Читать книгу "Раннее. Рассказы и повести"

– Это пиво называется «Золотая бочка», светлое. Ровно четыре градуса. Хорошее пиво. В смысле, обыкновенное светлое, без глупостей. Правда, иногда хочется какой-то козявочки… то есть, изюминки, а здесь её нет… Да и слабенькое всё-таки. Кроме того, не понимаю, почему оно стоит дороже многих других. К барьеру, первую бутылку «Жигулёвского» мы покупали за шесть рублей, а «Золотую кочку» – за тринадцать.

О пиве Виктор Сергеевич говорил вдохновенно и почти не путал слова. Его лицо светлело, он размахивал свободной рукой, и казался не таким толстым, каким был на самом деле. Впрочем, может быть, он и действительно немного худел, когда начинал говорить… Или мне это казалось?

Я втянул в себя пару глотков из бутылки с жёлтой этикеткой и почувствовал разницу по сравнению с предыдущим пивом, понимая, какая же то была мерзость.

– А вы что-то начали рассказывать про ваше детство… – напомнил я.

Мимо нас с рёвом пронеслись два чёрных «Мерседеса».

– Да? Не помню. А что я рассказывал?

– Ну, как вы начали петь в хоре, но у вас не вышло…

– А. Ну, так вот. Моя, значит, учительница, Маргарита Сергеевна, учила меня пить. Она аккредити… аккузати… играла на пьянице… пианине… о Господи… а я пил. Как сейчас помню, пел я:

 
Взвейтесь кострами,
Синие ночи,
Нам, пионерам,
Хочется очень.
 

Она думала, что я издеваюсь, ругала меня, била по голове указкой, но ничего не дебила… то есть, не добила… сь, – он прервал свой рассказ на мгновение, чтобы приложиться к горлышку бутылки и взглянуть на шпиль университета, поднимающийся впереди и немного слева от нас. – Я её до слез доводил, а это, скажу я вам, совсем непросто… Два раза у неё случалась мистерия… то есть, истерика. В первый раз, когда в «Интернационале» я спел «Мутит наш разум вскипячённый». Во второй, когда у меня стало получаться… Вернее, я спел несколько песен без ошибок, и меня взяли участвовать в постановке для высоких гостей. Я отлично справился с песней про Орленка, даже нигде его не спутал ни с козлёнком, ни с ослёнком, но вот чуть дальше по ходу действия там почему-то шёл кусок про Мальчиша-Кибальчиша, и я должен был сказать фразу «Гудят пароходы – привет Мальчишу, идут пионеры – салют Мальчишу», но сказал: «Гудят пионеры – конец Мальчишу». Бедная Настасья Филипповна разревелась, выпрыгнула на сцену и стала бить меня бутафорским молотом, символизирующим победу рабочих над крестьянством… То есть, над капитализмом…

Однако на этом же вечере мой голос заметил один замечательный человек, Эльдорад Ангелинович, кажется, из этой, как её… – Виктор Сергеевич интенсивно защёлкал пальцами, – Как дисгармония, только на «Ф»…

– Фисгармония, – подсказал я.

– Ну да, из областной фисгармонии. Позвал меня на прослушивание. Я поехал в область, выступил перед жюри, они все признали меня ужасно талантливым, и моя спокойная жизнь закончилась… Меня возили по стране, я пел песни, но, конечно, часто ошибался. И самое страшное, что моя память всё ухудшалась, хотя я старался её тренировать. Учил наизусть Пушкина, Лентормор… Лермонтова целыми страницами. Давилось тяжело. Все время получалось типа

 
Мой дядя очень честно правил,
А дела выправить не мог.
 

Но мой педиатр… педагог, я хотел сказать, Анальгин Эдуардович, мне очень здорово помог. Он говорил, что я просто должен чувствовать себя умеренно… уверенно, то есть, и тогда ошибок никто не заметит. И ещё он говорил, что с моим голосом можно петь полную бессмыслицу, и всё равно будет красиво. Советовал глотать согласные буквы, чтобы никто не мог расслышать слов, или просто мычать что-то в музыку, когда забыл слова. Иногда помогало, но всё равно, было очень трудно… Однако нет хрена без бобра, я объездил всю страну, увидел, где как живут, передушил свежего воздуха. Кончилось все это в один день. Тогда я пел в городе… Пёсик… Бобик… Бобрик…

– Бобруйск? – предположил я.

– Э… нет, Псков. Народу было много, в том числе областное начальство, я сильно волновался и совершенно не понимал, что пел. Мне потом уже рассказали, что я вывез:

 
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть и пьянство, и позор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А в эти руки – каменный топор.
Всё выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших крыш,
И в каждом пропеллере дышит
Какой-то Мальчиш-Кибальчиш.
 

Короче говоря, вызвали меня на ковёр в облистолком вместе с Эдуардом Андрогиновичем, и пришлось нам краснеть вдвоём, после чего я в слезах выкрикнул, что больше никогда не буду петь, собрал вещи и уехал домой.

Думал, что уж вовек не придётся выступать. Однако человек предполагает, а Бог спохватывается… Впрочем, у нас и пиво как раз кончилось.

Мы синхронно перешагнули через пьяного бомжа и свернули к киоскам у метро. Пока Виктор Сергеевич расплачивался за новые бутылки, я огляделся вокруг. Людей было мало. Всё сплошь огни, от которых моё зрение расплывалось, и я никак не мог рассмотреть, сколько крыльев было у кукурузника, летящего над шпилем МГУ – четыре или шесть.

Виктор Сергеевич подал мне новую бутылку, и я заметил в его глазах грусть.

– «Бадаевское светлое», – произнёс он. – Четыре целых одна десятая градуса. Одно из самых дешёвых. Настоящая кислятина, хотя иногда под настроение идёт ничего. Особенно если веник… денег мало. Давайте пройдёмся в ту сторону.

Мы пересекли проезжую часть и зашагали вдоль чёрного чугунного забора с толстыми бетонными столбами, кое-где потрескавшимися возле основания. Справа от нас, за жидким рядком деревьев, шныряли машины со включёнными фарами и габаритными огнями, и каждый такой огонь пробегал красной искоркой в глазах Виктора Сергеевича.

– Я очень люблю петь, – сказал он тихо. – Но боюсь. Этот страх пришёл постепенно, не сразу… Впрочем, вы ещё поймёте меня… Итак, я жил дома. Окончил школу. Было мне тогда семьдесят…

– Сколько? – удивился я.

– Семнадцать, простите…

– А сколько сейчас, если не секрет?

– Женщине столько лет, на сколько она выглядит, а мужчине – столько, на сколько его зачухали… А если честно, не помню. Я сейчас не помню точно даже посредственность событий, которые со мной происходили. То мне кажется, что какая-то гадость случилась раньше, то – что позже… А вот вы, Серёжа, если тоже не секрет, из-за чего с женой поссорились?

– Да я и сам не знаю… – пробормотал я, неожиданно вспоминая, что да, действительно, у меня есть жена, и я с ней поссорился. – Из-за ерунды какой-то.

– Это вы зря. Семя… То есть семья, я хотел сказать – это важно. Может быть, это лучшее, что есть на свете. Я был женат, но не долго. Не получилось. И всё из-за этих песен…

– Как это?

– Одним словом не скажешь. На чём я остановился?

– Вы кончили школу.

– А, да, – Виктор Сергеевич оперся рукой о бетонный парапет и встал, глядя на раскинувшийся пред нами ночной город. – К тому времени голос у меня поломался окончательно, и я смог петь так, как сейчас. Детские обиды прошли, и я думал, как бы мне поступить во что-то вроде грустного… гнусного… Ну, училище в Москве. Не помню фамилии. Но жили мы бедно, и я решил подзаработать, чтобы хотя бы купить билет до Москвы и как-то здесь укрепиться. У нас в городе был парк, а в нём – летняя экстракта… эстрада, где выступали местные артисты, в основном народное творчество. Им платили небольшие деньги за выступление. И я тоже пристроился туда. Пел песни исполинских попустителей… то есть, популярных исполнителей. В то время раскрутился Магомаев, Сусли… Мюсли… не помню… Да, вы знаете. Я много пел, много ошибался, но за голос мне прощали. Тем более что прорицательная публика не взыскательна. Но вот однажды я пел «Королеву красоты» и загляделся на одну девушку среди слушателей. Она стояла, прислонившись к берёзе, хорошенькая, стройная, бродилка… блондинка, то есть, я хотел сказать. Не то чтобы она мне так понравилась, а просто приковала взгляд. Я часто выбираю себе в толпе жратву, чтобы было на кого смотреть, вроде как песней к нему обращаешься… Я волновался и почему-то начал со слов:

 
Блестят какие-то журналы,
На них с обложек смотришь ты…
 

Ну, дальше я совсем разнервничался, несколько строчек пробубнил невнятно, а потом спел, глядя на неё:

 
По переулкам бродит лето,
Солнце льётся прямо с крыш,
В потоке солнечного света
На берёзе ты висишь.
А кто тебя туда повесил,
Уже навряд ли скажешь ты,
Ты теперь одна на свете
Королева высоты…
 

К концу этого шедевра я стал красный, как рак, чуть не плакал и не знал, куда себя деть. Следующую песню петь не стал, а ушёл со сцены…

Вечером того же дня ко мне приехала милиция и забрала в отделывание внутренних органов. Оказалось, что ту самую девушку нашли в парке повешенной на берёзе. Была куча свидетелей, что я спел эту мерзость, что смотрел на девушку во время концерта… Короче, в тот раз мне повезло. Случайно нашли настоящего убийцу, против него были непогрешимые улитки, вроде его кровь под ногтями убитой, и меня скоро отпустили. Могло быть, что моя песня просто подтолкнула его на этот поступок. Но вот что странно – он утверждал, что на концерте его не было, и песню слышать он не мог. Милиция сочла это прободением… то есть, провидением… фу ты… совпадением… Устал я что-то… Давайте помолчим.

Мы стояли возле мраморного парапета, глядя на Лужники, на блестящие в темноте купола Новодевичьего монастыря, освещённые разноцветными прожекторами высотки, и я чувствовал, как земля качается у меня под ногами, как смотровая площадка плывёт вперёд, в Москву-реку, словно гигантский корабль, раздвигающий носом пространство…

– У меня это… – пробормотал я. – Пиво опять кончилось…

– Пива в море много, – задумчиво сказал Виктор Сергеевич. – То есть, в мире, я хотел сказать. Я даже иногда думаю, что всё я выпить не смогу…

Мы двинулись вдоль берега реки, не торопясь, и я с сожалением ощущал, как с каждым шагом из меня улетучивается небольшая часть опьянения, выдуваемая из головы прохладным ветерком. Начинало рассветать…

Следующий работающий киоск мы нашли, если не ошибаюсь, на Ленинском. Виктор Сергеевич подал мне новую вожделенную бутылку с зелёной этикеткой и произнёс:

– «Балтика» номер один. Очень хорошее светлое пиво. Четыре целых четыре десятых. К сожалению, редко продают. Все больше «тройка» да «девятка»… У этого, конечно, недостатки тоже есть. Оно немного жутковато… жидковато, я хотел сказать. Водянистое, если прислушаться. С другой стороны, имеет интересный эффект, который я не замечал у других сортов пива. Оно как бы согревает изнутри, причём постепенно, начиная с живота… Впрочем, может, это моё субъективное воспаря… вопрося… ну, вы поняли.

Мы шли с ним бок о бок. Он с каждым шагом покачивался из стороны в сторону, и казалось, что он наслаждается не пивом, а самим процессом ходьбы, собственным существованием и растворением в окружающей реальности.

– Солнышко, – он ткнул пальцем в воздух, и я увидел над зданиями справа край солнечного диска, похожего на огненную дырку в светлеющем небе. – Я люблю Солнце. Знаете, я в стольких песнях спутал Солнце и сердце, что перестаю понимать, где одно, где другое… И мне кажется, что если моё Солнце остановится, то и сердце потухнет… Или наоборот… Ну, не знаю, что наступит первым…

Он казался счастливым. Улыбка ползала по его лицу, то касаясь глаз, то спускаясь на самый подбородок, то размазываясь по губам и заставляя их вытягиваться в длинную ровную дугу. А я, признаться, уже устал. Ноги гудели. Кроме того…

– Э… – сказал я. – Виктор Сергеевич… Вы не подержите мою бутылку? Я быстро…

– В кусты, что ли? Так я тоже пойду. Здесь как раз есть классное местечко, за ракетами… то есть, за «ракушками», я хотел сказать.

Мы свернули во двор, обогнули рядок гаражей-времянок, и Виктор Сергеевич указал на железный буртик на одной из них:

– Отличное место для бутылок. Я здесь не первый раз уже это самое…

Мы расстегнули ширинки и начали своё черное дело. Меня охватило ощущение лёгкости и почти что счастья…

– Ну так вот, – сказал Виктор Сергеевич, застёгиваясь. – Я всё-таки поехал в училище и поступил. С первого раза, под апартаменты комиссии. Аплодисменты, я хотел сказать. Такой голос – редкость. Мягко говоря. Но сколько волка ни корми, всё равно подохнет. Очень скоро преподаватели поняли, что со мной всё не так просто… Я продолжал делать ошибки, забывать и путать. И ошибки мои были всё страшнее с точки зрения идиото… идеологии, то есть. Примеров было много… Какой бы вспомнить поярче? Ну, вот, к примеру, Гимн РССС я как только не перевирал… То «Союз порешили республик голодных», то «Партия Ленина сильно дородная». Жуть, в общем. Или даже то, что вроде безобидно, но тогда так не казалось. Я, даже, пожалуй, целиком спою…

Виктор Сергеевич отпил немного пива, остановился у берёзы и, отбивая такт ногой, громогласно и с непередаваемой душещипательной интонацией запел:

 
Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас,
И удивятся генералы,
Как изуродовало нас.
 
 
И полетят тут телеграммы
Родных, знакомых известить,
Что сын их, в общем-то, вернётся,
И даже в целом будет жить.
 
 
В углу заплачет мать-старушка,
Слезу рукой смахнёт отец,
И дорогая не узнает,
Какой у парня был конец.
 
 
И будет дальше он учиться
Над кипой пожелтевших книг,
С красивым орденом в петлице,
Да только больше не мужик.
 

– Скандал, в общем, – подвёл он итог. – Вот так я и доказывал все годы учёбы, что всё это делаю не порочно и что такой у меня сплав ума…

Он умолк. У него кончилось пиво. Мы вывернули из двора и зашагали по тротуару в сторону центра. Слева покачивалось здание Президиума Академии Наук с золочёной верхушкой, а я всё не мог понять, почему оно не удаляется, а парит вместе с нами, словно провожая… Видимо, я просто пьянел и мне мерещилось Бог знает что… Ленинский проспект затягивало лёгкой дымкой, и я всё время старался двигаться за широкой черной спиной моего спутника, чтобы не отстать, чтобы не остаться одному в этом густеющем тумане, начинающем казаться нереальным, мистическим, наполненным волшебным сиянием, казалось, исходящим от Виктора Сергеевича…

– А сейчас, Саша, – Виктор Сергеевич сделал загадочное лицо, – я вам покажу самое плохое бутылочное пиво, что я пробовал в жизни. Он подошёл к коричневой палатке, приютившейся возле Дворца Молодёжи, а я стоял, прислонившись к столбу, и натужно силился вспомнить, как мы сюда попали, если всё время шли не в ту сторону.

Виктор Сергеевич вернулся ко мне с двумя бутылками пива, на каждой из которых было крупными буквами написано «ТП». Он извлёк из кармана брюк открывашку, и я впервые заметил, какая это очаровательная конструкция.

Открывашка представляла собой штампованную железяку в виде буквы «Г», которая накидывалась на пробку сверху, зацеплялась за её противоположный край, и делала лёгкий «чпок».

– Пиво «Тульское», классическое, – объявил Виктор Сергеевич. – Попробуйте, не побрызгайте. Четыре с половиной градуса, а вкус… Закачаешься. Хочется выпить тогда, когда сам на себя злишься и желаешь себе смерти…

Я принял предложенную бутылку и отпил немного. Вкусовые рецепторы у меня к этому времени работали уже не вполне уверенно, но мне показалось, что я пью жидкую грязь вперемежку с блевотиной. Пиво представляло из себя коричневую жижу, покрытую сверху тонким налётом белёсой пены…

– Да, я с вами согласен, – произнёс Виктор Сергевич, поддержав меня за локоть. – Пить невозможно. Но если вы хотите ознакомиться со всем аккомпанементом русского пива, то попробуйте и это. Конечно, и пена должна быть не такой. Она должна сползать по стенкам, оставляя сверху ячку… то есть, большие ячейки, наполненные воздухом…

Нас обступили зелёные деревья, и я почувствовал под собой жёсткую крашеную скамейку. Отхлебнул ещё. Меня стало подташнивать. Я на всякий случай откинулся назад и прикрыл глаза. А Виктор Сергеевич тем временем продолжал говорить.

– … и я с ней познакомился. Она училась на моем курсе, тоже неплохо пела. Волевая, энергетическая девушка, тёмные припущенные волосы почти до пояса. Звали Катей, если я ни с кем не путаю. У неё было много слоников…

– Фарфоровых? – пробормотал я, проваливаясь сквозь скамейку в чёрную бездну…

– Ой… Я хотел сказать, поклонников. Сначала она относилась ко мне обворожительно… то есть, пренебрежительно, но моё упорство взяло верх, и мы даже стали ходить вместе в кино, гулять, держась за ручку… Однако как раз в то время один хмырь предложил мне работу. Выступления в ресторанах, барах… Левые деньги, часть из которых обещалась мне. Он сперва произвёл на меня нормальное впечатление – одет с ниточки до иголочки, курит дорогие суррогаты… Внешность оказалась обидчива. Я впервые думал, что смогу как следует заработать на своём таланте. Стал строить планы. Мне казалось, я становлюсь известным. Однако не всё золото, что хрустит. Я всё время боялся, что нас арестует милиция. Кроме того, большая часть отвара шла в карман этого хмыря и его сподручных. М-да… Чистейшей подлости чистейший образец. А главное, что мне приходилось петь. И как-то раз я спел «Зачем вы, девушки, дебилов любите…»

– Ну и что?

– Через несколько дней моя Катя влюбилась в боксёра. В смысле, который на ринге, с початками, а не в собаку… И я остался один.

– Что-то я ничего не понимаю… А песня при чём?

– Да я тоже тогда думал, что ни при чём. Однако ко мне забрались самомнения… И я ушёл от хмыря, тем более что к тому времени кончал чистилище, и передо мной открывалась вся совместная эстрада. Я подумал – лучше синица в руке, чем типун на языке…

Я плыл. Скамейка покачивалась подо мной, готовая вынести меня в бурное море, и голос моего спутника постепенно растворялся вдали, в темноте, оставшись на берегу…

Возле самого моего носа стояла огромная сисястая корова пегой масти. Я лежал у одной из её задних ног, испачканный в навозе и грязи. Голова трещала. Горло просило какой-нибудь жидкости. Сквозь мозг медленно протекла пьяная мысль о том, что корова – источник молока, и я потянулся к ней… Внезапно голова коровы повернулась ко мне, и выражение её заплывших жиром глаз напомнило мне Виктора Сергеевича. Корова улыбнулась и с выражением продекламировала:

 
Что в вымени тебе моем?
Оно помрёт со мною вместе,
И на божественном насесте
Повесят наши вымена!
 

На этом месте я и проснулся. Исчезла корова, навоз и стишки. А вот ощущение тяжести в голове и сушняк, как назло, остались. Однако прямо предо мной висела зажатая в чужих жирных пальцах бутылка с золотистым пенным напитком. Я приподнялся и понял, что лежу на скамейке, но почему-то не там, где сидел в прошлый раз, а возле огромной высотки на Котлетнической… фу ты, Котельнической набережной. Вечерело. Я взял бутылку.

– «Бочкарёв», светлое, – произнёс Виктор Сергеевич.

– Правильное пиво, – машинально пробормотал я, вспомнив рекламу по телевизору.

– Я бы так не сказал, – отреагировал Виктор Сергеевич. – Пиво очень неплохое, но неправильное. В смысле, не совсем такое, каким должно быть трапеци… традиционное светлое пиво. Во-первых, оно имеет привкус, который я называю «таблеточным». Он присутствует во многих сортах, но в «Бочкареве», на мой взгляд, выражен слишком сильно… Во-вторых, я от него потею. В-третьих, дороговато оно для обычного светлого пива. Кстати, тоже четыре с половиной градуса. Хотя, конечно, с «Тульским» не сравнить… Делает его фирма «Браво». Если вы пили их джин-тоник, то согласитесь, что он также весьма неплох. Как и «Очаковский», впрочем.

Я тем временем сделал несколько глотков, и голова начала проясняться.

– Эх, – сказал Виктор Сергеевич. – Жаль, вы такой похожий денёк проспали… Он широко раскрыл рот, распластав губы для пения, и набрав воздуха, стал петь глубоким голосом, из живота:

 
Только бы
Над миром небо было ясное,
И по-над миром тоже ясное,
И над Памиром тоже бы…
 

– А я вот знаете что хотел спросить, – вдруг вспомнил я, перебив его песню. – Вот вы говорите, что у вас плохая память… Но вы так точно цитируете свои прошлые ошибки в песнях. Как это может быть?

– Не знаю, как это объяснить понятнее… Понимаете, когда я сделал в какой-то песне ошибку, то в мире уже совершилось изменение, и песня уже не нужна… Такую песню я уже помню… Это уже не пустой звук…

– Не понимаю, – сказал я, делая очередной глоток. – О чём вы?

– Так я же вам и пытаюсь объяснить… Вот, к примеру, я кончил училище, стал выступать на эстраде. Кстати, вы не слышали мою фамилию – Кутепов?

– Не припоминаю что-то…

– А она гремела тогда… Ну так вот, я снова познакомился с девушкой. Она производила впечатление невинного ребёнка… Это была первая женщина, с которой я довёл дело до конца… Как говорится, кончил смело, а потом гуляй… Какая у неё была беленькая, нежная кожа… Как она трепетала подо мной… Как маленькая горячая птичка… Я уже представлял её своей женой, но тут опять бес меня потупил… Я к тому времени ошибался довольно редко – уж не знаю, может быть, память немного натренировалась или ответственность на большой сцене была больше… Но вот пел песню про отраву в терему и родил следующее:

 
Я знаю – у красотки
Сто рож есть у крыльца,
Одна другой страшнее,
И рожам нет конца.
 

– И что же?

Виктор Сергеевич вздохнул:

– Через несколько дней я узнал, что она встречается ещё с несколькими парнями, и не просто встречается, а затаскивает их в постель. Сейчас бы я отнёсся к этому спокойнее, а тогда пережил шок. Начал пить. И вот до сих пор не кончу никак.

Похоже, я начал понимать, к чему он ведёт. Осознание его мысли пришло внезапно, как озарение, и я выпучил глаза:

– Так вы хотите сказать, что ваши песни… влияют на то, что с вами происходит?

– Ну не то чтобы песни… Да если бы только на меня… – он вдруг встал и направился прочь.

Я тоже вскочил.

– Вы куда?

– Искать следующий киоск. Что-то у меня от воспоминаний о своей любви прободилась жажда…

– А как её звали?

– Кого?

– Ну, эту… девушку…

Виктор Сергеевич встал как вкопанный и долго смотрел на меня не мигая. Потом двинулся дальше, на ходу произнося:

– Каждая марка пива имеет свою особенность. К примеру, у всех «Бочкарёвых» этот лекарственный привкус, всё «Бадаевское» – кислое, а «Останкинское» – с неприятной горечью. Особенности технологии, сырья, знаете ли…

Я его не очень слушал. Я вытряс себе в рот остатки пива, поставил бутылку возле урны и, слегка пошатываясь, пошёл дальше. Меня одолевало ощущение полной нереальности происходящего. Может быть, потому, что я перестал верить правдивости рассказа Кутепова, а может быть, потому, что вокруг нас как-то внезапно сгустилась темнота, и кроме толстой фигуры в черном костюме, движущейся слева и чуть впереди меня, я ничего не видел. А, нет…

Мне почудился трамвай, выпорхнувший из мрака, заскрипевший о рельсы на повороте и также внезапно уплывший во тьму.

– А звали её Настей, – произнёс Кутепов. – Знаете, почему я запомнил? Есть такая песня:

 
Настя и Маргарита
Жили в Москве былой…
 

Похоже, мы переходили проезжую часть, поскольку я еле успел увернуться от налетевшего справа ЗИСа, покрашенного чёрной, блестящей, свеженькой краской. Я пытался проследить его путь, но он почти моментально растворился в пространстве, поскольку, похоже, и сам являлся частью чёрной ночи, окружавшей нас со всех сторон.