Текст книги "Метафоры любви. Диссоциативная теория любовного переживания"

Эволюция предопределяет мозгу всеми средствами экономить энергию, любовь же напротив требует непомерной жертвы, горения. С точки зрения эволюции, самореализация важна меньше, чем социализация и построение близких связей. Похоже, мозг еще не эволюционировал до постижения содержания и причинности столь тонких процессов. Страх личностного распада или иного ущерба в развитии сильных чувств без сомнения является признаком глубоких личностных расстройств, поскольку противоречит самой природе отношений в любви. Все крепкое и устойчивое не обеспечивает субъекта психической энергией и должно погибнуть, давая дорогу стихийности. Нейрональная структура мозга эволюционно не успевает перестроиться в этом направлении, вызывая соответствующее сопротивление. Ткань психического расширяется, истончается и упрощается по составу, создавая определенный эффект (эффект отклонения), очевидный тогда, когда любовь представляет собой нечто иное, нежели то, в качестве чего она прописана в культуре. Субъект пытается посредством сильных чувств заглянуть за грань опыта, поскольку любовь всегда несет в себе нечто большее, что-то еще, что создает перспективу, как тьма перед рассветом. Любовь нацелена на Реальное, предельное. Существует некий рефлексивный обман на пути, в котором субъективные значения «говорящего животного» создают мир вещей, перемешанных в своем становлении и перекодирующих смысловые структуры. Любовь представляет собой производное усложнение психического, любая попытка идентификации в котором приходит извне. В стремлении обрести качества любимого и заместить им свои собственные – подобно взаимодействию химических элементов, когда в ходе реакции оба элемента меняются; субъект претерпевает трансформирующие его изменения, будучи готовым вручить свою жизнь любимому в качестве гарантии, он предпочитает перед экстериоризацией, ее, некоторым образом, отклонить, деформировать. На уровне знания, как можно догадаться, гарантий в любви никаких быть не может, что крайне болезненно, и, пожалуй, именно это создает подобие гарантированной перспективы светлого будущего для отношений как залог их успешности здесь-и-сейчас. Стремление идентифицироваться не просто с другим, нежели сам субъект, а с абсолютно другим по отношению ко всему, что есть, демонстрирует следующее: то, чем является субъект, оказывается снаружи, – оказывается изъято из мира, который присвоен им, где в другом субъект узнает себя и выпадая из дискурса становится подлинно желанным.

Сложность понимания состоит в том, что для любви ничего не нужно, т. к. галактики не разговаривают. Для любви не нужен поступок! Переживание коллапсирует свободу, обладая настолько двусмысленной природой, что Я попадает в него как в ловушку. Действие, не будучи реальностью субъекта, является тупиком, убийством вероятности, убийством альтернативных эверетовских сценариев и закупориванием свободы, – всегда определенное, всеобщее, постигаемое в абстракции. О возможности действия можно сказать, что она «просто есть» и упраздняет восприятие, становясь реальностью. Субъект стремится не быть тем, что о нем можно сказать, оставаться непостижимым, уклончивым, трансцендентным. Поступок или действие никогда не являются его индивидуальной реальностью. Там, где от него требуется действие – от него не требуется любовь.

Субъект пытается заполнить собственную пустоту переживанием, осознавая свою разрушительность. Степень утраты реальности отражает глубину личного опыта, а символически нагруженное отсутствие в модусе возвращения вытесненного (ford-da) опознает мир в утраченных (возвратных) объектах. Чувства никогда никуда не деваются, – отлаженная работа цензуры обеспечивает их сохранность и необходимую дистанцию удаления от осознания. Символизация пустоты в любви, несомненно, определена объектом и его свойствами. Даже после многих лет стабильной жизни вместе, уверенности не находится места, поскольку всегда сохраняется интерсубъективная дистанция – уверенность и традиция вообще являются главными врагами подлинных чувств. Любимый объект остается рядом тогда, когда страсть переходит в служение. Ключевой вопрос для долгосрочных аналитических отношений: можно ли развить способность к любви и быть уверенным в успехе? Отсутствие уверенности здесь подкрепляет желание незамутненного ничем чувства, в силу отсутствия метода и проективного отсутствия пределов самовыражения.

Только перверт безгранично свободен в любви, поскольку он структурно и осознано помещает себя в сферу сексуальности Другого, символизируя тем самым содержание любви на уровне публичности (униформа в практиках bdsm, например), он выступает как Другой закона желания. Он подтверждает, что опыта в любви не существует (как и времени, поскольку оно ничего не дает), а также то, что идеальной формы отношений не существует, – есть только полая форма. Реализация максимально откладывается в силу адресного воплощения страха смерти и ужасающего осознания: ад состоит из реализованных желаний, в череде идентификаций с которыми, (подчеркивая генитальное расхождение желания и наслаждения на уровне образа тела) образуется психическая реальность. Остывающая вселенная сподвигнет субъекта к контринтуитивному сексуальному действию, сама являясь фетишем, специальным деривативом сексуальности. Именно поэтому неистовство в любви – следствие предвкушения конца, предстоящей нехватки, тотального исхода. Неуклонно встающий вопрос, продолжающий свое этическое действие: а что, если перверт прав? Фантазия не соответствует пережитой реальности в том, где каждый был в свое время соблазнен и жаждет мести нанесенной травмы в логике отвержения. Перверт оказывается подавлен мощным внутренним требованием, на которое невозможно ответить и которое он не может ни с чем связать. В надежде избавиться от такого рода импульсов, он, руководствуется этикой отчуждения, атакуя именно то, что их пробуждает, а вместе с тем и своего внутреннего фюрера Сверх-Я, а когда терпит фиаско, все начинается сначала.

Любить первого встречного, непрерывно сомневаясь в правильности выбора – прерогатива царствующего безраздельно метамодернизма. Именно поэтому, с точки зрения эволюции, усреднение, симметрия и следы воздействия гормонов становятся залогом привлекательности на определенном этапе (эволюционные координаты господствующей репродуктивной привлекательности были заданы минимум две тысячи лет назад). Субъект меняет свою природу, отклоняясь от репродуктивной цели. Символический хвост павлина, подтверждающий растрату энергии, предназначенной для поддержания жизни, не случайно ложится в основу полового отбора, становясь признаком универсальности. Хотя, в любовных отношениях субъект намеревается получить неизмеримо больше энергии, чем изначально затратил. Любой предстоящий опыт удовлетворения отсылает к появлению инстанции невозможного наслаждения, которая выполняет функцию виртуального центра, где включается принцип удовольствия. Требование предопределяет заполнение пустоты, движимое нехваткой бытия, которая обусловлена тем, что означающее бесконечно производит относительно себя определенное различие. В этой структуре желания перверт (pere-version) производит нечто иное, что является произведенным по отношению к ней эффектом. А утраченный первичный объект, метафорой которого служат другие объекты, обращает субъекта к чистой функции мышления, где повторение срывается с цепи, теряет зависимость от всякого предварительного удовольствия и связывается с либидинальной энергией в каждом моменте возбуждения. Перверта в самом деле возбуждает не объект, а нечто такое, чего объект лишен, подтверждение чему он находит в основаниях чистого мышления, когда инвертируется естественный порядок, допуская тем самым максимум интенсивности психической энергии без обращения к функции пустоты. Перверсия христианской этики: смерть Христа была попыткой отца, сделав его предметом любви. Сознавать себя искупителем – прототип любой перверсии, а сама перверсия предстает очевидным законом любви. Другой как местопребывание истины – единственное непреходящее место, которое субъект может предоставить божественному бытию. Формулы отношения между элементами в разрыве удовольствия ненасытной любви во всей грандиозности ее пьедестала и наслаждения содержат неизвестное означающее, многоточие, вызванное столь близкой началам психоанализа органической определенностью за пределами христианской этики. В этом субъект оказывается способным на поступки, выходящие за пределы его структуры и его характера (!).

Очарование смертью, из которой рождается жизнь, и наследником которой субъект является, связано с тем, что переживание, к которому приводит удовольствие, имеет имманентную общность именно со смертью, а не с желанием восстановить прежнее состояние, поскольку ценность переживания определена именно отношением к смерти. Жизнь начинается катастрофически и заканчивается присоединением к катастрофе, имеющей вид рождения, – устремленной вперед по отношению к случившемуся рождению. Шандор Ференци считал смерть разновидностью соития, красота которого кроется в удовольствии от воспоминания о том, что было некогда неуловимо утрачено, о бесформенности, отражающейся в каждой форме. Рождение по отношению к смерти предстает здесь границей времени – только смерть способна разъединить сексуальную поляризацию между женщиной и мужчиной (между которыми на в самом деле нет разницы), сцепленных желанием и презревшим социальную гравитацию. Экстатическое переживание питается смертью, как дикие звери питаются своим потомством и за каждой личной историей стоит вмещаемая языком история смертей предков. Субъект настолько органичен, насколько может быть органично его происхождение, – он часть, становящаяся частью множества. Задача аналитика в конечном счете сводится к раскрытию возможности говорить о смерти (преждевременное знание смерти), – к такому выкручиванию лингвистической трубки, при котором достигается максимальная пропускная способность речи.

Любой субъект имеет в своем основании перверсивное ядро и использует перверсивные практики в своей реализации. Он создает собственный закон для связи с социальной реальностью и организации своего наслаждения. Перверт сам становится объектом желания Другого, реализуя фантазматическое содержание в реальности, т. к. его желание не подвергается репрессии со стороны репродуктивной функции отношений. Он представляет собой нечто совершенно иное, имеющее совсем другую историю и находящее выражение на уровне иного порядка, отличного от внешнего. Так, перверсивность предстает в виде новой смычки язык-тело, в которой любовь не является чем-то вроде естественного инстинкта, могущего проявиться непосредственно; она имеет нулевую степень удовлетворения и топологически расходится с вектором сексуальных отношений, имея сложную развитую структуру. Смысл перверсивности состоит в промахе взаимодействия с объектом желания, поскольку любимый всегда остается во власти Других. Лишь потерпев неудачу, перверт принимается воспроизводить себя в любовных отношениях, не представляя себе то, что, собственно, воспроизводит (выговаривает) его самого. Он прибегает к измерению публичности в целях своего становления. Перверсия отражает желание стать фаллосом – купюрой, валютой любви, которая интересует всех. Таким образом, фаллосом может стать все что угодно. Когда реальной корреляции между фаллосом и пенисом недостает, потребность в фаллосе становится особенно острой, поскольку фаллос – это эффект воздействия означаемого на означающее.

Вовлечение измерения публичности в любовную речь отражает чистоту тревоги, уклонения от приближения к неязыковому ядру. Природа избирательности выбора отношений заключена в метафоре полета пчелы: пчела перелетает, с цветка на цветок, за материалом из которого она производит мед, переносит на лапках пыльцу с одного пестика на другой. Свалка, в которой приходится участвовать, борясь за внимание любимого, подчеркивает перверсированное включение социальной реальности на уровне общины. Любимого объекта не хватает человеку, даже когда он рядом. Причудливым образом, боль горевания сохраняет и гарантирует социальность. Любовь всегда мортальна и имманентна, как фашизм, реализующийся болезненную любовь к нации и к умерщвлению. Тот, кто любит, наиболее приближен к жизни, следует своему Я и неизбежно разделяет участь того, кого любит, пребывая при этом в процессе бегства от доминирующей тенденции знания. Отождествление себя с означающим, с собственным местом в языковом порядке, предполагает отождествление с объектом (причиной желания) говорящего естества (parletre). С тем, чтобы восполнить нехватку, субъект идентифицируется с пустотой в Другом, вокруг которой вращается желание, – как бы выталкивая его из пространства символического и замещая пустоту. С другой стороны, любить можно только при условии, что субъективность другого становится значащей, – значащей пустотой, нарушающей отношения с речью и создающей нечто из ничего по принципу ненаблюдаемых процессов квантовой теории поля. Субъект привлекается двусмысленным зовом пустоты в качестве приманки для Другого и неотвратимо превращает заинтересованность собой в интроспекцию, обретая гида во внутреннем лабиринте отношений. А с трудом лишенные целесообразности вещи (основное завоевание романтизма) превращаются в маркеры плодотворного сопротивления кровавой диктатуре социума. Требование любви – требование демонстрации другим его нехватки, настояние субъекта на наслаждении, при котором он иронизирует над случайной нелепостью выбора своего объекта, посредством которого вкус становится естественным фундаментальным предпочтением (извращением ненависти, в каком-то смысле). Требование любви объекта превращается в ничто – в означающее бедности Другого! Любовь таким образом превращается в требование означающего реальности объекта, являющегося в основе своей означающим нехватки (!). Теоретическая разработка направляется именно на этот момент обособления объекта любви как означающего нехватки в Другом. Если объект оказывается на пересечении желания, требования и влечения, то это дает бесконечные лабиринтные инвариации развития переживания. В конечном счете причиной субъекта является желание Другого, но оно не может быть артикулировано, оставаясь всегда смещенным. Любовь – предпочтение одного другим, в отличие от перверсивности, которая досубъективна и не предполагает такого предпочтения, выходя при этом за пределы своего вида посредством десублимации.

Фундаментальная задача в любви состоит в очищении от грязи, привнесенной тревожными драмами прошлых эпох. В приближении раннего безмолвного Рима, подросткового отчаяния, чистого экстаза звездного неба, восторга и радости субъект идет к постижению персонального одухотворяющего начала в природе, наполняющего все. Опыт генитальности соответствует освещению в христианстве, поскольку духовных ориентиров вне сексуации для восставшего резистентного субъекта не существует и в этом смысле стол будет накрыт для всех страждущих. Публичное измерение в любви имеет своим прообразом манифестацию эроса в греческой трагедии (…), где происходит его логическое обнищание. Любовь заключает в себе неискоренимое желание преследования и утверждения образа древнего единства племени, возникшего прежде запрета на кровосмешение, и руководствуется это единство соображениями всеобщего блага в устроении мира. Любовь трансгрессивна, она отражает желание занять место грозного божества на троне, а доминирующая, фаллическая позиция в любви дает и забирает власть за счет радикального различения, диссоциирования. Если любовь направлена на субъекта, значит он обладает фаллосом – фаллос олицетворяет Идеал Я под эгидой господского означающего. Тем самым любящий подвергается кастрации, а любовь становится неанаклитичной. Символическая функция проявляется в значении фаллоса, трансформируя все органические функции языком, требованием любви. Желание же, не обусловленное репродуктивной функцией, определяет циклы любви: фрустрация, агрессия, регрессия. То, что высказывается об удовлетворении отца, отстраивается тем самым от тотемической функции. Не поступаться своим желанием, унаследованным от ребенка, питающегося своей матерью под эгидой объекта a – интроецированное требование любви, обращенное к другому (к достоверному подтверждению другого). Желание обретения знания о любви заслуживает отдельного внимания – желание желать быть желанным в сочетании с желанием жертвенной смерти другого. Говорить о любви – означает умерщвлять ее и помещать в мавзолей языка, хотя монотонное брюзжание скорее помогает поддерживать связь с миром, чем обрывает ее. В темные времена важно как можно ярче разжечь свои факелы, поэтому брюзжанием сегодня дело, разумеется, не ограничивается.

По мнению Шекспира любовь вне сословной идентификации невозможна. Субъекты одного типа, таким образом, бесполезны для других того же типа, и можно представить себе, что один в этой схеме не может придать ни малейшего значения дискурсу другого. Пиковое переживание для мужчины – стать господином госпожи, если она при этом не переходит в положение раба, испортив тем самым все дело. Хотя, выбор позиции предопределен тем, что основой союза двоих становится слияние капитала в буржуазной семейной модели, а не запрет на инцест в пролетарской. Любовь как призыв, как требование ответа, как нечто странное для субъекта – это господин, требующий себе господина, в качестве инстанции знания, избегающего истины. Субъекту предписано настойчиво добиваться признания своего желания, своей собственной реальности, со стороны себе подобных, выражая его в символической форме. Тот факт, что субъект не знает своих желаний, несомненно, проявляется в любви больше, чем где бы то ни было еще. А то, что доказательством любви считается движимое инстинктом предоставление желаемого, ничего не объясняет, поскольку желания взрослого – всего лишь заместители первичных ранних объектов желания, скрытых от осознания и, по сути, придающих актуальному объекту анонимный статус. Тело (животное) и сознание имеют принципиально разную природу. Необходимо обнаружить то сокровенное содержание, что идет от Я и является строго субъективным. Правда высказывает себя сама, но правда человеческого тела всегда встречает предсказуемое сопротивление. Посредством работы с сопротивлением можно получить доступ к субъективному опыту, который имеет другой порядок, отличный от внешнего выражения, в форме откровения.

В любви субъект пытается встретиться с бытием другого, бытием как таковым, наталкиваясь на распадающиеся связи и встречаясь с собственным отражением. Ориентируя другого быть таким, каком он есть во всей своей усложненной инаковости, – он возмещает невозможность сексуальной связи, оказавшейся помещенной в регистр несуществования. На месте несуществования связи рождается настоятельно дающее о себе знать чувство вины, необходимая ненависть к объекту, извлеченная из заповедника переживаний. Анализ манипуляции, направленных субъектом, в сущности, на себя самого, подтверждает, что в основе нехватки бытия лежит проявление желания Другого. Давать то, чего не имеешь и чего не требуют – есть способ выхода на нематериальный уровень, где бытие восполняется желанием и стирает грань внутреннего/внешнего, поддерживая при этом субъективную напряженность. В объекте любви мы выбираем то, что необходимо нам для раскрытия в нашем Я, тогда как сам объект остается недоступным именно из-за этой четкой нацеленности. Мы имеем пульсирующее колебание, отказ от равновесно-позитивного удержания «на плаву» того уровня, где сознание перестает собирать реальность, создает коллаж из ретроактивных элементов разрушенного порядка, игры, завихрению осколков существующих ранее традиций и перформативного повторения, а гармония отношений предстает как стихийное повторение инвариантности без всякой уверенности в завтрашнем дне.

Диалектическое отсутствие сексуальной связи приводит к тому, что фаллическая функция становится тем, что зашивает это отсутствие и восполняет его. Сексуация в полной мере совпадает с субъективацией. Символизация и формализация же осуществляются уже расщепленным субъектом: субъект признает то, что не знает истину, которая известна Реальному – он признает истину неполноты, логически сочленяя слово с возвращением некой «грязной истории». Отстаивая истину, которой не владеет, он встает насмерть и именно фаллический компонент выступает объединяющим началом любви и истины неполноты. Означающее делает восприятие субъекта возможным, как слово, предшествующее субъекту, которое всякий раз воссоздает его из пустоты пространства и оставляет травматичные следы в образе тела, по которым циркулирует желание. Отдельная черта не отсылает к чему-то единому, а логически предшествует субъекту. Субъект завоевывает реальность, принимая на своих пределах виртуальный образ тела и вводя в поле опыта ирреальные элементы означающего, расширяя тем самым пределы, как лента Мебиуса расширяет контрсубъектный разрез, не будучи подверженной рассечению с предсказуемым результатом сама. Таким образом, simplex, первичная единичная черта, входит в Реальное как условие субъективации и подтверждает тот факт, что сексуальность не объединяет, а разъединяет, изначально носит воображаемый характер, и в силу этого наслаждение является исключительно собственным. На место разрыва, образованного этим отсутствием, приходит любовь, позволяя субъекту весьма травматично столкнуться с бытием как таковым.

Влюбленный хочет отличиться перед своим возлюбленным, наделяя себя свойством приманки. Любовь создает воображаемую идентичность, предопределяет мужество и жертвенность во имя возлюбленного и во имя блага всего сообщества, всецело конституируя повседневную жизнь. В основе любви – желание жить в тревоге, в присутствии столь ценного предмета, мысль об утрате которого, воображаемом непренадлежании, холодит кровь ужасом возможной утраты. Сокровенность объекта любви выражается главным образом противопоставлением этого объекта и вещи – изъятием из отношения какого-либо потребления, истреблением статуса вещи – истреблением и жертвоприношением. Идентификация является лишь продуктом отчуждающего удвоения субъекта, основанием которому служит способность идентифицировать себя с образом тела, с воображаемым другим, который находит себя по ту сторону зеркального полотна. В том, кто любим, субъект всегда любит нечто большее, чем в нем содержится, – любит некий избыток, являющийся вместе с тем, действенным свидетельством бескорыстия (воли к жизни не-для-себя). Возлюбленный пытается освободиться от тупика собственной позиции, без всякой надежды на то, что любовь станет успешной. Причиной тому – шрам, оставленный на теле страхом кастрации. Логика неполноты определяет желание обогатить познания любимого, а не консумировать его знание. Кастрация необходима для того, чтобы установить как сексуальное, так и любовное отношение между двумя субъектами и тем не менее, не существует никакой обоюдности, никакой симметричности между мужской и женской полицией, в силу того нехитрого основания, что идентификация представляет собой иллюзию, а символический порядок становится фундаментально асимметричен. Нарциссический объект в любви замещается собственной нехваткой. Ведь нарциссизм предполагает стремление к тому, что больше самого субъекта в идеальной своей форме. В форме пружины любви. Любовь фиктивно компенсирует отсутствие возможности установить сексуальную связь. Она располагается между Реальным и реальностью, являясь замещающей метафорой, где нехватка (пустота) представлена в качестве причины желания. Таким образом образуется нечто из пустоты. Движение к пустоте, к желанию быть возлюбленным, обнаруживает в субъекте нехватку метафорического потенциала расщепления нарциссической любви или отказ от себя в трагическом измерении, через отказ быть любимым. В обоих случаях Реальное, представленное как знак пустоты ускользающего момента, молниеносно достигает сознания, фрустрируя требование субъекта обращенное к Другому и обнаруживая видимым чистоту желания, предъявленного со стороны Другого. Субъект не может желать быть любимым, поскольку так он окажется за пределами желания, которое станет структурно несовместимо с любовью. Желание в любви соответствует желанию случайного объекта. Сама эволюция подвержена принципу катастрофического случайного изменения, которое меняет все, вопреки целям репродукции и продолжения. Сочетание желания познания и влечения смерти (в любви заключена истина смерти) возвращает к измерению романтической трагедии. Нет такого чувства, которое сильнее побуждало бы к безудержности проявления желания, чем чувство небытия. Любовное переживание, не являя собой чистое желание, задействует весь пул нарциссических идентификаций, в которых субъект обретает то, чего ему не хватает, а перенос оказывается прочно увязанным с поиском нового знания.