Текст книги "Хоровод воды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horovod-vody-31283.jpg)
Автор книги: Сергей Кузнецов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
31. Настоящая девочка
Анину тетку, Риммину мать, зовут Гуля Тахтагонова. Дочь разругалась с ней, когда ушла из института.
За месяц до этого Римма сняла свою первую квартиру – совсем задешево для центра, четыреста пятьдесят долларов, – и мама спросила: а ты не боишься? Римма не поняла: чего бояться? Потеряет работу – съедет с квартиры, вот и все.
Терять работу она не хотела. Там, в большом офисе, заполненном незнакомыми людьми, она обнаружила мир, в котором хотела бы жить. Мир поверхностных контактов, приятельских отношений, мир без искренности, без чувств, без объема. Двумерный мир. Как в кино.
Сдавать сессию и ходить на работу она бы не смогла – и тут же забрала документы из института.
Чтобы поступить, она трижды в неделю занималась с репетиторами весь десятый и одиннадцатый класс. Ты сдурела? – сказала мама. В ответ Римма бросила трубку.
Конечно, они помирились. Но разговаривать с матерью Римма предпочитала по телефону. Остальных родственников встречала редко – на поминках и днях рождения, разговаривала вежливо, улыбалась светски, говорила, что всех рада видеть.
С той первой работы Римма ушла сама – там не было перспектив. Новый офис был даже ближе к ее квартире. Можно пешком дойти, не ехать в душном метро, не стоять в пробках.
Римма не любила Москву. То есть она считала, что любит, но ее Москва была офисом, квартирой, дюжиной кафе, ресторанчиков и клубов; летом – бульварами, Нескучным, «Эрмитажем» и «Аквариумом». Настоящую Москву, Москву метро, новостроек, грязных подъездов, Римма не любила.
Попадая в эту Москву, Римма старалась не задерживаться и, вернувшись к себе, забывала о ней, вычеркивала из сознания так же решительно, как два года назад ушла из института.
Ее жизнь была четко очерчена, контурна, лишена полутонов – словно японский мультфильм или комикс.
У Риммы была небольшая коллекция манга, полсотни DivX-дисков, дюжина DVD. Впрочем, она избегала тусовок фанатов-отаку: ее раздражали девочки, выряженные зверюшками, с разноцветными волосами, в гольфиках и клетчатых юбочках. Самодеятельные группы с их чудовищным японским были смешны; щенячий восторг, пубертатные страсти, парад уродов.
Главное в аниме – двумерность, отсутствие объема.
Космические корабли из Cowboy Bebop, мутирующие мафиози из “Gungrave”, противоборствующие вампиры «Хеллсинга» лишены объема. Даже когда они двигались, они не менялись. Казалось, они замерли, а на заднем плане кто-то невидимый катит на колесиках звездное небо, провинциальные кафе и лондонские здания. Между героями и фоном все время был зазор – и этот зазор давал им свободу, делал их легкими и бестелесными.
Маме такое не объяснишь, никому не объяснишь, даже самой себе. Римма и не пытается объяснять, на вопросы мило улыбается и говорит: Мне нравится аниме, оно совсем не похоже на Голливуд.
Вполне достаточное объяснение для нормального человека.
Конечно, Мореухов полез бы спорить и сходу назвал бы десяток по-настоящему хороших голливудских фильмов – и это не считая классики! Возможно, он даже стал бы приводить примеры влияния Голливуда на аниме: возьмем, скажем, первые шесть серий “Gungrave”, точнее, серии со второй по пятую… – это, впрочем, если он видел “Gungrave”. Так или иначе, Мореухову нашлось бы что сказать, да и вообще – было бы хорошо посидеть вместе, видео посмотреть.
Впрочем, даже самому Мореухову трудно представить их рядом. Это только в кино маленькие девочки водят компанию с мужчинами за тридцать, у которых нет переднего зуба, зато есть проблемы с алкоголем и насилием. Такая пара отлично смотрелась бы в полупорнографических аниме про девочек-убийц типа «Кейт» или «Красоток-головорезов». Римма любит такое кино. Глядя на нескладных подростков в мини-юбках, гольфах, с непропорционально большими грудями, пистолетами, самурайскими мечами, базуками, огнеметами, бластерами, она по-настоящему чувствует себя девочкой.
Римма с детства хотела быть мальчиком – мальчики лучше дрались, были быстрее, злее, спортивнее. Когда узнала, что у нее будут месячные, а у них – нет, сказала маме, что мир устроен несправедливо.
Мама стала зачем-то рассказывать, как у нее самой проходят месячные, мол, это не так страшно, но Римма удивилась – к чему все это? Она ведь не сказала: Мир устроен несправедливо, потому что у женщин бывает менструация, – ей же объяснили, зачем это нужно, она не дура, понимает.
Она всего-навсего имела в виду: мир устроен несправедливо, потому что менструация будет у нее, у Риммы.
Тем более она вообще не собиралась рожать детей – и потому легко отказалась бы от тонко устроенного и хлопотного женского репродуктивного аппарата.
Хорошо, я не чувствую себя девочкой, думала она, ну мальчик из меня тоже вряд ли получился бы. Но это как-то несправедливо – не быть ни девочкой, ни мальчиком, и при этом пять дней в месяц париться, чтобы в сумочке были нужные прокладки и не протекло на одежду.
Римма не чувствовала себя девочкой, но, разумеется, вела себя как девочка – особенно на работе. Одевалась как девочка, улыбалась как девочка, читала женские журналы, красилась и душилась, а однажды, чтобы почувствовать себя настоящей девочкой, даже купила автозагар, точнее, «автобронзат», как значилось на ценнике. Но понимала – не то. Загорелая или нет, одетая так или этак, она все равно не совпадала с девочками из рекламы, с покупательницами в молодежных магазинах, с героинями женских сериалов.
А вот с японскими анимешными девочками – глаза на мокром месте, палец на спусковом крючке – совпадала стопроцентно.
Каждый день ходила в офис, улыбалась Сазонову, мечтала, что сделает карьеру, будет у нее не девятьсот, а полторы, дальше – две, а нет – уйдет с повышением в другую компанию или в соседний департамент. К тридцати станет хорошим менеджером, возьмет ипотеку, купит квартиру, к сорока получит свой отдел в цветных металлах или в нефтянке – и будет у нее все хорошо, пока нефть не кончится или мировые цены не упадут.
Эта схема была убедительной, выверенной по рекомендациям журнала «Компания» и сайта e-xecutive. Римма не сомневалась: так все и будет.
Но каждый раз, когда она пыталась представить себя вот этой сорокалетней успешной женщиной, начальницей отдела, с квартирой-машиной-дачей, – ничего не выходило. Получался тот же Сазонов, только поменьше ростом и постройней, не в костюме, а в дорогих туфлях, фирменных джинсах и пиджаке из бутика.
Выходило, что это она и есть в свои будущие сорок лет.
32. Девяносто секунд
Знаешь, Димон, когда я пьяный, у меня отлично стоит. Жалко только, что при этом я быстро кончаю. Хотя в этом есть и своя прелесть – отстрелялся и на боковую. Я всегда считал, что девушка и сама себя развлечь может. Чай, руки не отсохли, верно ведь?
Был бы чемпионат по эротической скорострельности – у меня были бы хорошие шансы. Хотя, знаешь, мне пришла в голову мысль: мой брат мог бы побить мой рекорд.
Представь себе, вот он сидит в своей «тойоте», пытается успокоиться, руки до сих пор дрожат. Даже музыку не включает. Дух переводит. Пятнадцать минут назад он установил свой личный рекорд: кончил за девяносто секунд. Как школьник.
Думает: Эх, вот Косте бы рассказать, он бы оценил. Но Костя улетел куда-нибудь на Мадагаскар, а мне Никита, конечно, не догадается позвонить. Ну я же алкаш, пьянь, дурную траву с поля вон, куда ему со мной!
Вот Никита и сидит один, сидит и вспоминает, как все случилось.
Месяц назад в туалете гламурного японского ресторана ему в голову пришел удачный образ. Сказал Косте «это какая-то женщина из омута» – и так оно и осталось, разделилось. Отдельно – Даша, двадцать два года, сережка в брови, скобка в языке, Пауло Коэльо на книжной полке. Отдельно – женщина из омута, глубинная Дашина сущность, являющая себя только на пороге глубокого оргазма. Волны, колыхания, колебания, утробный вой и обильная влага – вот спутники женщины из омута, древней Дашиной ипостаси, до которой Никита смог дотянуться с помощью своей яшмовой флейты. Он спрашивал себя: не спит ли эта женщина из омута в сокровенной глубине каждой девушки, каждой праведницы и потаскушки, дурнушки и красавицы? Будь Никита моложе, он мог бы потратить всю жизнь на поиски ответа, а так ему оставалось только благодарить судьбу за удивительный дар, который принесла ему Даша.
Конечно, Никита понимает, «женщина из омута» – только метафора, образ внезапно распахивающейся Дашиной сексуальности. И вот сегодня он впервые обнаружил следы этой метафоры в Дашиной повседневной жизни, в будничных телесных практиках.
(Вот тут я, кажется, разошелся, говорит Мореухов. С чего бы Никите знать такие умные слова? Я и сам их почти забыл, вспомнил только потому, что перетащил архив «Художественного журнала» в туалет. Бумага, правда, неудобная – зато понтово. Ну, в общем, неважно, какими словами Никита рассказывает эту историю. Важен сюжет: в результате исследовательской работы над темой «Где же у моей любимой тело и есть ли у нее что-нибудь еще?» мой сводный брат оказался там, где оказался.)
Неделю назад мама устроила Дашу работать в контору какой-то своей однокурсницы. Секретаршей или офис-менеджером – короче, на работу с минимальной зарплатой и единственным требованием: быть на месте с десяти до семи. Минус шестьдесят минут на обед, но ни минутой больше.
Иными словами, прощай, утренние визиты в выхинскую квартиру! А бедный Никита так привык к ним за последние три недели!
Встречаться вечером оказалось намного сложнее: то сдвигалась деловая встреча, то начинала названивать Маша, а то и у Даши находились какие-то важные дела – короче, наши любовники не виделись уже неделю, и сегодня Никита решил специально заехать за Дашей днем. Видать, надеялся, что где-то рядом с ее офисом обнаружится гостиница, где они смогут провести час без всякого обеда.
Разумеется, ничего у него не вышло: гостиницы поблизости Даша не знала, знала только отличный ресторан, в который давно собиралась сходить. И, разумеется, она хотела есть, потому что убежала с утра не позавтракав.
Пришлось Никите вести ее обедать, что же еще ему оставалось?
Ресторан в самом деле был отличный – по крайней мере, если судить по ценам. Никита даже не ожидал, что в стороне от «золотой мили» и Бульварного кольца можно обнаружить такое дорогое меню. Народу, к счастью, было немного: можно сказать, в зале они сидели вдвоем, если не считать официантов и пары лысоватых мужчин в мятых дорогих костюмах, пивших в два часа дня водку у стойки бара.
Достойные люди, к слову сказать. Мне такие нравятся.
Мужиков Никита, разумеется, вообще не заметил, поскольку выяснилось, что Даша ходит на работу в черном обтягивающем платье.
– У нас дресс-код, – буркнула она. – Грудь прикрыта, колени закрыты, руки выше локтя тоже. Пришлось это старье надеть, я его в школе носила. Было готично. Как видишь, я тогда была килограмм на семь худее.
И в самом деле: платье плотно облегало Дашино тело. Как художник – то есть бывший художник – должен тебе сказать, что черное обтягивающее платье на девушке, склонной к излишней полноте, производит удивительный визуальный эффект. Черный цвет, как известно, стройнит – а обтягивающее платье подчеркивает все детали фигуры.
Представим для большей выразительности, что Даша не носила нижнего белья. По крайней мере, под обтягивающее готичное платье, надетое ради дресс-кода.
Ну да, соски торчат, это конечно. Но это еще ерунда. Главное – все складочки подчеркнуты и усилены; бока, бедра, живот – в таком наряде Дашина плоть становится даже рельефней, чем если бы Никитина возлюбленная была вовсе голой.
Ну и грудь, конечно. Ткань натянута, словно кожура на созревшем фрукте. Не могу придумать, на каком – слива, персик? Они недостаточно черные. По цвету годится баклажан, но баклажан все-таки овощ. И совсем не эротичный.
Иными словами, все в целом представляло собой зрелище непристойное, как публичная мастурбация.
(При этих словах я, конечно, представляю себе Бренера, а Никита – какую-нибудь девку. Соответственно, здесь в виду имеется девка, а не Бренер, потому что я пытаюсь описать, как видел Дашу Никита.)
Итак, они сидят друг напротив друга. И каждое Дашино движение отдается по всему ее телу слабым колыханием плоти, и тесное черное платье только усиливает его. И где-то между булочкой с маслом и закуской Никита узнает это колебание – после чего полностью теряет интерес к еде, питью и разговору.
Впервые он видит, как женщина из омута подмигивает ему среди бела дня. Поднести ложку ко рту, поправить салфетку, сесть поудобней, нагнуться, оглянуться, поднять голову – любой жест кажется знакомым, напоминает предоргазмические колыхания плоти, неподвластные Даше, неподконтрольные ей.
Теперь Никите ясно: Дашино тело ей не принадлежит, оно – владения женщины из омута.
Я думаю, подобные чувства испытал Моисей, когда горящий куст заговорил с ним голосом Бога. Да, сегодня в ресторане Никита испытал смесь восторга и ужаса, настолько непереносимую, что предпочел свести ее к банальному вожделению.
Сейчас, сидя в машине, он повторяет про себя: Я так хотел ее трахнуть, что чуть не сошел с ума.
Это, конечно, не совсем точно. Мы-то с тобой, Димон, образованные ребята, мы понимаем, что вся эта история не про «трахнуть», а про Реальное, Воображаемое и Символическое. Подробности, которые вы постеснялись спросить у Лакана, спросите у Жижека.
Сам-то Никита никогда не читал таких умных книг. Некогда было, находились дела поважней.
Но в выдержке ему не откажешь. Он терпеливо ждет, пока Даша доест, и только потом перегибается через стол и говорит:
– Даша, я больше не могу. Пойдем отсюда быстро, или я трахну тебя прямо здесь.
Даша улыбается, поводит плечами (этот жест Никите тоже о многом напоминает) и шепчет:
– Ты бы раньше сказал, а то сидишь сам не свой. Не волнуйся так – найдем сейчас какое-нибудь подходящее место.
Подходящее место они ищут минут, скажем, семь – поверь, Димон, для Никиты это очень длинные семь минут. Возможно, их даже надо приплюсовать к девяноста секундам, потраченным моим братом на половой акт как таковой.
Честно говоря, я не хочу придумывать, где Никита трахает свою любовницу. В машине или в туалете, может, в подъезде. Я бы, конечно, хотел – на свалке, но это все-таки вряд ли.
Ну вот, дрожащей рукой Никита застегивает брюки, Даша оправляет платье (не то, чтобы мокрое насквозь, но все-таки изрядно влажное), смотрит на часы и говорит:
– Пока, милый, я побежала, а то у меня перерыв заканчивается.
И тут Никита не выдерживает.
– Слушай, – говорит он, – ну ее на хрен, эту работу. Давай я тебе квартиру сниму и денег каких-нибудь буду давать… ну, пока ты себе что-нибудь подходящее не найдешь…
Никита говорит все это, а руки его по-прежнему теребят только что снятый презерватив, и Никита глядит на него, словно разговаривает со своей высыхающей спермой, а не с Дашей, которая смотрит на него… как? С благодарностью? Злорадством? Торжеством? Удивлением?
Никита не знает, он не может отвести глаз от собственных пальцев, мнущих и растягивающих розоватый резиновый цилиндрик.
И вот он сидит в машине и повторяет: это не любовь, не вожделение, не похоть – это морок.
И остается у Никиты единственная надежда: морок иногда рассеивается.
Здесь самое важное, резюмирует Мореухов, – слова «морок» и «женщина из омута». Это, собственно, мои слова, ведь в нашей семье я отвечаю за подводную нечисть и туманные колдовские видения. Потому мне так нравится придумывать эту историю – про Никиту, Дашу, «женщину из омута». Наверное, я вижу в этом сюжете потенциал для фильма нуар с его роковыми женщинами и доверчивыми прекраснодушными лохами.
Непонятно, правда, насколько Никита подходит на эту роль, – ну ничего, поживем-увидим. В любом случае всегда можно сварганить из этой истории порнографический фильм. Или комикс.
Димон, скажи мне как фанат комиксов бывшему художнику, существуют интеллектуальные порнушные комиксы? Давай сделаем, а? Издадим анонимно, заработаем кучу денег!
33. Не СПИД и не рак
Нелегко признаться себе, что твой ближайший друг – алкоголик. Звезда курса, человек, который в шутку придумал себе псевдоним Самый Талантливый Художник Нашего Поколения (тм) и чуть было не организовал в каком-то сквоте одноименную выставку. Самый юный участник всех заметных художественных проектов середины девяностых. Герой-любовник, друг-собутыльник, знатный тусовщик, свой парень, светский лев, персонаж ХЖ и МК, да просто – Сашка Борисов, ну, потом еще придумал себе фамилию Мореухов, хрен разберет зачем, там какая-то телега была, типа в честь знаменитого подводника, героя войны. Кто же не знает Сашку, помнишь, мы нажрались с вами, еще Виталик был, нажрались – прошли маршем по улице, распевая «Все идет по плану». Кто же не помнит Сашку, а что с ним сталось, чего-то давно не слышно, неужто спился? Не сторчался, нет? Разве не на коксе? Просто спился? И чего, с концами, да? А ты давно его видел? А если зашиться? А к наркологу обращаться пробовали? А мне говорили, есть одна бабка, один дедка, репка, кошка, мышка, внучка, жучка. Тянут-потянут, вытянуть не могут, руки опускаются, ну его, пускай сам, нам-то что, у нас своя жизнь, у него своя, в конце концов – это же не болезнь, а если болезнь, то не СПИД и не рак, тут он сам виноват, пусть и выкручивается сам. Да я видел его на прошлой неделе, он вроде зашился, был нормальный совсем, только зуба переднего нет, ужас какой, а ведь был красавец, помнишь, все девки по нему сохли, ни одной не пропускал, похудел страшно, осунулся, но вроде трезвый был, нормальный, только пургу какую-то нес, я сказал: Мне бежать надо, – сил не было слушать, бред какой-то.
Это всегда так, Димон-то знает, после выхода из запоя, первое время. Голова не соображает, нервы ни к черту, так что тут главное никуда его не пускать, сидеть с ним, разговаривать, разговаривать, ну то есть слушать, потому что слова не дает вставить, гонит, гонит что-то, рассказывает, как оно было там.
– Представляешь, Димон, она была как Мэгги Чун из «Любовного настроения», такая красавица, я даже подумал, мне примерещилось, мы с ней посидели на скамейке, выпили немного, она дальше пошла, а я добрался до дома, а то думал – вообще все, кранты, сдохну в сугробе, в десяти шагах от магазина, представляешь, а? Да, я вот тоже думаю – откуда китаянке здесь взяться, особенно Мэгги Чун. Она если бы в Москву приехала, об этом во всех газетах было бы, все-таки звезда. Ну и по-русски она не понимает, а мы о чем-то говорили, не помню о чем, я вообще ничего не помню, ну, кроме обычного, ты знаешь, рыбы, коряги, темная вода, руки эти ко мне тянутся, не хочу вспоминать.
Если твой ближайший друг алкоголик, ты никогда не выключаешь телефон на ночь – потому что может позвонить. Из ментовки. Из Выхино, из Медведково, из Кузьминок, с другого конца города, сам не зная откуда, заплетающимся языком, избитый, умирающий, твердя что-то про воду, рыб, удушье, – и едешь к нему, тащишь в тропаревскую квартиру, где дверь запирается, только если хозяин трезв, подтираешь блевотину, меняешь одежду, суешь под душ, звонишь Тигру Мраковичу, капельница, физраствор и воды побольше.
– Конечно, я пьянь, алкаш, что ты мудохаешься со мной, зачем я тебе нужен, а? Может, ты голубой, а, сознайся? Ладно, ладно, шучу. Я знаю, мы друзья, все нормально, я закодируюсь на этот раз, зашьюсь, брошу пить, насовсем. Понимаешь, мне все время кажется, я могу как нормальные люди: по пивку, джин-тоник, «Отвертка» там, Очаковский завод. Помнишь, как мы пили когда-то с Соней Шпильман, матерью моих нерожденных детей? И ничего, все нормально было. Я когда начинаю, думаю: главное – водки не пить, и все будет нормально. А потом, потом я уже не помню, как оно получается. Помню, я ментов на деньги развел, а потом меня какой-то гопник отметелил, а потом я купил водки, а потом помню только вот эту скамеечку и Мэгги Чун. Ты знаешь, она была такая красивая, я подумал, это смерть моя пришла. Я ведь имею право на красивую смерть, заслужил, верно? О чем все-таки мы с ней говорили, не знаешь?
Может, я в самом деле голубой, а? Ну да, конечно, жена, дочка, а мужчины мне никогда не нравились. Хотя с женой все равно в разводе, а что до мужчин – ну так, может, это я сам себя обманываю? Уж сколько раз давал себе слово – не буду больше с Мореуховым связываться, пусть выплывает, как хочет, из своей темной воды. А вот, гляди, не получается, опять я сижу здесь, в этой засранной, заблеванной квартире, держу его за руку, слушаю похмельный бред про Мэгги Чун, спасшую его из сугроба. Твою мать, что я тут делаю?
– Я думаю, это уже в последний раз. Все потому, что дядя Саша умер. Я же тебе говорил, я всю жизнь был уверен, что он – мой настоящий отец.
– Я так и не понял – почему? – спрашивает Димон.
– Да там какая-то темная история, я так и не выяснил до конца. У него был брат Василий, у которого вроде был роман с моей мамой. И вроде от этого романа я и появился на свет. При этом выясняется, что дядя Саша маму знает едва ли не всю жизнь. Меня брал к себе на выходные, в кино со мной ходил на Гойко Митича, а потом на Серджио Леоне, уже в перестройку. Был когда-то женат, но давно развелся и дочку свою, эту самую Аню-Эльвиру, считай, и не видел никогда. Толком даже не говорил мне о ней. Я вот думаю, все наоборот: я должен был быть Александр Александрович, а Аня – Эльвира Васильевна. А еще есть Никита, как бы законный сын моего как бы законного отца Василия. Еще один повод считать моим отцом дядю Сашу – потому что, если бы Никита был моим братом, пусть даже сводным, здесь бы сидел он, а не ты.
Я знаю, почему здесь сижу я, думает Димон. Потому что именно для меня Сашка в самом деле был самый талантливый художник нашего поколения. Без больших букв и трейдмарков, без шуток, без стеба. А теперь Сашка – опустившийся алкаш. Словно мы поделили: ему – запои и обстинентка, мне – карьера и деньги. И это как-то несправедливо, будто все, что я получил, – за его, Мореухова, счет. Будто я виноват перед ним.
А впрочем, нет. Просто теперь мы на пару – символ нашего поколения. Два художника, один спился, другой стал глянцевым дизайнером. Те, кто придут за нами, даже не станут нас презирать. Они нас просто забудут.
Поэтому я прихожу сюда, поэтому все еще надеюсь увидеть, что Мореухов воспрянет, как Феникс из пепла, поднимется, как подводный Китеж, юный и прекрасный, восстанет из блевотины и мочи, – и если это случится, значит, с нашим поколением все будет хорошо, и можно забыть все эти годы, начать сначала, сделать что-нибудь настоящее, сказать себе: я молод, и вся жизнь впереди.
– Что касается комиксов, – рассказывает Димон, – у меня есть свой большой проект. Целая история семьи. Все построено на старых советских легендах, песнях там и так далее. Ну, например, я придумал, там будет такая линия про семью подрывников. Прадед взрывает храм Христа Спасителя, дед в 1956 году в лагере взрывает памятник Сталину, типа как у Галича в песне, отец… ну, отец работает в ящике, в какой-нибудь лаборатории гидридов и окислителей, а сын пошел сначала по бандитской линии, а потом стал шофером. И там, ах да, там есть еще такой момент, когда ребята идут купаться в бассейн «Москва», ну, сбегают с уроков. И один из них видит под водой купола храма. Как град Китеж, да? А потом, в самом финале, этот шофер везет патриарха или еще кого на службу, высаживает, а сам едет ставить машину в подземный гараж. И только спускается, вдруг видит, как его захлестывают волны бассейна «Москва».
Димон и Мореухов пьют чай перед телевизором. Мореухов уже почти оправился после зимнего алкогольного марафона. Он показывает Димону очередной гонконгский фильм, время от времени хватая его за руку и говорит: Во, сейчас будет гениальный эпизод!
Димон смотрит в полглаза.
– Ну, сделай свой комикс, – говорит ему Мореухов, – у тебя получится. У тебя реально все получается. Денег заработаешь, мне в долг дашь, я их пропью.
– Послушай, – говорит Димон, – да ты как только бросишь пить – у тебя самого денег будет сколько захочешь. Ты же реально талантливый художник, куда талантливей меня. Я тебе сколько раз приносил заказы: ты же нормально справлялся, если не уходил в запой.
– На хер все это, – говорит Мореухов. – Ты же знаешь: я решил перестать быть художником. Это смешно – быть художником. Все равно что всерьез говорить о революции. Да и вообще – как можно быть художником сегодня? Всем заправляют кураторы. Гранты дают люди, которые в этом ничего не понимают. Критериев качества не осталось. Настоящее искусство никому не нужно. Что я, к Гельману пойду выставляться, что ли? Да я сблюю на пороге его галереи, даже если трезвый буду.
– Ладно тебе, – говорит Димон. – Марат нормальный вполне, вменяемый.
– И самое страшное, – продолжает Мореухов, – что никто не поймет, чего это я сблевал. Подумают: концептуальный жест. Скажут: ну, Бреннер срал, Мореухов блюет. И придется делать из этого трейдмарк. Например, выставлять заблеванные уличные рекламные плакаты, мол, такая разновидность граффити. Отношение к обществу потребления, отходы цивилизации и выбросы тела, ля-ля-тополя. А если не выставлять, а просто так блевать на улице, то еще лучше. Например, тогда в роли кураторов и критиков будут выступать менты.
– Еще на иконы можно блевать, – говорит Димон, – как Тер-Оганян.
– Ты все-таки мудак, – говорит Мореухов. – Во-первых, я православный. Во-вторых, зачем мне блевать на иконы, если даже когда я блюю на улице, это все равно моя речь, обращенная к Богу? Подношение. Так сказать, жертва. Особенно если до желчи проблеваться. Вот он я, Господи, весь пред тобой как на ладони!
– Еще у АЕСов были фотографии про блев, – вспоминает Димон.
– Да, у АЕСов, точно. На той выставке, где Фридкес всех нас сфотографировал. Я, помню, шел вдоль этой его хрени, длинной такой фотографии, склеенной из кусочков, там арткритики, художники, кураторы – ну, весь бомонд на фоне стены в его мастерской – так вот, шел и думал: блин, какие мы все одинаковые. Вот тогда я и понял: позорно быть художником. То есть даже картинки можно рисовать: тёлочкам там дарить или друзьям на день рождения. Только не надо самому себе врать: никакое это не искусство, а херня. Потому что искусство кончилось. И вообще – позорно быть художником, почетно – рок-звездой.
– Позорно быть алкоголиком, – отвечает Димон.
– Алкоголиком быть трудно, – говорит Мореухов, – физически трудно. Знаешь, как херово во время запоя? Внутри все болит, тошнит. При этом понимаешь: надо остановиться, продолжать – себе хуже. Но тело-то помнит: когда-то выпивал – и становилось легче. Ну, и пьешь снова, хотя знаешь, что будет совсем пиздец.
– Тебе надо лечиться, – говорит Димон.
– Да-да, – говорит Мореухов, – щаз!
Почему мне так херово? – думает он. Почему не случилось ни славы, ни денег, ни семьи? Я же так этого хотел. Не может быть, чтобы это я был виноват. Это мой отец, мой фальшивый отец, которого я никогда не знал, и мой настоящий отец, Умой Турман глядящий сквозь толщу промерзшей земли, это моя мать, так и не вышедшая замуж, – это они научили меня бояться удачи, это они научили меня никогда не быть счастливым, это они сделали мне прививку от счастья.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?