétronas, le vainqueur des Arabes en 863 [d’apres un texte inédit], in: Analecta Bollandiana. 1944. T. 62. P. 187–225

Herodiani Ab Excessu Divi Marei Libri Octo / ed. K. Stavenhagen. Leipzig: Teubner, 1922. 247 p.

loannes Zonarae epitomae historiarum: Libri XIII–XVIII / ed. Th. Biittner-Wobst ex rec. M. Pinder. Bonn: Ed. Weber, 1897. 934 p.

loannis Malalae Chronographia / rec. Hans Thurn. Berlin; New York: De Gruyter, 2000. 588 p.

loannis Scylitzae synopsis historiarum / rec. Hans Thurn. Berlin: De Gruyter, 1973. 651 p.

Michaelis Attaliatae Historia / ed. E. Th. Tsolakes. Athen: Acad. Atheniensis, 2011. 417 p.

Michaelis Glycae Annales / rec.Immanuel Bekker. Bonn: Ed. Weber, 1836. 649 p.

Michaelis Pselli Chronographia, Bd. 1: Einleitung und Text. Bd. 2: Textkritischer Kommentar und Indices / Hrsg, von D. R. Reinsch. Berlin; Boston: De Gruyter, 2014. 584 s.

Nicephori Patriarchae Constantinopolitani Breviarium Historicum / Ed., anglice vertit, commentario instruxit C. Mango. Washington: Dumbarton Oaks, D. C. 1990.

Nicetae Choniatae Historia. Vol. I. Praefationem et textum continens / rec. J.L. van Dieten. Berlin; New York, 1975. 500 p.

Nikolaos Mesarites. Die Palastrevolution des Johannes Komnenos (Programm des k. alten Gymnasiums zu Würzburg für das Studienjahr 1906/1907) / von A. Heisenberg. Würzburg: H. Stürtz, 1907. 81 s.

Panégyriques latins. T. II (VI–X: Les panégyriques constantiniens) / Texte établi et traduit par Édouard Galletier. Paris: Les Beiles Lettres, 1952.

Pauli Orosii historiarum adversum paganos libri VII; accedit eius-dem, Liber apologeticus / ed. K. Zangemeister. Vienna: Teubner, 1882. 600 p.

Philostorgius. Kirchengeschichte. Mit dem Leben des Lucian von Antiochien und den Fragmenten eines arianischen Historiographen / hrsg. von Joseph Bidez. Zweite, überarbeitete Auflage besorgt von Friedhelm Winkelmann. Berlin: Akademie-Verlag, 1972.

Procopii Caesariensis Opera Omnia, Vol. I: De Bellis Libri I–IV / rec. Jakob Haury. Editiostereotypacorrectior addenda et corrigenda adiecit G. Wirth. Leipzig: Teubner, 1962.

The Ecclesiastical History of Evagrius. With the scholia, edited with introduction, critical notes, and indices by Jos. Bidez and Léon Parmentier, London: Methuen and Co., 1898. 294 p.

Theophanes continuatus, loannes Cameniata, Symeon Magister, Georgius Monachus, ex recognitione Immanuel Bekker. Bonn: Ed. Weber, 1838. 951 p.

Theophanis Chronographia. T. I: Textum Graecum continens / rec. Charles de Boor. Leipzig: Teubner, 1883. 583 p.

Zosime. Histoire Nouvelle / Texte établi et traduit par Frangois Paschoud. Paris: Les Belles Lettres, 1971. 3 t.

Литература:

Ahrweiler H. L’idéologie politique de 1’Empire byzantin. Paris: P.U.F, 1975.160 p.

Angold M. The anatomy of a failed coup: The abortive uprising of John the Fat (31 July 1200), in: Byzantium, 1180–1204: «The Sad Quarter of a Century»? / ed. by A. Simpson. Athens: The national hellenicresearchfoundation, 2015. 282 p.

Asutay-Effenberger N. «Muchrutas». Der seldschukische Schaupavillon im Großen Palast von Konstantinopel, in: Byzantion. 2004. T. 74. p. 313–329-

Beard M. The Roman triumph. Cambridge MA: Harvard University Press, 2007. 434 p.

Brand Ch.M. Byzantium confronts the West, 1180–1204, Cambridge MA, 1968. 394 p.

Brand Ch. The Turkish element in Byzantium, eleventh-twelfth centuries, in: Dumbarton Oaks Papers. 1989. Vol. 43. P. 1–25.

Cheynet J.-Cl. Pouvoir et contestations á Byzance (963-1210) (Byzantina Sorbonensia 9). Paris: Publ. de la Sorbonne, 1990.

Coleman K.M. Fatal Charades: Roman Executions Staged as Mythological Enactments, in: The Journal of Roman Studies. 1990. Vol. 80. P. 44–73-

Cresci L. R. Appunti per unatipologia del Tyrannos. Byzantion. 1990. T. 60. P. 90–129.

Featherstone J. M. De Cerimoniis: The revival of antiquity in the Great Palace and the,Macedonian Renaissance¹, in: The Byzantine court: Source of power and culture. Papers from the Second International Sevgi Gönül Byzantine Studies Symposium, Istanbul 21–23 June 2010 / ed. by A. Ödekan, N. Necipoglu, E. Akyürek. Istanbul, 2013. P. 139–144.

Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York: Vintage, 1977– 353 P-

Guilland R. Études de Topographie de Constantinople byzantine. Berlin; Amsterdam: A. Hakkert, 1969. 21.

Heher D. In den Schuhen des Kaisers. Usurpationen und ihre Performanz im Byzantinischen Reich (10.-12. Jahrhundert). Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2024. 467 s.

Hinard J.-L. La male mort: exécutions et Statut du corps au moment de la premiere proscription, in: Du chátiment dans la cité. Supplices corporels et peine de mort dans le monde antique. Table ronde de Rome (9-11 novembre 1982) Rome: École Frangaise de Rome, 1984. P. 295–311 Holmes C. Basil II and the governance of empire (976-1025). Oxford: University Press, 2005. 640 p.

Hunger H.Prooimion. Elemente der byzantinischen Kaiseridee in den Arengen der Urkunden. Wien: H. Böhlaus, 1964. 260 S.

Janin R. Constantinople byzantine. Développement urbain et réper-toire topographique. Paris, 1964. 581 p.

Kristensen T. M. Maxentius’ Head and the Rituals of Civil War, in: Civil War in Ancient Greece and Rome: Contexts of Disintegration and Reintegration / ed. by H. Börm, M. Mattheis, J. Wienand. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2015. P. 321–346.

Kyle D.G. Spectacles of Death in Ancient Rome. London: Routledge, 1998. 301 p.

Lange C.H. Constantine’s civil war triumph of A.D. 312 and the adaptability of triumphal tradition, in: Analecta Romana Instituti Danici. 2012. T. 37. P. 29–53.

Mango C. The Brazen house. A study of the vestibule of the imperial palace of Constantinople. Kopenhagen: E. Munksgaard, 1959.197 p.

Mango C. The palace of the Boukoleon, in: Cahiers Archéologiques. 1997– T. 45– Р. 41–50.

McCormick М. Eternal victory. Triumphal rulership in late antiquity, Byzantium, and the early medieval West. Cambridge: University Press, 1986. 470 p.

Meier M. Anastasios I. Die Entstehung des Byzantinischen Reiches. Stuttgart: Klett-Cotta, 2009. 443 S.

Ostenberg I. Staging the world. Spoils, captives, and representations in the Roman triumphal procession. Oxford;New York: Oxford University Press, 2010. 338 p.

Philological and historical commentary on Ammianus Marcellinus XXVI / by J. den Boeft, J. W. Drijvers, D. den Hengst, H.C. Teitler. Leiden; Boston: Brill, 2008. 386 p.

Richlin A. Cicero’s Head, in: Constructions of the Classical Body / ed. by J. I. Porter. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1999. P. 190–211.

Ronning Chr. Herrscherpanegyrik unter Trajan und Konstantin. Studien zur symbolischen Kommunikation in der römischen Kaiserzeit. Tübingen: Mohr Siebeck, 2007. 451 s.

Scheel R. Skandinavien und Byzanz. Bedingungen und Konsequenzen mittelalterlicher Kulturbeziehungen. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 2015.1343 s.

Stouraitis I. Bürgerkrieg in ideologischer Wahrnehmung durch die Byzantiner (7.-12. Jahrhundert): Die Frage der Legitimierung und Rechtfertigung, in: Jahrbuch der Österreichischen Byzantinistik. 2010. Bd. 60. S. 149-172

Szidat J. Usurpator tanti nominis. Kaiser und Usurpator in der Spätantike (337–476 n. Chr.). Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2010.458 s. Van Dam R. Remembering Constantine at the Milvian Bridge, Cambridge: University Press, 2011.

Voisin J.-L. Les Romains, chasseurs de tetes, in: Du chätiment dans la cité. Supplices corporels et peine de mort dans le monde antique. Table ronde organisée par l’École Frangaise de Rome avec le Concours du Centre national de la recherche scientifique, Rome 9-11 novembre 1982 (Collection de l’École frangaise de Rome 79), Romd’École fran-qaise de Rome, 1984, P. 241–29.

Warmington B.H. Aspects of Constantinian Propaganda in the Panegyrici Latini, in: Transactions and Proceedings of the American Philological Association. 1974. Vol. 104. P. 371–384.

Zimmermann M. Violence in Late Antiquity Reconsidered, in: Violence in Late Antiquity: Perceptions and Practices / ed. by H. Drake. London; New-York: Routledge, 2006. P. 343–357.

The head of a defeated usurper in a triumphal procession in Byzantium of 10^th—12^th centuries as an element of performance

Abstract. This article focuses on the performative aspect of the display of the severed head of a usurper during triumphal processions. According to Byzantine views, in the struggle between the reigning emperor and the usurpers, the reigning emperor acted lawfully and justly, defending the divinely established legal system, while the opposing usurper illegally and unjustly sought to change this legal system. It is from this perspective that usurpers should be viewed in the eyes of the reigning emperors as violators of the divine and therefore enemies of the empire. Therefore, they should be treated as enemies. The examples presented support the idea that cases of extreme violence were staged and display many characteristics that we might describe as forms of performance closely associated with imperial ritual, rituals of war, and public entertainment. The display of heads fit well within the framework of such a ritualized spectacle and corresponded to certain ethical principles. The head had to be won as a trophy of victory in battle. A triumphal procession was only permitted in cases where the usurper in question had been defeated in battle.

Key words: Byzantine Empire, triumphal procession, ideology of imperial power, civil war, usurpation, spectacle

Maxim Anatoljevich Morozov, Doctor of History, Senior Librarian of the Gogol’s Scientific Library, Saint Petersburg State University (199034, Russia, Saint Petersburg, Universitetskaya nab., 7/9)

Конунг Сверрир. Быть королем, или о социальной ответственности руководителя

С.Ю. Агишев

Аннотация. Статья на отдельных примерах раскрывает начальные этапы синтеза представлений о социальной ответственности королевской власти, что были присущи варварскому скандинавскому социуму, и тех, на основе которых в Норвегии второй половины XII в. как в христианской стране должен был формироваться образ ее благочестивого государя. В качестве объекта анализа выбраны фрагменты из «Саги о Сверрире» и анонимной латинской «Истории похода датчан в Иерусалим, где авторы обоих сочинений, изобличают такой порок, как пьянство. Средневековые писатели обращают внимание не только на то, что правивший тогда Норвегией король Сверрир (1177–1202) с ним боролся, но больше, как этот конунг, используя любую возможность, декларировал свою приверженность местным правовым установкам, но при этом не отрицал и современного ему церковного взгляда на королевскую власть, на деле преобразуя идеальные образы и декларации в свою положительную политическую программу. Пьянство порождает общественный беспорядок, и борьба с этим пороком преподносится Сверриром как часть традиционной властной формулы конунга, который обязан обеспечивать внутренний мир. В то время как его главный конкурент в борьбе за норвежский трон, король Магнус Эрлингссон, этот мир восстановить не мог, Сверрир успешно справлялся с этой задачей, повышая свой авторитет в глазах народа. В насаждении пьянства источники обвиняют внешних врагов Норвегии и ее короля. Борясь с данным пороком, Сверрир одновременно защищает родину от интервентов, коими являются зарубежные союзники Магнуса, а затем и проникшие в Норвегию лжекрестоносцы, которые вступили в союз с инсургентами внутри страны. А значит, Сверрир, изгоняя их из Норвегии, выполнял другое традиционное требование, предъявляемое обществом к королевской власти – обеспечивать стране еще и мир внешний. Образ вина как общественной отравы возникает в таком важном идеологическом памятнике эпохи, как «Речь против епископов», возникшем при дворе Сверрира в конце 1190-х гг. Обвиняя норвежских прелатов в предательстве народа и конунга, автор данного произведения, говорит, что на причастии священники подносят своим прихожанам «отраву вместо вина и яд вместо крови Господней». Тем самым он выставляет короля, который дополнительно выводится на страницах этого сочинения в качестве сердца общественного тела, как единственного для норвежцев (они называются в «Речи против епископов» народом Божиим) врачевателя, а также спасителя от созданной епископами ереси. Одновременно конунг вынужден взять на себя также миссию духовного пастыря, которой пренебрегла часть духовенства, а также епископы, в полном составе покинувшие родину и вверенное им стадо.

Ключевые слова: Норвегия, средние века, «гражданские войны», Сверрир, «Речь против епископов»

Агишев Сергей Юрьевич, к. и. н., доцент кафедры истории средних веков Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова agisjev@mail.ru

Ставя себе задачей лишить, хотя отчасти, презумпции невиновности, что в медиевистике (и не только в ней) неоправданно присвоена теме представлений и образов, я обращаюсь к той роли, которую они могут сыграть в постановке и решении проблемы социальной ответственности верховной власти перед обществом, и далее рассматриваю конкретные акции тех, кто этой властью обладали. Среди последних не исключением являются и конунги, правившие скандинавскими странами, в частности Норвегией, в XII столетии. В это время была сделана попытка коренным образом пересмотреть формулу их власти, что происходило под воздействием христианизации, григорианской реформы и распространения в Европе «трехфункциональной модели» устройства общества[137]137
  См. Дюби Ж. Трехчастная модель, или представления средневекового общества о себе самом. М., 2000.


[Закрыть].

Глубоко укорененная в прошлом местная традиция, в свою очередь, требовала от конунга обладать удачей (hamingja), доброй славой (dyrð) и сакрализующим фигуру правителя происхождением от богов (goðkynjaðr), а также обеспечивать своему народу хорошую погоду, и значит – урожай (ár), а в социальном отношении – внутренний и внешний мир (fríðr) Принятие христианства и усвоение его посредством не только церковных, но и античных потестарных доктрин, повлияли на то, что в этот взрощенный на местной почве идеал правителя инкорпорировались качества, которые должны быть присущи конунгу как rex iustus. В соответствии с ним правитель, подобно Господу, обязывался воздавать каждому своему подданному по справедливости, и последнюю при вынесении решения конунгу следовало ставить превыше всего[138]138
  Bagge S. Den politiske ideologi i Kongespeilet. Bergen, 1979; McKitterick R. Perceptions of justice in Western Europe in the ninth and tenth centuries // La gi-ustizia nell’alto Medioevo (secoli IX–XI). Attidella 24^a Settimana di studio (Spoleto, 11–17 aprile 1996) (Settimane di studio del Centro italiano di studi sull’alto Medioevo, 44). Spoleto, 1997. P. 1075–1104.


[Закрыть]. Как и священник, будучи помазан освященным елеем, король, обладатель меча светской власти, должен был являть собой моральный образец для подданных, увещевая их сначала словесно, языком справедливости и права, и лишь исчерпав его возможности, применять меч материальный.

Лучшим примером творческого сочетания элементов обеих этих формул власти представил норвежский король Сверрир (1177–1202), называвший себя сыном конунга Сигурда Рта (1136–1155), а на деле бывший священником с Фарерских островов и отпрыском местного вырезывателя гребней по имени Унас. Не поэтому ли Сверрир, о чьей чрезвычайной словоохотливости можно судить по саге о нем, столь велеречив, что обязанность проповедовать и наставлять была возложена на него церковью, служителем которой он был, а также привита ему образованием и всем предыдущим образом жизни, став привычкой, священным долгом и одной из сторон его натуры уже как политика?

За высокой риторикой скандинавское общество, привыкшее к практическому воплощению религиозных постулатов и политических идеалов, желало видеть конкретные и самостоятельные действия своих правителей, которые к тому же вели бы себя так, что им хотелось бы подражать. Даже известное краснобайство оно было готово прощать конунгу, если в качестве своей оборотной стороны это имело знание людей[139]139
  Например, старшая и младшая «Сага о епископе Торлаке» как раз отмечают особую тягу Сверрира к произнесению речей, присущую ему с самого начала появления в Норвегии, а также большое знание человеческих душ (Saga Porláks biskups hin elzta // Biskupa sögur. Kaupmannahöfn, 1858. Bd. 1. S. 100; borláks saga helga hin yngri // Ibid. S. 274).


[Закрыть], а провозглашаемые лозунги хотя бы в чем-то воплощались в жизнь. В отличие от первого в истории Норвегии и всей Скандинавии помазанного и коронованного конунга Магнуса Эрлингссона (1161–1184), упиравшего только на то, что его королевская воля является законом как раз исключительно в силу полученного им помазания и пройденной коронации[140]140
  См., например: Сага о Сверрире / Изд. подготовили М.И. Стеблин-Каменский, А.Я. Гуревич, Е.А. Гуревич, О.А. Смирницкая. М., 1988. С. 64.


[Закрыть], Сверрир, который декларировал свою приверженность местным правовым установкам и выступал сугубым консерватором, но при этом не отрицал и современного ему церковного взгляда на королевскую власть, на деле демонстрировал, ка́к идеальные образы и декларации на деле могут преобразовываться в положительную политическую программу, и насколько в реальных действиях, как его собственных, так и его противников, они отражаются и могут быть применимы в принципе, исходя из складывавшейся конъюнктуры.

Доказать, что Сверрир не рассматривал соответствующие установки отстраненно, а действительно применял их в пространстве текущей политики, позволяет сопоставление двух на первый взгляд, казалось бы, невзаимосвязанных друг с другом пассажей, которые встречаются в современных событиям и друг другу текстах. Один из них отражен в «Саге о Сверрире», а другой в латинском сочинении, возникшем во второй половине 1190-х гг., которое называется «История похода датчан в Иерусалим» (далее – «История похода»)[141]141
  Подробнее см.: История похода датчан в Иерусалим // Не только саги…: ранняя история Норвегии в средневековых памятниках / Под общ. ред. С.Ю. Агишева. СПб., 2017. С. 349^_360.


[Закрыть]. Оба произведения описывают две совершенно безобразные пьяные драки. Первая из них произошла в апреле 1186 г. на Светлую седмицу в норвежском Бергене[142]142
  Сага о Сверрире. С. 104.


[Закрыть], а вторая там же ранней осенью 1192 г.[143]143
  История похода датчан в Иерусалим // Не только саги… С. 376–377.


[Закрыть]. Интертекстуально эти сюжеты связываются знаменитой речью Сверрира о пьянстве[144]144
  Сага о Сверрире. С. 104–105.


[Закрыть] и вздохами горького сожаления анонимного автора «Истории похода» по поводу того же порока, который, по его мнению, поразил не только бергенцев, но и жителей всех норвежских городов[145]145
  История похода датчан в Иерусалим // Не только саги… С. 374, 376–377.


[Закрыть].

Составители обоих текстов делают виновниками укоренения в Норвегии пьянства и порождаемых им бесчинств иноземцев, являющихся постоянными участниками попоек[146]146
  В частности, немцев (Сага о Сверрире. С. 104). Согласно «Истории похода» от них не отстают датчане, а также англичане (История похода датчан в Иерусалим // Не только саги… С. 376).


[Закрыть]. Тем самым за преступления, которые люди совершают во хмелю, и неумение оперативно навести общественный порядок, чего общество традиционно ожидало от «доброго конунга», с королевской власти в лице того же Сверрира ответственность отчасти снимается[147]147
  См. о запрете приносить выпивку на тинг (F I 2, F I 3). О несчастьях и убийствах, происходящих во время поминок, упоминает норвежский «Земский закон» – «Ландслов» (MLL V 25). Пьянство как чудовищный порок осуждает и «Дружинный устав», обращенный к королевским придворным [«…избегай пьянства, потому что от него многие теряют здоровье и дружбу, имущество и товарищей, и, в конце концов, душу, не помня ни себя, ни своих обязательств перед Богом или добрыми людьми» – MLH 23(28) // Hirdloven til Norges konge og hans händgangne menn: etter AM 322 fol / Utg. S. Imsen. Oslo, 2000. S. 110; здесь и далее пер. мой, если не указано другое – С.А.]. От пьянства предостерегает купцов, а также молодых людей, которые избрали себе стезю службы при королевском дворе, и автор норвежского нравоучительно-дидактического трактата «Королевское зерцало», которое было составлено в 1250-х гг. (ср. «Далее, есть некоторые вещи, которых Вы должны опасаться и избегать, как самого Диавола – пьянства, игры в шахматы, распутства, вздорности и игры в кости на деньги. Ибо на таком фундаменте покоятся великие беды. Если бы все стремились избегать этих вещей, то многие прожили бы долгую жизнь без вины и греха» – Konungs Skuggsjá / Utg. L. Holm-Olsen. Oslo, 1983. S. 56; «Никогда не напивайся, где бы ты ни находился, ибо в любой момент может случиться, что тебя вызовут решать спор или бдить за чем-нибудь, или у тебя будут собственные важные дела, о которых нужно позаботиться. Если подобное вдруг потребуется от человека, когда он пьян, то его признают совершенно неспособным к этому, а потому всем следует избегать пьянства, а более всего людям короля и другим, желающим прослыть достойными мужами, ибо таковых чаще всего вызывают для разбора судебных тяжб и других важных дел» – Ibid. S. 57; «…будь всегда осторожен, чтобы не напиться пьяным» – Ibid.; «Пока идет забава, будь осторожен и не напейся пьяным или даже в стельку» – Ibid. S. 59; Благовоспитанно, когда гуляешь в городе среди чужих, молчать и говорить немногословно, остерегаться суматохи и позорного пьянства, наказывать воровство, грабеж и всякую другую глупость – Ibid. S. 64), из всех правителей делая особенно одержимым этим пороком царя Ирода (Ibid. S. 122).


[Закрыть].

При этом сам Сверрир выставляется если не совсем трезвенником, то осуждающим возлияния вне времени, принятого для пиров[148]148
  См.: Сага о Сверрире. С. 26, 27, 69,123, где конунг пирует на Рождество, как положено.


[Закрыть], и когда ситуация, особенно военная, требовала держать ухо востро, а не предаваться неосмотрительному бражничанью[149]149
  См.: Там же. С. 22, 87,136. Но при этом Сверрир разделяет пир, устроенный в его честь неким священником (Там же. С. 15), что не подразумевает бурных попоек, учитывая, что это происходило на Пасху; принимает ритуальное угощение как перешедших на его сторону вассалов Магнуса Эрлингссона (Там же. С. 17), так и жителей различных областей Норвегии (Там же. С. 29), которое не могло быть скомпрометировано невоздержанным ввиду пьянства поведением. Нарушением принятых манер выставлена пьяная поножовщина, учиненная на рождественском пиру при дворе Магнуса Эрлингссона с участием этого конунга (Там же. С. 69), тогда как Сверрир дистанцируется сагой от ухарства нетрезвых берестяников – членов прокоролевской «партии», своих собственных сторонников (Там же. С. 104).


[Закрыть].

Примечательно и то, что осуждаемые буйства связываются с употреблением исключительно привозного виноградного вина, а не столь распространенных и более популярных среди скандинавов пива, различных медов и скира, которые охмеляли их и тянули на подвиги, как правило, добром не заканчивающиеся, не меньше, чем привозной заграничный алкоголь[150]150
  Контрастом выглядят совместные мирные возлияния сторонников Сверрира и Магнуса Эрлингссона, оказавшихся по разные стороны баррикад и ожидавших, когда же их предводители, наконец, договорятся между собой (Там же. С. 63). Наверное, вино тогда в ход не шло, будучи приберегаемо для пира, который бы скрепил мирный договор между конунгами, который ни тогда (Там же. С. 65), ни впоследствии между ними заключен так и не был.


[Закрыть]. Данное обстоятельство, как это ни забавно, становилось для авторов названных текстов одним из средств перехода в повествовании с вопросов сугубо житейских и локально норвежских на проблемы внешнеполитические и даже общие.

Осуждая пьянство как очевидный порок, приводящий к массовым смертям в Бергене, как среди местных уроженцев, а так же их иноземных собутыльников, прежде всего, приучивших норвежцев к вину немцев, Сверрир в первой части своей «речи о пьянстве» противопоставляет ему мирные занятия английских купцов, которые «приезжают сюда и привозят с собой пшеницу и мед, муку или ткани», а также прочих иностранных негоциантов, «кто привозит сюда полотно или лен, воск или котлы»[151]151
  Там же. С. 104.


[Закрыть]. Устроителем такого торгового благополучия оказывается сам конунг, поскольку «то, без чего трудно обойтись и что на пользу его стране» доставляется также жителями Оркнейских, Фарерских островов и Шетландских островов, признававших власть норвежской короны. А значит, организация сделок с ними так же, как, очевидно, со всеми прочими коммерсантами, напрямую зависела от короля. По крайней мере, торговля шла в соответствии с принятыми в Норвегии законами. Как и с дружественными ей исландцами, минимальное снабжение родины которых необходимой провизией было возложено Святым престолом на норвежского монарха[152]152
  См., например: DNII 3.


[Закрыть].

После суховатого вступления, открывающего «речь о пьянстве», Сверрир разражается длинной тирадой, в которой, в частности, произносит: «Но что до немцев, которые приезжают сюда во множестве и на больших кораблях и ладят вывезти отсюда масло и сушеную треску – а от вывоза их страна терпит большой ущерб – и взамен ввозят вино, которое народ стремится покупать, и мои люди, и горожане или купцы, то от этой торговли происходит немало зла, и она не приносит ничего хорошего. Многие здесь погибли из-за нее, некоторые потеряли руки или ноги, другие получили увечья на всю жизнь. Некоторые должны были терпеть оскорбления и были ранены или избиты. И все это из-за пьянства. Приездом этих немцев я очень недоволен. Если они хотят сохранить свою жизнь и свое добро, пусть убираются отсюда. От их приезда нам и нашему народу нет никакой пользы»[153]153
  Сага о Сверрире. С. 104.


[Закрыть].

Обмен вполне очевидно был неэквивалентен и невыгоден норвежцам, как ввиду того, что ввоз заморского алкоголя зримо оборачивался смертями и увечьями, так и потому, что получаемые за него масло и рыба являлись продуктами массового потребления, и выручалось за них кратно больше, чем за доставляемое немцами в Норвегию вино. Особенно, если учесть, что оно, нуждающееся в особом хранении[154]154
  Недаром сага указывает, что итак уже разгоряченным вином норвежцам, которые в отличие от жителей других стран, именуемых соответствующе, в тексте называются просто людьми, подбть еще заморского алкоголя отказывается именно немецкий приказчик (Там же), который, по-видимому, его хранил и торговал им.


[Закрыть], как указывается в саге, в Бергене шло не дороже пива[155]155
  Там же.


[Закрыть]. А значит, этого вина было много, а качеством оно обладало, скорее всего, весьма низким. Отчего это пойло сильно и дурило голову неискушенным и доверчивым норвежцам, которые в массе своей не умели употреблять вино правильно, а потому попадали в этом деле в руки вводивших их во искушение немцев. Тех иноземцев, кто таким своим поведением сеяли беспорядки, из страны следовало выдворить. Что, нужно думать, Сверрир и осуществил, проявив себя в глазах общества так, как подобает конунгу, обязанному поддерживать дисциплину в подвластных ему землях.