Текст книги "Хоровод воды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horovod-vody-31283.jpg)
Автор книги: Сергей Кузнецов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
29. Особый вой
Как всегда, первые дни после выхода из запоя невозможно было вспомнить. Потом, как сквозь толщу воды, проступили какие-то люди в белых халатах, блик солнца на трубке капельницы, мертвый экран телевизора, встревоженное лицо Димона. Мореухов страдальчески морщился, картинно смежал веки и, закрыв глаза, соображал, сколько же дней отсутствовал на этот раз.
На дворе уже март – надо же! Пережил еще одну зиму.
Всегда боялся умереть зимой.
Почему-то всегда вспоминал, что сестра его матери Полина умерла блокадной зимой в Ленинграде – еще девочкой. Дома об этом никогда не говорили, и узнал Мореухов случайно, когда ему было лет десять.
Вот он и радуется, что зима прошла. Лежит под капельницей, прикрыв глаза, и представляет себе, как его брат Никита возвращается домой.
Вот он идет от гаража по весенней улице, заходит в подъезд, поднимается на лифте. Удачный день, хороший контракт, к Даше съездил, в офисе провел совещание – что там еще делают бизнесмены в офисе? Ах да, заработал немного денег. Тысяч пять зеленых. Такое вот «немного».
И вот, значит, приходит Никита домой, думает: Сейчас расскажу Маше, как у меня все круто, а Маши нет дома, даже в кресле ее любимом нет. Успешные сильные мужчины в пустую квартиру возвращаться не умеют. Их силе нужны зрители, это мне для слабости хватает неба над головой, я оттуда – как на ладони. Потому и живу один, а Никита один не привык, ему неуютно.
Он раздевается, нюхает вспотевшие подмышки – бизнесмены ведь тоже потеют, правда? – и отправляется в ванную. Наверняка он стыдится своего тела, наверняка ему не нравится запах пота. А мне вот нормально, и запах пота мне нравится, и запах моей квартиры нравится: смесь прокисшего пива, грязного мужского тела, стухшей еды, невынесенного мусора, спермы, присохшей ко дну ванны. Запах жизни. Вот поэтому я не люблю мыться.
На самом деле Никита мыться тоже не любит. До сих пор его раздражает прикосновение воды к коже, как в детстве. Но, конечно, он не может себе такого позволить и потому идет в ванную – и тут случается чудо. Никакой душ он не включает, а вместо этого садится на пол. Как есть голый, садится на кафельный пол, прямо на дорогую испанскую плитку, обыкновенной голой жопой, поросшей светлым жестковатым волосом. Садится и сидит, а потом начинает раскачиваться, и закрывает лицо руками, и сам не знает, что с ним случилось.
Зато я знаю. Это – момент истины. Он наконец-то остался один – без своего бизнеса, без офиса, без жены, без любовницы, без одежды. И теперь ничто не защитит его от страха.
Чего он боится? Налоговой проверки? Внезапной болезни? Падения цен на нефть? Неизбежной смерти? Воды в ванной? Он не знает, он боится даже задать себе этот вопрос – и потому начинает выть. Сорокалетний голый мужчина, обхватив голову руками, воет в пустой квартире – не как волк на луну, не как зверь, попавший в капкан, не как женщина, потерявшая ребенка, – нет, совсем иначе.
Это особый вой, который Господь придумал специально для успешных мужчин, лицом к лицу столкнувшихся со своим страхом.
И если бы я каким-то чудом оказался рядом, я бы обнял его и сказал: Мы все-таки братья, ты – такой же. Давай повоем вместе! Я бы выл вместе с ним, мой страх и его страх. Мы сидели бы рядом и говорили без слов.
Жалко, что чудес не бывает, – и попади я вдруг туда, я увидел бы только уверенного в себе, сильного и успешного мужчину.
Мужчину, который так боится своего страха, что не может ни заплакать, ни завыть.
– Если признаться честно, я все-таки немного боюсь, – говорит Никита. – Ну, в смысле, что Машка узнает.
– Она же у тебя умная баба, – отвечает Костя. – Если и узнает, сделает вид, что не узнала. Как Ксенька. Ты думаешь, она про Наташку, Катьку и Сонечку не догадывалась? Наверняка догадывалась. Но молчала. Не разводиться же в самом деле из-за таких пустяков. Кинул мужик пару палок на стороне – ну и ладно. Ты лучше про Дашку свою расскажи, все ж таки впервые по-настоящему оскоромился, любопытно – чем она тебя взяла?
Никита ковыряет палочками невообразимую японскую еду в квадратной тарелке. Да уж, тут вам не «Азия-кафе». В меню половина названий вообще непонятны. Костя говорит: японский фьюжн.
– Ну, я даже не знаю, – тянет Никита, – наверное, тем, что молодая. Красивая. Трахается хорошо. А ты что ожидал услышать?
– Подробности какие-нибудь, – оживляется Костя, – сиськи там, ноги от ушей… или вдруг она в постели такое выделывает, что мы раньше не видели? У меня вот гимнастка однажды была – так она с хреном внутри могла на шпагат сесть!
– И как ощущения?
– Да ничего особенного, – признается Костя, – но смотреть прикольно. Ты же знаешь, я люблю, чтобы ног было побольше.
Никита пытается вспомнить Костиных любовниц. Да, в самом деле, все они были неизменно модельного вида – высокие, длинноногие, с маленькой грудью и нарисованным кукольным лицом.
– Даша тебе не понравится, – убежденно говорит он.
– Старик, – восклицает Костя, разливая сакэ по рюмкам, – ты же меня знаешь! Для меня жена друга – это святая корова! В смысле – телка! Даже если не жена, а любовница.
– Какая она мне любовница, – отвечает Никита, – мы просто иногда трахаемся, вот и все.
– А деньги ты ей даешь?
– Нет, конечно, ты что? – удивляется Никита, – она кто, по-твоему? Проститутка?
– По-моему, она двадцатилетняя девушка, которая спит со старым козлом. И если тебе нравится с ней спать, ты должен постараться этот возрастной дисбаланс чем-то компенсировать.
– Да ей ничего не нужно, – неуверенно возражает Никита.
– Что значит – не нужно? – отвечает Костя. – Она где живет? Одна? С мамой? В Выхино? Ни хрена себе ничего не нужно! Ты все-таки удивительная свинья! Уж квартиру ты ей по-любому должен снять, не в центре, конечно, но все равно где-нибудь, где нормальные люди живут. Я всегда своим рядом с офисом снимаю – удобно и не слишком дорого. И если в пробке застрял, жена никогда не поймет, в офис ты ехал или к бабе трахаться.
Никита со вздохом отодвигает опустевшую тарелку. Тут же из ниоткуда появляется официант, тарелка исчезает, зато появляется новый кувшинчик сакэ.
– А подарки ты даришь? На шопинг водишь? – продолжает Костя. – Нет? Ты меня пугаешь, честное слово. Можешь сколько угодно говорить, что я параноик, но если молодая девка спит с такими, как мы, денег не берет, подарков не получает, живет, как малолетка, с мамой – тут что-то нечисто! Либо она хочет тебя с Машкой развести и на себе женить, либо того хуже.
– Это как? – не понимает Никита.
– Так. Каком кверху. Хуже – это отобрать бизнес. Или кинуть на все твои деньги. Или подставить на чужие. Знаешь, сколько таких случаев было? Особенно с молодыми, красивыми и бескорыстными!
– Ну, мой бизнес не очень отберешь, – пожимает плечами Никита.
– Да-да, – усмехается Костя, – Ходорковский тоже так считал. И где сейчас его бизнес?
– Мой бизнес как Неуловимый Джо из анекдота, – отвечает Никита, – он никому не нужен. Охота серьезным дядям возиться с аквариумами за пятнадцать штук в месяц.
– Ладно тебе, пятнадцать, – говорит Костя. – Все двадцать набежит, а то и двадцать пять. Да и вообще – могут ведь не под тебя копать, а под меня.
– Ты думаешь? – пугается Никита. Как-никак все финансовые расчеты вот уже третий год идут через Костины фирмы. Так что стоит проследить, откуда у Никиты берется кэш… – А под тебя могут копать?
– Конечно, – улыбается Костя, – у меня-то уж точно прибыль побольше пятнадцати тысяч. И работать мне приходится с разными людьми.
– С бандитами? – спрашивает Никита.
– Нет никаких бандитов, старик, – снисходительно говорит Костя. – Они все давно перешли на госслужбу. Знаешь, сколько у нас силовых структур? А кем их комплектовать? Вот то-то.
Никогда не поймешь, шутит он или всерьез.
Четыре кувшина саке спустя Никита решается.
– Слушай, старик, – говорит он, – я тебя об одной вещи хочу попросить. Давай пойдем вместе в туалет.
Костя комически поднимает брови:
– Ты уже взрослый мальчик, Никита, пора тебе знать: в туалете нечего бояться.
– Иди ты! – Никита смеется. – Я хочу, чтобы я разделся, а ты посмотрел.
– Мужской стриптиз? Ты расширяешь бизнес? Аквариумы для гей-клубов?
Оба смеются, а Никита думает: в самом деле идея, аквариумы для гей-клубов. Лучшие идеи вот так и приходят, в разговорах, случайно.
– Нет, не стриптиз. Ты просто посмотри, есть у меня царапины на спине или нет. Дашка сегодня что-то совсем разошлась.
Говорит с гордостью. Смотри, не у тебя одного модели, я тоже умею зажечь молодую девушку! Я тоже могу зарабатывать приличные деньги! Вот только не могу без зеркала узнать, поцарапана спина или нет.
В минималистичном черно-серебристом туалете Никита стаскивает через голову свитер и снимает рубашку. Костя курит, прислонившись к стене.
– Если серьезно, – говорит он, – девкам нужно квартиру снимать, чтобы они налево не гуляли. А то захочется молодого хера, подцепит еще чего-нибудь, а ты потом лечись, да еще и вместе с женой. Когда им квартиру снимаешь – это как будто территорию метишь. Другие самцы туда не лезут. Вдруг у тебя там жучки или еще чего?
– Ревность, – говорит Никита, – другое имя для привязанности. Так учил Будда. Ты спину мне лучше посмотри, чем жизни учить.
– Нет у тебя царапин, – говорит Костя. – А за уроки ты мне еще спасибо скажешь, когда жареный петух прилетит. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, не дай бог.
Никита застегивает рубашку перед зеркалом, Костя говорит из облака табачного дыма:
– Значит, она царапаться любит, Дашка твоя? Страстная, значит.
– Не то слово, – отвечает Никита. – Ты знаешь, как она кончает? Это какой-то фейерверк просто! Я никогда такого не видел. Я даже не думал, что могу вот так вот… вот такое вот с женщиной делать! Она становится совсем другой, когда кончает, представляешь? Будто ей не двадцать с чем-то, а тысяча, десять тысяч лет! Будто она такая древняя глубоководная богиня, такая женщина из омута. Знаешь, мне в такие минуты даже кажется, что я – индийский факир, ну который вызывает кобру из кувшина. Играет на дудке и боится остановиться.
– Ага, – говорит Костя, – на флейте. Яшмовой или как там? Я-то давно понял, что в тебе скрыты самые удивительные возможности. Само собой, не только по части хера.
– Да ладно тебе, – отмахивается Никита.
– Честное слово! Начать дело с нуля в 2002-м, без стартового капитала, даже без опыта – это фантастика. И так раскрутиться! Поверь мне, через год-другой будет у тебя и шофер, и охранник, и девки новые, чтобы кончать с фейерверками! Короче, старик, я тобой горжусь.
– Знаешь, – отвечает Никита, надевая свитер, – все же оказалось легко. Я просто понял в какой-то момент, что каждый получает ровно столько, сколько готов потянуть. Говоришь себе: я отвечаю вот за это и за то – идешь и делаешь. И все под контролем, со всем справляешься. Если бы я это не в 2002-м понял, а лет за десять до того, я бы, наверное, совсем по-другому жил сейчас.
– Да, старик, – говорит Костя и щелчком отправляет сигарету в раковину, – если так, то я не только тобой горжусь, но даже тебе завидую.
– Почему?
– Ты вот бизнесом всего пару лет занимаешься, а говоришь, что со всем можешь справиться. А я в деле пятнадцать лет – и все время мне кажется, что я только чудом до сих пор жив. И кончиться это может в любой момент. – Он смотрит на изумленного Никиту и добавляет: – Я тебе раньше не говорил?
Никогда не поймешь – шутит он или всерьез.
Дома Никита рассказывает Маше про Костю, говорит не замолкая, снимает джинсы, стаскивает рубашку через голову. Представляешь, он мне сказал, что все время боится! Все эти годы! Никогда бы не подумал! – и тут замечает: Маша внимательно смотрит на его плечо. Никита поворачивается к зеркалу – ну так и есть: засос. Куда, блин, Костя смотрел! Если Маша спросит, совру, что ударился.
Но Маша не спрашивает: по-прежнему неподвижно сидит в своем кресле, глядит в одну точку, как раз туда, где только что было Никитино плечо.
Может, не заметила?
30. Черная юбка и бант на шее
Когда-то мама Таня была самой красивой на свете. Аня, которую бабушка называла Эльвирой, любила по утрам смотреть, как мама сидит перед маленьким зеркальцем, красит губы, подводит брови, специальной щеточкой проходится по ресницам – и они становятся еще длинней.
Аня знала: мама работает в министерстве, это важная работа, мама должна выглядеть хорошо. Значит, нужно сидеть тихонько, не толкать под руку, смотреть молча.
Ей казалось, работа в министерстве – самая важная работа. До шести лет она была уверена, что мама – министр. Кто же еще может работать в министерстве? Так она думала, пока в детском саду – а теперь, дети, расскажите, кем работают ваши родители, – противный белобрысый Мишка не поднял ее на смех: министр, ха, да у министра должна быть «Волга», у Эли что, есть «Волга»? У нее даже «запорожца» нет! Она хотела подбежать и дать ему в глаз, но маленький Олег, которого Эля (будущая Аня) раньше не замечала, подскочил первый и хлопнул Мишку по голове кубиком с буквой Л.
Мишка зарыдал, воспитательница поставила Олега в угол – и Эля как вежливая девочка подошла к нему и сказала спасибо и на всякий случай добавила, что если бы Мишке врезала она, его бы уже на скорой увезли, вот! – но запомнила не это, а как было обидно, когда подняли на смех, будто смеялись не над ней, а над мамой.
Мама, правда, тоже смеялась вечером, погладила по голове, назвала Анечкой, поцеловала и сказала, что у нее, конечно, важная работа, но не такая, как у министра: она секретарь и следит, чтобы все бумаги были в порядке. Аня была немного разочарована, но когда наутро мама снова села перед зеркалом, успокоилась – министр или секретарь, какая разница? Все равно ее мама – самая красивая.
С тех пор прошло почти тридцать лет. Министерство несколько раз меняло название, а потом мамин начальник предложил ей перейти в коммерческую фирму его двоюродного брата. Фирма получала заказы от министерства и, как поняла Татьяна, занималась тем же, чем занимался отдел, где она проработала двадцать лет. Бывший начальник стал заказчиком, зарплату платили исправно, даже чуть больше, чем на старом месте, но через два года фирма внезапно закрылась, а по старому рабочему телефону развязная девица, занявшая Татьянино место, сказала, что начальство поменялось и назад на работу никто никого никогда не берет.
Несколько раз Татьяна пыталась устроиться секретарем в какую-нибудь фирму, пока ей не сказали напрямую: мы понимаем, у вас многолетний опыт… только он слишком уж многолетний. В конце концов Татьяна пошла уборщицей в ближайший магазин. Денег немного, говорила она тете Шуре, но все равно – не сидеть же на шее у дочери. А мне хватает.
Аня попробовала было пристроить маму продавщицей в другой магазин, принадлежащий тем же людям, что и обувной. Зарплата была ненамного лучше, и Татьяна сказала, что пусть уж она будет получать на пять тысяч меньше, чем ездить на другой конец города да еще и стоять за прилавком. Всякий труд почетен, сказала она, по мне уборщица не хуже продавщицы. К тому же у меня есть накопления.
Почему-то Аня больше всего расстроилась, что мама не будет краситься перед зеркалом. Ведь сколько лет не живет с ней вместе, а все представляет – мамино утро начинается с зеркала и косметики, как Анино утро – с душа и зарядки.
Расстроилась – а потом поняла: мама будет краситься как обычно. Даже если макияж не нужен уборщице. Для себя, не для других.
Как Аня все эти годы старается быть в форме – для себя, не для мужчин.
И теперь каждое утро, принимая холодный душ, Аня представляет: мама в это время сидит у зеркала, того же самого, что и тридцать лет назад, красит губы, подводит брови, щеточкой проходится по ресницам.
Вот и сейчас, субботним вечером, мама накрашена как обычно, только что это на ней за странный наряд: черная юбка, черный жакет, какой-то дурацкий бант на шее?
Впрочем, Аня ничего не сказала, и вот Гоша убирает в комнату свои специальные бабушкины игрушки, Аня с мамой сидят на кухне, пьют чай, закусывают зефиром, который принесла Аня, за окном падает мокрый снег, и вдруг Татьяна начинает рассказывать, как когда-то познакомилась с Аниным отцом, Сашей Мельниковым, как они прожили вместе несколько лет, а потом она ушла от него.
– Так ты думала, он завел ребенка на стороне? – спрашивает Аня.
– Да не заводил он никакого ребенка, – раздраженно отвечает мама. – Это был Васин ребенок, его брата. Но Саша с ней возился, словно это – его ребенок.
– То есть ты ушла от него, потому что он заботился о любовнице своего брата? – по-прежнему не понимает Аня. Какая-то глупая история. Отец повел себя как обычный мужчина – понты, геройство, никакой ответственности. Мама же сама говорила – от мужчин ничего другого ждать не приходится.
– Да, – отвечает Татьяна, – можно сказать так. А еще Саша никогда не любил меня. Только эту Лёлю, тупую русскую блондинку. Я для него была так, экзотикой. Подвернулась в неудачный день, залетела как дура со второго раза. Нас ведь предохраняться не учили, не то что сейчас.
И поправляет аккуратно уложенные волосы, такие же черные, как в молодости, хотя наверняка уже крашеные.
– Нечего на меня так смотреть, – говорит Аня. – Я, между прочим, родила планового ребенка. Вполне удачного. Даже с хорошими генами: отец у него был почти непьющий, вот!
Удачный плановый ребенок колобродит в комнате. Судя по звукам, он сумел сделать пистолет из плюшевого медведя или заводной юлы.
Бабушка Таня помешивает чай и задумчиво повторяет:
– Саша никогда не любил меня.
– А ты его любила? – спрашивает Аня, словно забыв, что задавала этот вопрос после похорон.
– А я его любила. В этом все и дело. Не любила – не развелась бы.
Вот оно как получается. Дурные парадоксы не теряют силы: раз ты меня не любишь, ничто не мешает нам жить вместе – так, кажется?
– Мама меня предупреждала: не влюбляйся! Переспи с ним, роди ребенка, выйди замуж, если такая дура, – но не влюбляйся. А я влюбилась, как только увидела. С первого взгляда. Он только спросил, не надо ли сумки поднести, – и все. Можно было меня саму брать и нести куда угодно. Как сумку. Секунд тридцать – и готово. Мама всю жизнь говорила: влюбишься – пиши пропало. Потеряешь контроль над ситуацией.
А может, мне и не нужен контроль? – думает Аня. Вот Вика говорит, женщины должны уметь отдаваться течению событий. Только тогда вода вынесет их на нужный берег. Вика, конечно, говорит, но я вот совсем не помню, чтобы я когда-нибудь так влюблялась, как мама рассказывает. Чтобы брать и нести куда угодно. Такого, слава Богу, не было. Интересно почему?
И вдруг догадывается: это потому, что у нее все нормально с сексом. По большому счету, почти все равно, с кем трахаться: кончить всегда можно, от мужчины тут ничего и не зависит. Бывают, конечно, совсем безмазовые, как Марик, – но это еще должно так повезти. А вообще – мужик он и есть мужик, секс он и есть секс, отличная вещь, не оставляющая в Аниной жизни места ни для каких чудес, ни для какой любви.
Видимо, так в их семье заведено: либо секс, либо любовь. Вот у мамы была любовь, а секса толком не было. Забеременела со второго раза, с отцом прожила от силы года четыре, а потом у нее никого и не было. Аня почему-то в этом уверена – никогда, конечно, не спрашивала: мама разговоров про секс не переносила, даже слово само ее раздражало. Это все от распущенности, говорила она.
Аня старается об этом не думать – слишком любит маму, чтобы представить, каково это: тридцать лет без мужчины. Сама-то она, когда Гоша был маленький и сил почти ни на что не оставалось, хоть раз в несколько месяцев находила кого-нибудь из старых знакомых – тех самых грузчиков, шоферов, охранников, – чтобы, как девочки говорили, паутиной не заросло. Встречи эти были редкими и торопливыми, так что, выходит, Андрей у Ани первый постоянный любовник за три с лишним года после Гошиного отца.
Аня старается не думать о том, как мама тридцать лет жила без мужчины, но эта мысль приходит к ней в самые неподходящие минуты – например, когда мама ругается, что Гоша не умеет показывать на пальцах, сколько ему лет. Или вот сейчас, когда мама заговорила о любви.
Теперь они пьют чай молча.
Старенькая опрятная кухня, чем-то похожая на кухню моих родителей. Клеенка на столе, две женщины за столом. Раскосые глаза, широкие скулы. Похоже, русская кровь без остатка растворяется в их жилах. Если поискать, где-то найдется и фотография бабушки Джамили – молодой, в гимнастерке, с орденом Красной Звезды. Тоже точь-в-точь как дочь и внучка.
А может, это просто для меня все татарки на одно лицо?
Уже в прихожей Аня не выдерживает:
– Мам, а что ты так вырядилась – во все черное? У тебя что, траур?
Татьяна смотрит на дочь в упор, почти не мигая. Потом глухо говорит:
– Я же говорю: я очень его любила.
И тогда, наверное, Аня бережно закрывает дверь, идет к лифту, а я в это время паркую около своего дома «тойоту», еще раз представляю их разговор, думаю: разве женщине нужно сохранять контроль? Для мужчины сохранять контроль – навык сексуальной техники, способ долго не эякулировать, доставить партнерше удовольствие. Все остальное – только производные: бизнес, политика, дружба. Контроль – это долго не кончать. С возрастом, впрочем, проблема решается сама собой.
Только я вот на днях кончил за девяносто секунд, как влюбленный подросток.
Влюбишься – пиши пропало, говорила Джамиля Тахтагонова. Потому и прожила всю жизнь одна, родила двух дочерей от двух разных мужчин. И обе дочери, Татьяна и Гуля, живут одни. И обе внучки тоже – Аня-Эльвира и ее двоюродная сестра Римма, которую Аня видит редко, все больше на днях рождения и на поминках.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?