Читать книгу "Раннее. Рассказы и повести"

Мы брели по узенькой улочке, и я терпеливо ждал, как Виктор Сергеевич откупорит и передаст мне следующую бутылку. Наконец это произошло.

– «Старый Мельник», светлое. Четыре целых шесть десятых. Одно время мне нравилось это пиво. Потом стало казаться немного водянистым как, к примеру, «Балтика» -единичка. Наверно, я придираюсь слишком. А так вообще оно освежает. Опять же, однако, не могу понять, почему оно стоит тринадцать-четырнадцать рублей, в отличие от той же «Балтики» или «Клинского», до которого, я надеюсь, мы скоро дойдём…

Дошли мы, похоже, до площади трёх вокзалов. Я не любил это место. Бомжи, запах туалета, подозрительные типы все время ошиваются. Слава Богу, мы проходили мимо и двигались вроде бы в сторону «Красносельской», хотя с ориентирами у меня становилось всё хуже и хуже.

Редкие ночные машины, почему-то преимущественно «Волги», рвали тишину шорохом шин и свистом обтекающего их воздуха.

– А я догадываюсь, Костя, почему вы мою фамилию не слышали. Я же недолго был известен. А виной всему мой склеп. То есть, склероз, я хотел сказать. Никуда я от него не убежал. Как говорится, каждой прорухе – свою старуху. Я делал в песнях непослабительные ошибки и очень часто оказывался на ковре у начальства разного ранга. Всё время вылезали фразы политически бредные. К примеру, «Я другой такой страны не знаю, где так больно душат человек».

– Как-то неправильно звучит, – заметил я.

– Ну, из песни стула не выкинешь… то есть, стали не выкуешь… Короче, не пущали меня в известные артисты. Может, и правильно делали. Но в конце концов у них лопнуло пердение. На записи «Голубого огонька», на телевидении, я исполнял песню про хвосты… ну, то есть, я хотел сказать, «Хвастать, милая, не стану». И получилось вот что:

 
Я тоскую по соседству
И на расстоянии,
Ах, без вас я, как без секса,
Жить не в состоянии.
 

Это сейчас кажется детской шалостью. А тогда… Затаскали по кабинетам, вспомнили старые горшки… И поехал я лес валить.

– Так вы сидели?

– Да уж, сиживал. Как репа на грядке. Никогда не думал, что придётся. Но, как сказано, не говори гоп, пока не спотыкнешься. Нет, колония – это, конечно, не райский ад, но жить там можно. Зэки меня уважали. Я для них весь блатной резервуар перебрал… Правда, и там были свои закуси… казусы, то есть. Как-то на смотре тюремной самодельности я спел:

 
Сквозь снег и ветер,
И холод ночной порой,
Меня моё сердце
Зовёт убежать с тобой.
 

Мне казалось, никто и внимания не обратил. Но на следующий день несколько зэков совершили побег, и меня вызвали к начальнику тюрьмы. Допрашивали с подобострастием. До сих пор не пойму, как у меня все зубы целы остались…

– А вы сами бежать не пробовали? – спросил я, наслаждаясь лёгким, прозрачным пивком, словно бальзам, растекавшимся по горлу.

– Нет. От бобра добра… от добра бугра… не дождёшься, в общем. Досидел до конца, и вышел, как частный человек. Да вот вышел уже в другую страну. В это время как раз перенастройка началась… Гласность, аккредитивы… Кооперативы, то есть. И знаете что…

Он замолк.

– Что? – спросил я.

– Я снова хочу отлить.

И мы завернули в ближайший дворик. Совершая этот манёвр, я на короткое мгновение представил себе, что я самолёт, что я лечу низко над Землёй, кренюсь влево, и деревья царапают меня по брюху.

– Куда же вы в крапиву-то полезли? – удивился Кутепов. – Обожжётесь…

И я плавно приземлился возле трансформаторной будки.

– А сейчас, – объявил Виктор Сергеевич, – я вас угощу, пожалуй, самым популярным в России пивом. Или, во всяком случае, одним из. «Балтика» номер три, или, более ласково, «троечка». Четыре и восемь десятых. Замечательное пиво. Оно не считается светлым, поскольку светлым называется «единичка». Хотя по сути светлое, только гуще, насыщеннее, и немного крепче. А это, значит, «классическое». Ничего пиво. Мне нравится. Единственное замечание – у некоторых заводов, и у «Балтики» в том числе, вкус зависит от конкурентного разлива. Так что заранее не знаешь, что покупаешь. То есть, от конкретного, я имел в виду.

Мы шли вдоль бетонных гаражей и ограды какого-то жуткого завода, своими трубами напоминающего пароход. Я чувствовал, как пьянею все сильнее и сильнее. Ноги заплетались, и мне все время приходилось сосредотачиваться на ходьбе, чтобы не упасть.

– Ну так вот… На чём я остановился?

– На освобождении.

– Ага. Ну, из зоны я поехал к себе на родину. Моя мать ещё жива была, но совсем уже постарела. И у неё родилась индейка познакомить меня с дочерью соседки. В моём тогдашнем возрасте уже непривычно… неприлично, то есть, было оставаться неженатым. Ну, стала ко мне захаживать эта девушка. Она была простовата, да и рыхлая чересчур, но, впрочем, и я не худенький… Зато готовила хорошо, и влюбилась в меня по уши, аж в рот смотрела, когда я говорил. А я что-то сомневался. Не ложилась у меня к ней душа. Браки заключаются на тормозах, вот видимо, и чувствовал я, что не моя она половина… С другой стороны, видел, что любит, и позволял к себе заходить. Теперь жалею. Конечно, дура она была страшная… Говорить с ней было не о чем совершенно. Но о мёртвых либо хорошо, либо не о них.

– Что же, снова спели что не то? – догадался я.

– Да. Я опять стал выступать в местном парке. Пел, в основном, старые песни. Ну, которые теперь о главном… И вышло

 
Скоро ли я увижу
Тебя, любимую мою, в раю…
 

Так что Дуся умудрилась свалиться в колодец и шею себе свернуть. Он умолк. Из его левого глаза вытекла огромная розовая слеза и замерла в середине щеки. Он шмыгнул носом и одним глотком выпил полбутылки. Остановился.

– Не ругайтесь вы с женой, Василий, – сказал он. – Неправильное это дело.

И мы пошли дальше. Гаражи скрипели и шатались от ветра, а завод курил потихоньку, испуская колечки дыма.

– Понимаете, – заговорил снова Кутепов, – в этом мире есть единственный способ стать счастливым – принести счастье другому. Не помню кто сказал одну умную фразу: «Питайся, чтобы доставить удовольствие себе, но отдавайся, чтобы доставить удовольствие другим». Я очень жалею, что не смог полюбить эту Дусю. Может быть, и стал бы счастлив. И песни мои стали бы светлее. У меня ведь, как правило, из-за моего склероза в строчки проникает какая-то мерзость. А откуда проникает? Из той же головы. Значит, очень там много грязи… – он вздохнул и посмотрел на меня. – После смерти Дуси поехал я снова в Москву…

Я поставил пустую бутылку в центр огромной красивой клумбы, завершив композицию.

– Это… – промямлил я. – Виктор Сергеевич, а я вот что-то не врублюсь… Сейчас день или ночь… И где мы вообще?

Кутепов пожал плечами:

– Наверное, лучше об этом не думать. Я уже несколько месяцев как не контролирую…

Я напряг глаза, пытаясь навести резкость, и увидел впереди силуэт Останкинской башни на фоне здания СЭВ… ну, того, где сейчас мэрия, похожего на раскрытую книгу… С какой точки могла быть такая перспектива? Мозг отказывался работать, тихо урча… Окончательно сбил меня с толку Кремль, оказавшийся справа, за Крымским мостом.

Я махнул рукой и побрёл за Кутеповым, надеясь, что пиво в этом мире где-то ещё есть.

И действительно, очередной киоск оказался совсем неподалёку. Он подкатился к нам, зазывно качнулся и подставил Виктору Сергеевичу окошечко. Тот, справляясь с нарушенной координацией движений, извлёк из кармана новую сторублёвку и сунул продавцу, невидимому за рядами бутылок пива, которыми были заставлены изнутри все стекла киоска.

– Благодарствуйте… – произнёс Кутепов продавцу, принял две бутылки и подошёл ко мне, на ходу работая открывашкой.

– «Клинское светлое», – пояснил он. – Тоже четыре и восемь. Вот это я называю настоящим светлым пивом. Правда, тоже от разлива зависит. Ещё, кстати, бывает непростительное… непастеризованное, то есть, с красным уголком на задней наклейке. Хранится меньше, но заметно вкуснее…

Я отхлебнул. Мы снова побрели, как мне казалось, в первом попавшемся направлении, и я уже даже не пытался опознавать местность, сосредоточившись только на том, как бы случайно не получить асфальтом по морде.

– А Москву я тогда не узнал… – продолжал свой рассказ Виктор Сергеевич. – Барыги какие-то, дефициты, матюки на всех углах… то есть, митинги, я хотел сказать. Я тут первое время всё по пивным ошивался. Потом случайно встретил того самого хмыря, с которым мы в своё время стандур… осторожно, там яма… сотрудничали. Он предложил мне снова работать с ним. Поначалу я отказывался. Сказал, что хотел бы выступать на большой эстраде… Но он мне втолкнул… втолковал, что теперь все эти хмыри и есть эстрада. Что они теперь маньчжуры и просердю… продюсеры. Я говорил, что не смогу, что у меня с памятью непорядок, но он придумал вот что – объявить меня королём экспорта, мастером импорти… фу ты, импровизации. Короче, сказал, пей, что хошь, лишь бы хорошим голосом, а мы уж найдём, под каким соусом поддать. И я запел. В конце концов, надо есть, чтобы жрать, а не жрать, чтобы есть… Бабки мы стали собирать не хилые. Я уж и не сдерживался в своих этих… импровизациях. Как поётся, так и пел. Людям нравилось, как я песни перевираю… Но начиная с некоторых пор меня стала мучить мысль, что от моих песен страда страннеет…

– Обль… простите? – булькнул я, забыв отнять бутылку от губ.

– Страна страдает, я хотел сказать. Бардак я генерирую своими вариациями… К примеру, спел я

 
И вновь продолжается бой,
И сердце тревожит в груди,
И Ельцин такой молодой,
И юный Гайдар впереди…
 

Ну и что вышло? Понимаете? Ельцин стал президентом, постарел и сердце у него, сами знаете… А ещё хуже было в тридцать девятом, когда я пел про Хас-Булата:

 
Хас-Булат удалой,
Что ж ты бросил коня…
 

Фу ты, блин… – Виктор Сергеевич потёр лоб, взглянул на меня осоловевшими глазами, снова набрал воздуха и запел:

 
Хас-Булат молодой,
Где же цапля твоя…
 

Да ёлки же палки! – Виктор Сергеевич отпил немного пива и сосредоточился:

– Сейчас, сейчас…

 
Хас-Булат удалой,
Бела сакля твоя,
Но с казной золотой
Я застукал тебя.
Вот мой конь, вот кинжал,
Вот винтовка моя,
А теперь я тебя
Пристрелю из ружья.
Хас-Булат удалой,
Чёрна сакля твоя…
Под чинарой густой
Мы схороним тебя.
 

Он допел. Мы опустились на бетонный бордюр.

– И к чему это? – спросил я, стараясь не закрыть глаза, веки которых вот-вот должны были слипнуться.

– Насчёт чинары и казны – не знаю, – ответил Кутепов, – а то что после этого Бедный Лом обстреляли, и он почернел – это точно. Странно, однако, что сам Хасбулатов жив остался… От всех этих вещей я стал пить ещё сильнее. Но выступать не бросил – уж больно денежное дело было, по меркам тех лет. Как говорится, куй железо, пока ни при чём…

Он умолк. Я перестал сопротивляться вялой неге, обнимавшей моё тело, закрыл глаза, откинулся назад, на траву, и расслабился. Я понял, что сейчас засну, и ничто мне не помешает – ни тяжёлое дыхание Виктора Сергеевича, ни скрежет гусениц по асфальту, доносившийся откуда-то сбоку, ни грохот взрывов, прилетающий вместе с ветром издалека.

– А дальше случилось то, о чем я больше всего в жизни жалею… – покачивался совсем неподалёку от моего уха мягкий бас Кутепова, – Можно было предположить… Двум смертям не бывать, а третьей не миновать… В то время я сильно задумался над своей способностью менять есвес… естев… естественный… А, Женя, вы спите… Ну, ладно…

Он ещё побормотал немного и упорхнул вверх, за пределы моего сознания.

Оно стучало громко, отрывисто, словно большой дракон щёлкал по асфальту своим тяжёлым кожистым хвостом. Стук был ритмичным, он не замедлялся и не убыстрялся, просто становился то яснее и отчётливее, то слегка приглушался, удаляясь в темноту.

Впрочем, уже было не так темно – веки пропускали снаружи свет, и я начал понимать, что стучит вовсе не дракон, а Солнце внутри меня. Оно гнало кровь по моему телу и отдавалось в ушах напряженным пульсом.

Я очнулся. Меня окружали высокие берёзы, шелестящие о чем-то своём в струях приятного прохладного ветра. От лежания на траве болело горло и ныл радикулит в спине. Я привстал и попытался найти глазами Кутепова.

Он исчез. Я встал и потряс головой. Немного тяжеловато, но не так, как можно было бы ожидать… Где я? Солнце висело высоко, и я никак не мог взять в толк, когда оно успело выпрыгнуть из моей груди и занять такое клёвое место на небе… Сквозь редкие берёзы просвечивала дорога, по которой ехали автомобили. Присмотревшись, я узнал МКАД. Выбираться отсюда долго… Не хотелось идти пешком много километров. К тому же Кутепов не рассказал мне конца своей истории, да и пиво мы выпили ещё не всё…

И вдруг я увидел его. Он приближался ко мне снизу, от дороги. В его правой руке блестели бутылки. Он шагал бодро, размашисто, и снова на его лице сияла улыбка, похожая на облицовку автомобильного радиатора.

– Фу… – выдохнул он, добравшись до меня. – А я за пивом ходил. Здесь неблизко. Вы тут не умерли? В смысле, я хотел спросить, не замёрзли?

– Да нет, ничего.

– Вот… «Клинское специальное». Четыре целых восемь десятых градуса. Приятное пиво. Оригинальный вкус. Никакой таблеточности или водянистости. Правда, с добавлением сахара. То есть это уже не совсем пиво. Ну, когда в крепкое сахар добавляют, я понимаю – чтобы градус повысить. А в это – черт их знает, зачем…

Я попробовал. Пиво как пиво. Мы двинулись вниз, к дороге.

– В то время я находился в полной кастрации. Хватался за книжки про религию, философов всяких. Вот Бебель мне понравился, то есть Гоголь, то есть Гегель. Как у него весь мир строится за одно диалектическое мгновение. И я ходил в библиотеку, ближайшую к моему дому, читал там все подряд. Жаль, с пивом не пускали. Я в то время пил много пива. Даже в песни это просачивалось, – Виктор Сергеевич полузакрыл глаза и развернул свою глотку в пространство, сотрясая воздух:

 
Я приду домой
На закате дня,
Напою жену,
Обниму коня…
 

Он споткнулся и чуть не пролил пиво, от чего у меня захолонуло сердце.

– М-да, – сказал он. – А в этой библиотеке работала одна замечательная девушка. Маргаритой звали. Длинная, худая, с жилистыми руками. Волосы короткие, всё время непричёсанные и торчали во все стороны. Кольцо носила в носу в знак солидности с африканским народом, борющимся за свою невесомость. Как я потом узнал, у неё и справка от психиатра была. Сначала я не обратил на неё внимания. Сижу, читаю книжку. На интересном месте уголок странички загнул. Тут подбегает она, хватает меня за грудки и бьёт по морде своими кулачищами… Она не выносила, когда с книгами плохо обращаются. М-да… Так я влюбился. Надо было мне тогда своё пение и бросить… Да нет – деньги же… За двумя зайцами погонишься, а они тебя заломают… Я стал ходить в библиотеку чаще. Разговаривал. Воздух рядом с ней нюхал. Она так замечательно пахла… Не мылась, наверное… А через месяц сделал предложение. Она не поняла с первого раза. Я объяснил. Сводил в Зевс… ЗАГС, то есть… Показал, как всё это выглядит. Мы расписались, а спустя пару дней она сказала, что согласна. Это было… самое прекрасное время в моей жизни. Мы с ней целыми сутками пили пиво, трахались, и она… читала мне книжки вслух. С работы она увлеклась… Вернее, бросила. Просто забыла, что туда… надо ходить…

Я взглянул в лицо Кутепова. Он плакал. Натурально, чуть ли не всхлипывал. Я не знал, как ему сказать, но я допил свою бутылку, и мне нужно было ещё…

– Ничего, – произнёс я. – Вы же ещё не старый. У вас всё впереди.

– Да нет, – сказал он. – Такой я больше не найду.

– Всё равно, не плачьте, – сказал я. – Не отчаивайтесь.

– Да, вы правы… Будет и на нашей улице пасмурно…

Мы наконец добрались до причудливого прозрачного перехода через дорогу. Он возвышался над нами, похожий на прозрачную кишку мёртвого монстра. Я с некоторым содроганием шагнул внутрь, и через минуту мы снова оказались в черте Москвы.

Светило тёплое июльское солнышко, мы шагали вдоль узенькой улочки в районе Ховрина, по которой ходили люди с приветливыми лицами, автомобили притормаживали возле луж, чтобы не обрызгать прохожих, а в киосках – и это самое главное! – продавали пиво.

– Пиво «Сокол», светлое, – произнёс Кутепов, также немного пришедший в себя и раскрасневшийся от жары. Из его ушей струйками тёк пот. – Пять градусов ровно. Пьётся легко, голова от него не дуреет. Правда, светлым можно назвать только уголовно. Оно даже на вид не очень-то светлое. Кроме того, дороговато.

– Это… – пробормотал я. – А может, ещё орешков каких-нибудь купим… Что-то я есть уже хочу…

Кутепов поморщился.

– Потерпите, а… Не так уж много осталось. Наша задача – пить пиво, а не есть. Как говорится, не складывай все яйца в одну мошонку.

– Это вы к чему? – не понял я.

– Не знаю… Ну, вернётесь к жене, наедете. То есть, наедитесь, я хотел сказать… М-да… У меня в то время карманы рвались от долларов…

Я понял, что он продолжает свой рассказ, и вздохнул, за неимением другой еды отхлебнув ещё немного пива.

– И вот представьте – я стою в роскошном концертном костюме, передо мной приличная публика с золотыми зубами, а вокруг нищающая страна… Я чувствовал себя чуть ли не гением. Я хотел петь все больше и больше… И пел.

 
Пусть пропахли руки дерьмом и вонилью,
Пусть я перепил с голодухи вина,
Как-нибудь дотянет последние мили
Мой надёжный друг и товарищ жена…
 

На последних словах голос Кутепова дрогнул, и я почувствовал, как он старается снова не заплакать. Впрочем, спустя мгновение он стал таким же, как и прежде, словно ничего не случилось.

– Маргарита стала угасать, – сказал он. – Начались головные боли. Истерики, провалы в памяти. Голова у неё все время кружилась. И только пару бутылочек выпьет – начинает рвать. Она думала, что беременна. Сходила в больницу. Оказалось, опухоль головного мозга. Скоро её не стало.

Он произнёс это спокойно, отчётливо, без ошибок, словно приговор. Видимо, для него это и было приговором. Помолчав секунд десять и отпив немного, он продолжил:

– И тогда я перестал петь. Не мог больше. Мой хмырь-менеджер меня не хотел отпускать. Даже грозил пристрелить, если уйду. Я ушёл. Его скоро самого пристрелили. Не знаю, может, должен остался кому. Чёрт его знает… А я, свойственно, и не жалею. Денег у меня целая курица. Так что на пиво до конца жизни хватит. В крайнем случае квартиру свою сдам. Все равно там не бываю. Ещё бы только вспомнить, где она…

Я приложился к своей бутылке и высосал остатки пены.

– Я даже хотел, – произнёс Виктор Сергеевич, – с собой покончить. Чтобы уж точно никакой гадости в мире не случилось. Но боюсь. Так хоть немного за порядком следишь. А умрёшь – кто будет? Знаете же – кот из дома, мыши в блядство. Как я выступать перестал, бардак в стране ещё хуже, по-моему.

– А вы бы это… – предложил я. – Что-нибудь хорошее пели…

– Дело не только в песне. Дело в голове. И потом – я же не специально эти ошибки делаю. Они сами, понимаете? А!..

Он махнул рукой и отправился к очередному киоску. Я опустил на асфальт бутылку, потерял равновесие и шлёпнулся на бок. Прохожие всё так же шли мимо с приветливыми лицами, в красивых блузках и платьях, и я вдруг начал понимать, что и они нереальны, точно так же, как Солнце, ЗИС и Виктор Сергеевич. Иначе бы они обратили на меня внимание, подали руку, помогли встать…

Мир кружился вокруг меня колесом, размазываясь в цветные полосы.

От киоска Виктор Сергеевич вернулся уже в совершенно другом настроении. Печаль ушла куда-то внутрь жирной туши, а на лице осталась только его фирменная улыбка и глаза-щёлочки. Впрочем, и они тоже улыбались.

– М-да. Вот, отвяньте моего любимого. «Клинское старое ямское». Отличное пиво, когда удачный разлив. 5 целых две десятых градуса. Причём это действительно пиво, а не ёрш, как часто бывает.

Я попробовал. А ничего. Насыщенное, не горькое, не отдаёт водой. Ничего особенного, но приятно. Тем более что жарко и очень хочется не прерывать праздник вкуса.

– У него есть ещё одно достоинство, – продолжил Виктор Сергеевич. – У него название длинное – «Старое Ямское», но его можно укоротить на одну букву – «Староямское». Продавцы понимают. Когда язык заплетается, одна буква – это существенно…

С помощью бутылок и божественного провидения мы отправились дальше. Кутепов вёл меня одному ему известной дорогой. Мы повернули влево, прошли метров двести, затем уткнулись в железнодорожные пути и повернули вправо. Я снова начал терять ориентацию, тем более что пиво придавало окружающему пейзажу фантастические черты. Впрочем, нет…

Я впервые почувствовал, что дело тут вовсе не в пиве… Или не только в нём. Что-то я раньше не видел, чтобы туман покрывал землю густым белым слоем толщиной сантиметров пятнадцать, сквозь который ничего нельзя было разглядеть… Я задумался и тут же влетел в широкую спину Кутепова, который внезапно остановился как вкопанный.

– Давайте-ка присядем, – предложил он.

Вначале я не понял. Ведь мы стояли посреди голого пустыря, утыканного кустиками, и сесть было абсолютно некуда. А, нет же… Как я сразу не заметил? Ведь это же детская площадка, а вокруг обычный двор. Пятиэтажные дома. И огромный Виктор Сергеевич, тяжело опускающийся на бортик песочницы. Я присел рядом.

– Знаете, Роберт, – сказал он. – А я вдруг иногда думаю – может быть, я пережёвываю зря? Может быть, и вправду всё это – просто одно большое неверное попадание… то есть, невероятное совпадение, я хотел сказать… Ну, пою я песни… Вернее, пел… Ну, люди умирают… Где же тут связь? В чём логика? Вот вы сами, Юля, как думаете?

Я поперхнулся.

– Не знаю. Я думаю, вы правы. Наверняка вам просто кажется, что ваши песни как-то на что-то влияют… Только, пожалуйста, женскими именами меня не называйте… А то я за своё мужское начало побаиваюсь…

– Простите… – вздохнул Кутепов.

– А вы сами-то пробовали как-то все объяснить? – спросил я, отпив из горлышка миллилитров сорок.

– Конечно. Есть у меня теория. Я вот думаю, что дело тут не в песнях. Просто мои оговорки хранятся в каком-то отдалённом… то есть, определённом, месте головы. В том самом месте, где записано что-то о нашем будущем. То есть, я хочу сказать, что все мы как-то воздаём… воздействуем… на события, которые происходят. Просто я об этом ещё и пою, потому что отдельные обрывки будущего проникают в мои песни.

– То есть вы хотите сказать, – уточнил я, – что наше подсознание каким-то образом влияет на мир?

– Ну да. А в этом познании… то есть, подсознании… хранятся и разные связи между словами, ассоциации, которые заставляют меня путать слова.

– Но ведь если так, – произнёс я, пытаясь напрячь расслабленный от опьянения мозг, – то выходит, что вы совершенно напрасно перестали петь… Пой или не пой – слова в подсознании останутся.

Виктор Сергеевич, до этого пристально смотревший вдаль, резко повернулся ко мне и захлопал глазами.

– Чёрт побери… А вы правы… Какой же я тупой… Впрочем, может, вся эта теория и неверна…

Он встал, помог подняться мне, и мы снова зашагали по пустырю, укутанному саваном из белого тумана. Я вспомнил, что оставил в песочнице пустую бутылку и решил, что это нехорошо – приучать детей к алкоголизму.

Обернулся. Но песочницы позади не оказалось. На её месте росло огромное дерево, по стволу которого ползла толстая змея.