Текст книги "Анютины глазки. Первая любовь и последняя. Любимый Иркутск"

Проклятая война

Велика Россия. Раскинулась она от Балтийского и Чёрного морей, от Северного Ледовитого аж до Тихого океана. Просторы необъятные. Никогда и ни на кого Россия с захватническими целями не нападала. Только во все времена находились силы окаянные, желающие ей погибели. Вот и в 1941 году вероломно на Советский Союз напала гитлеровская Германия. Это не злая блоха, которая набросилась на собаку, вцепившись ей в загривок. Это хорошо вооружённая армия шакалов лютых вцепилась в горло русского медведя, стремясь заодно поразить его сердце да народы России многонациональные со свету извести. Громыхали бои в европейской части страны, да отголоски войны разносились по всей земле российской. Чувствовались они и в далёкой от военных действий Сибири.

Завывала метель сквозь лютую стужу. Плакала вся деревня Качуг, что расположена у истока сибирской реки Лены. Выли собаки во дворах. Их вой подхватывали волки на таёжных тропинках, устремив свой взгляд на неполную, откушенную с одного края луну. Эта какофония звуков ужасающим гулом, как пикирующий бомбардировщик, опускалась вниз на заснеженную деревню. Свет от фонарных столбов вертикально поднимался ввысь. А вверху у него появлялась горизонтальная перекладина от светового преломления в нависшем полотне тумана. Казалось, что несколько православных крестов из световых потоков электрических ламп выстроились как солдаты вдоль улиц деревни. А почтальон тем временем принёс обычную для этого периода Великой Отечественной войны новость о потере жизни человека. Погиб Ванька Зыков.

Ванька, Ванечка, Иван Георгиевич – любимый всеми мальчишка, который в свои неполные тринадцать лет сбежал на войну. Сбежал потому, что не мог он отсиживаться в глухой деревне под Иркутском. Дед Федот и отец Георгий уже год как были призваны в ряды Красной Армии. От них иногда приходили весточки с фронтов. Писали они, что будут бить фашистов до последнего вздоха, до последней капли крови, не щадя своих сил и самой жизни. Вот и оборвались их жизни в борьбе с лютым врагом. Мамка Александра померла, подкосила её болезнь простудная. Ванька остался один, не было у него больше никого из родных и близких. Подолгу уходил он в тайгу. А когда возвращался в деревню, то раздавал всем нуждающимся добытое мясо кабана, сохатого, изюбря. Однажды он добыл медведя, жир и сало которого помогли справиться с тяжёлым воспалением лёгких многим односельчанам. Помогло бы оно и маме Ивана, но тогда он не мог оставить её одну и уйти в лес. Да и завалить медведя не каждому охотнику дано. Некоторые сами становились добычей хозяина тайги. Вот и на этот раз Иван снова собрался и ушёл. Никому ничего не сказал. Деревенские жители думали, что опять в тайгу пацан подался. Но Иван ушёл, и не было от него вестей. Местные уж начали думать, что сгинул малец. Пропал в непроходимой северной тайге. Только извещение от почтальона рассказало селянам о подвиге их земляка Ивана Зыкова, погибшего смертью героя при выполнении важного задания командования.

А было это так. Немецкое командование определило стратегический участок для прорыва обороны советских войск для последующего наступления и взятия в кольцо вооружённых формирований противника. С целью нанесения сокрушительного урона и обеспечения продвижения войск вермахта вглубь российской территории. Для реализации поставленной задачи на место предстоящих боевых действий выехали представители верховного командования. Все командиры фронтовых подразделений и резервной армии были собраны на совет в секретном укрепрайоне.

Под пронзительным ветром переминался с ноги на ногу немецкий часовой. Он почти замерзал. Этот совсем неприспособленный к самостоятельной жизни молодой человек по имени Клаус ушёл на восточный фронт добровольцем, поддавшись на массированную нацистскую пропаганду. Воевать и убивать он не умел, хоть и прошёл начальную военную подготовку. Его и поставили охранять вход в штаб, поскольку вокруг была расставлена бригада профессиональных головорезов-охранников из элитного гитлеровского спецназа. Клаус ранее был по жизни начинающим учёным. Все свои молодые годы посвятил лепидоптерологии. Это раздел энтомологии, изучающий представителей отряда чешуекрылых насекомых (бабочек).

В старославянских понятиях слово «бабочка» происходило от слова «бабъка», или «старуха», «бабка». В верованиях древних славян считалось, что бабочки – это души умерших. Поэтому люди с почтением относились к ним. Клаус это знал. Знал он и то, что делают бабочки зимой. А зимовку бабочки проводят по-разному. Некоторые из них, покинув куколку, живут только на протяжении лета, а с наступлением холодов погибают. Некоторые переживают неблагоприятный холодный период в стадии яйца. Но большая часть делает это, будучи куколкой. Есть виды (репейница, лимонница, крапивница), которые встречают холода взрослыми насекомыми, прячась в глубоких трещинах коры деревьев, дуплах.

От переохлаждения на морозе Клаусу в нахлынувших галлюцинациях начинало казаться, что зимние бабочки, покинув свои укрытия, вместе со снежинками кружились в волшебном и замысловатом танце, заполняя собой весь окружающий мир, наполняя его гармонией вечного покоя. Немецкий мальчишка-солдат переставал ощущать окружающий мир. Толстые стёкла его очков заиндевели, покрывшись причудливыми узорами инея, которые сказочный художник-мороз оставлял на любом стекле, попавшем к нему в плен.

От удара ножом в сердце Клаус всхлипнул и начал медленно сползать в сугроб. Он на мгновение увидел перед собой лицо Ивана Зыкова – русского разведчика, вынырнувшего как из-под земли и лишившего его жизни, освободив от обязанности выполнять распоряжение кровавого фюрера. Двое мальчишек – русский и немецкий – ещё несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Потом Клаус начал угасать. Перед его взором медленно порхали крохотные бабочки – это его умершие в младенчестве маленький братишка и сестрёнки из Мюнхена, где осталась его семья. Потом вдруг появилась яркая и огромная мадагаскарская бабочка урания. Помахав крыльями, она стала превращаться в любимую бабушку Клауса Марту.

– Бабушка, милая бабушка Марта, не уходи. Побудь со мной. Мне больно. Мне очень больно, – стонал Клаус.

Но бабушка Марта, грустно улыбаясь, растаяла в надвигающейся темноте. Потом хоровод бабочек – душ умерших родственников древнего рода Клауса (вельмож, герцогов, дворян, придворных, учёных и военных) – закружил свой вихрь и, подхватив молодую душу Клауса, понёс её на небеса.

Иван, перешагнув тело поверженного им вражеского солдата, звериным прыжком подлетел к немецкому блиндажу. Открыв дверь, он зашвырнул туда две гранаты. Одну за другой. Фрицы не ожидали такого удара. Блиндаж был настолько крепким, что его не мог взять ни пушечный выстрел, ни фугасный снаряд или бомба. Но это со стороны противника, а вот со своего тыла… Недосмотрели фашисты и поплатились. Внутри сдетонировали заряды. Весь штаб вместе с немецким командованием был уничтожен сибирским мальчишкой – сыном полка, потомственным таёжным охотником.

И уже совсем другой рой ядовитых бабочек – златогузок, медведиц и других чёрных и мерзких тварей – понёсся в горнила ада вместе с душами фашистов, чьи кровожадные тела присутствовали на фронтовом военном совете. Взрывной волной нашего разведчика отбросило лицом в глубокий сугроб. От контузии в висках стучали стальные молотки, звенели колокола. Потом сирена пикирующего бомбардировщика заполнила всё его сознание. Иван уже не чувствовал, как его тело прошила фашистская автоматная очередь. А прозевавшая русского разведчика элитная эшелонированная охрана разряжала свои автоматные рожки в спину лежащего в сугробе молодого солдата. Когда звериная злость немного спала, немцы развернули изрешеченное тело бойца и обомлели. На снегу лежал растерзанный пулями тринадцатилетний мальчишка. Его белый маскировочный халат от крови стал алым. Его губы улыбались, а широко раскрытые голубые глаза смотрели в небесную высь.

Ивану виделось, как его дед Федот из своего укрытия задаёт работу снайперской винтовке, косит фашистов. Как деда накрывает вражеская мина, как замолкает старый сибирский снайпер… Как отец Георгий, раненый и оглохший от контузии, озверевший от праведной ярости к врагу, из противотанковой пушки прямой наводкой крушит немецкие танки один за другим. Как вступает в неравный рукопашный бой, как погибает…

Вдруг с неба к Ивану спускается самая красивая в мире бабочка – парусник королевы Александры. Она начинает мягко улыбаться, касаясь крыльями лица молодого воина.

– Иванушка, мой любимый, – слышится голос мамы. – Я так скучала по тебе, мой дорогой сыночек. Теперь мы с тобой будем всегда вместе. И никто и ничто уже никогда не сможет нас разлучить.

– Мама, мамочка, моя родная. Прости меня за то, что я не смог уберечь тебя. Тебе бы жира да сала медвежьего, тогда и воспаление лёгких и все осложнения могли бы отступить. И ты бы осталась жить. Но я не смог, не сумел, не успел. Прости меня, моя милая мамочка. Я так ругаю себя за это, не успе-е-ел, – прошептал Иван и заплакал.

– Не плачь, мой сыночек, ведь ты уже большой. Вон какой ты сильный и красивый, – успокаивала сына мать.

– Мамочка, прости меня за то, что я не смогу родить дочку и назвать твоим именем – Александра. У меня не будет никогда сыночка, которого я бы мог назвать именем Федот или Георгий, как деда или отца. Прости меня, мамочка. Я так любил жизнь, так любил тайгу…

С неба стали спускаться бабочки, самые красивые во всём мире. Они плавно кружились. Потом подхватили своими лёгкими и нежными крыльями мальчишескую душу Ивана и бережно понесли её в небесные выси. Туда, где всегда мир и покой. Там, где поют райские птицы, где нет злости, корысти, зависти и войны.

А на земле подоспевшая разведгруппа отомстила за смерть сына полка, уничтожив всю охрану фашистского штаба. И с секретными документами немецкого командования вернулась в распоряжение своей части. Тело Ивана бойцы бережно пронесли через линию фронта, преодолев все препятствия. Когда хоронили Ивана, плакали все без исключения – от новобранцев до седых ветеранов, от санинструкторов, солдат до командира полка. Иван, лишив немцев управления войсками, ценою своей жизни обеспечил без больших потерь наступление нашей армии пусть на небольшом, но всё же очень важном участке фронта.

Прошло много времени. Уже распался Советский Союз. Выросли дети и внуки тех, кто, не жалея сил и собственной жизни, защищал нашу Родину. И благодарная память о временах войны в сознании россиян и других народов, пострадавших от немецкого фашизма, не стёрлась. Она живёт. Её нельзя уничтожить. И не родившиеся дети от безвременно ушедших храбрых бойцов и простых мирных людей, сгинувших в годы этого лихолетья, наверное, белыми ангелочками парят в бездонной синеве безграничного космоса. Их земные воплощения в виде очаровательных по своей красоте бабочек беспечно обмахивают тонкими хрустальными крылышками медоносные соцветия божественных цветов. Жизнь продолжается.

А зимой, как и раньше, сквозь лютую стужу завывает метель. Плачет, вспоминая Ивана Зыкова, вся деревня Качуг, что расположена у истока сибирской реки Лены. Воют собаки во дворах. Их вой подхватывают волки на таёжных тропинках, устремив свой взгляд на неполную, откушенную с края луну. Свет от фонарных столбов вертикально поднимается ввысь, а вверху появляются горизонтальные перекладины от его преломления в нависшем полотне тумана. Кажется, что несколько православных крестов из световых потоков электрических лам выстроились как солдаты вдоль улиц деревни. Наш Иван и его не родившиеся дети, к великому сожалению, уже никогда не ступят на родную землю, не пойдут на охоту по звериным тропам.

Иван погиб, он пожертвовал своей жизнью, чтобы жили другие люди. Так уж устроен русский человек. Так устроена загадочная для иностранцев Русская Душа.

5. Адвокат Ефремов Размышления в Прощёное воскресенье

Евангелие от Матфея, Глава 6 (п.п. 14, 16, 19):

«Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.

Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твоё, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут, ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Владимир Николаевич Ефремов, руководитель успешной и уважаемой адвокатской компании «Байкальская коллегия адвокатов», что расположена на улице Тимирязева 27, после тяжёлого судебного процесса решил немного расслабиться.

Он, как опытный юрист, уже и не сильно надеялся помочь своему подзащитному. События развивались круто. Давление, угрозы, маски-шоу с применением вооружённого до зубов спецназа УФСБ, фальсификации документов, искажение фактов, применялись все или почти все ментовские способы, чтобы сломить свидетелей и самого невиновного подсудимого. Ему вменялся целый букет уголовных статей за преступления, которые он не совершал, да и не мог совершить, даже если бы этого очень захотел. А причиной такого наезда стал обыкновенный передел собственности и сфер влияния в Иркутске. Вернее, действия, вызванные необходимостью скомпрометировать одного из влиятельных бизнесменов за счёт оговоров, клеветы, наветов, чтобы положить добытые таким путём от третьих лиц «доказательства» в материалы уголовного дела для подтверждения его вины в совершении ряда других преступлений.

Одним из объектов такого пристального внимания стал доверитель защитника Ефремова – Евгений Митяков. Однако он на первом же помпезном устрашающем действии, типа собеседования, применённом к нему скоординированной группой представителей разных силовых ведомств, однозначно заявил:

– Клеветать и лжесвидетельствовать против своего друга детства не собираюсь и не буду. Поищите подонка где-нибудь в другом месте. Давать «правильные», необходимые вам, показания я не стану ни при каких обстоятельствах. Для меня такое мерзкое поведение неприемлемо.

Тем самым он сильно расстроил означенных особ. На угрозы в расправе он ответил тоже однозначно, послав их куда подальше.

Оперативные группы по особо важным делам, созданные из сотрудников МВД, ФСБ, следственного комитета, старались, старались, да так и обосрались. Как-то в рифму и, в общем-то, по существу получилось это высказывание, однако. Особенно старались выслужиться в этом деле молодой следователь по особо важным делам тщедушный Адольф Карлович Забулдыгин и боец невидимого фронта Абрам Феликсович Горемыченко, а ещё заплывший жиром прокурорский чиновник Феликс Лаврентьевич Бздюшинский. Подключались к процессу и разные «дети лейтенанта Шмидта», если так можно назвать других исполнителей мелких «особо важных поручений». Им очень нужно было выслужится, чтобы непременно удовлетворить амбиции начальствующих придурков.

Обычно для реализации подлых и мерзких по своей сути планов подключают соответствующих по своей натуре людей. Нет, неправильно выразился. Не людей, а человекообразные гнилостные субстанции. Вот теперь правильно. Немного саркастично получилось, ну да ладно. Я же не собирался обидеть всю правоохранительную систему, в которой работает великое множество честных, порядочных людей, высоких профессионалов своего дела. Перед которыми надо снять шляпу и низко поклониться до самой земли.

Для Метлякова всё впоследствии обошлось. Страшное осталось позади. Судья из Октябрьского района г. Иркутска Тамара Матылевская, несмотря ни на что, вместо посадки на нары, вынесла в приговоре наказание подсудимому в виде денежного штрафа. Что само по себе можно было расценивать как победу. Хотя по имеющимся в шести томах бестолкового уголовного дела материалам любой другой судья вынес бы безусловно оправдательный приговор. Но Тамара Матылевская метила стать и стала потом судьёй областного уровня. Нарываться на конфликт с системой она не хотела. Не имела желания и брать грех на душу тоже. Выносить жёсткое неправосудное решение в угоду сложившимся отношениям со следствием и прокуратурой не стала. Её подход можно описать так: в судебном процессе, выражаясь образно, недобросовестные следователь и другие хмыри по особо важным делам вывалили на стол судьи кучу говна для оценки его вкусовых качеств по двум статьям. Говно-то одно, а оценить аромат надо по двум разным статьям. Задача не простая, но выполнимая. По одной малозначимой статье судья как бы чайной ложечкой вкушала говно и нахваливала, как будто бы это халва. По другой тяжёлой статье оценка была противоположной – фу, говно и есть говно. Не очень принципиальная, но всё же оценка.

За что ей всё равно спасибо. Хоть не посадила. Ведь уголовное дело было липовым и вчистую заказным. Это потом, спустя несколько лет, адвокат Ефремов вышел на полную реабилитацию своего настырного подзащитного, не желающего давать спуску противоправным действиям некоторых представителей правоохранительной системы. Он-то, как опытный адвокат, прекрасно понимал, что для наказания следователей и оперативников найдут, скорее всего, мелких сошек. Если вообще будут кого-то наказывать за привлечение к уголовной ответственности заведомо невиновного человека. Такая уж практика сложилась у нас в стране на протяжении многих десятилетий: украл пирожок – садись на нары, украл миллионы – ты бизнесмен, украл миллиард – можешь баллотироваться в губернаторы. Посадил на нары невиновного: «Ай-я-яй, ошибочка вышла досадная. Но меры приняты. Подсудимому разъяснено, что его освобождение из-под стражи – это не его заслуга, а недоработка правоохранительных органов. Разработаны мероприятия, проведены беседы, исправляемся».

За этими размышлениями Ефремов совсем не заметил, как подошёл к прекрасному пивному заведению «Ланч Хаус Чили», что на улице Карла Маркса. Владимир Николаевич не злоупотреблял алкоголем. При его напряжённом графике работы такое по определению недопустимо и невозможно в принципе. Но после прошедшего тягучего уголовного процесса в жаркую летнюю погоду хотелось выпить прохладного терпкого пива.

Зал питейного заведения был переполнен, все столики заняты. Владимир Николаевич совсем было расстроился, как в углу, в укромном месте, он увидел, что освободилось местечко.

– Здравствуйте, разрешите я вам составлю компанию, – обратился он к мужику, восседающему за двухместным столиком.

– Чё спрашиваешь? Освободилось место – садись, – не очень приветливо отозвался мужик.

– Не садись, а присаживайтесь, – поправил Владимир мужика.

– Во, блин, умник. Это ты мне будешь жевать, как базарить надо? – осерчал собеседник Владимира Николаевича. – Ладно, давай накатим, бери из моего заказа вот эту кружку. Меня кличут Пашей, а на зоне звали Лютым, я вообще-то из Бодайбо, туда и путь свой держу, хоть, значит, родом сам я из Москвы – столицы нашей, – мужик протянул в приветствии нашему адвокату для рукопожатия свою татуированную руку.

Владимир пожал клешню, они начали корефаниться.

– Меня зовут Владимир Николаевич, я тоже родом из Бодайбо, – отрекомендовался адвокат.

– Вовка, значит. – Глаза Паши изучающе сверлили Владимира.

Взгляд его был хоть и пристальным, но без злости, даже доброжелательным, видимо от принятого лёгкого алкогольного напитка.

– Пусть будет Вовка. Мы, наверное, почти что ровесники, – засмеялся адвокат и поднял предложенную ему кружку.

– Володя, чё-то морда у тебя какая-то неправильная, – добродушно, глядя в глаза собеседнику, заявил Паша Лютый.

– Паша, ты чё, мне предъяву делаешь? Рылом, значит, я не вышел? – шутливо поинтересовался Владимир.

– Не, не в том смысле. Глаза у тебя голубые, профиль мужественный, таких девки любят. А неправильная потому, что взгляд твой не похож на взгляд человека сидевшего, срок мотавшего. Понимаешь, только сидевший человек может претендовать на знание жизни. Только трудности тюрьмы и зоны могут закалить. Если у тебя есть твёрдый и правильный стержень в характере. Только там он, как бесформенный алмаз, может ограниться и стать сверкающим бриллиантом в короне самого справедливого, по нашим понятиями, родного уголовного мира. Это нас судят и сажают по законам, писанным депутатами. А сами-то они меж собой живут по понятиям. По нашим понятиям. Потому что понятия формировались годами и столетиями. Потому что они, понятия, выдержали проверку временем. А не сидевшие люди жизни не знают совсем. Нет у них закалки, твёрдости и чувства братской справедливости.

– Я с тобой полностью согласиться не могу, – ответил Владимир Николаевич. – Ты, Паша, совсем не лютый, ты поэт по своей натуре?

– Не, я в натуре Лютый и поэт одновременно, – улыбнулся Паша Бодайбинский. – Слухай мой стих:

 
Ветер дул на зоне,
Мужики в бушлатах.
Греет нас общак,
Скоро будем в хатах.
В хатах и малинах…
 

Поэтический спич Павла прервал официант, который на огромном разносе принёс заказ Владимира Николаевича. Там было: несколько кружек самого дорогого баварского пива, рыба красная, рыба копчёная, румяные свеженькие свиные рульки, издающие аппетитный аромат свежеприготовленного мяса, бутерброды с красной икрой, придающие этому съестному натюрморту гармонию цвета, как на картине художника. А ещё – пузатенький и заиндевевший графинчик студёной водочки.

Пашка заглотнул слюну:

– Селёдочки сюда солёненькой не хватает. Привык я к ней на зоне. Официант, притащи ещё селёдки. Понял, чё говорю?!

– Паша, давай бухать и закусывать, – улыбаясь необычному новому другу, сказал Владимир Николаевич.

– А ты, ты, блин, богатый пацан, однако, – засмеялся Павел, лаская взглядом изысканные закуски. – Я такого давненько не видал, красивого и вкусного. Понимаешь, Вовка, я только что откинулся, – мечтательно, с тюремным пафосом произнёс Паша. – Пятнашку от звонка до звонка отмотал.

Он достал и положил перед Володей справку об освобождении из места заключения. Потом посмотрел Владимиру в глаза и тоном не допускающим возражения громогласно заявил:

– Сегодня за всё рассчитываюсь я. Лютый первый день на воле, может позволить себе праздник после пятнадцатилетней отсидки!

Он действительно был первый день на воле. Пацаны собрали бабки ему на билет в родной северный город Бодайбо. Эти деньги он и пропивал сегодня в баре. Этими деньгами он и собирался рассчитываться за спонтанно устроенный пир.

Когда Паша пошёл в туалет, сбросить гидравлическое давление в своих трубах, Володя сфотографировал на смартфон справку об освобождении Павла из мест заключения – его единственный на сегодня документ, удостоверяющий личность, и переправил фотку в свой офис Александру Юнеку.

– Александр Виленович, – обратился он по телефону к своему заместителю, – отправь, пожалуйста, референта Кристину в авиакассу за билетом до Бодайбо для человека, документ которого я выслал тебе по интернету на смартфон.

Владимир Николаевич отчётливо понимал, что его земляк Паша не даст ему расплатиться за заказанное пиво и закусон. На его запястье красовалось татуировка с изображением ножа в кандалах (означает убийство на зоне), на его мускулистом плече (был он в обычной, спортивного типа, чёрной майке) череп, пробитый кинжалом, роза, змея, обвивающая кинжал, с короной над головой. Что свидетельствовало о его нешуточном авторитете в уголовном мире. Такие мужики слов на ветер не бросают. Но он понимал также, что Лютый не очень богат, по крайней мере на настоящий момент. Ну и быть обязанным Паша Ефремов не хотел: «С чего ради? Не халявщик я, а успешный адвокат».

Выпивали и разговаривали собеседники аж до трёх часов ночи, до самого закрытия пивного заведения. Лютый, обычно молчаливый и замкнутый человек, разбушлатился. Он читал свои неуклюжие стихи и философствовал о жизни и её смысле. Собеседником он был своеобразным. У него уже сложились свои твёрдые убеждения, которые он бурно отстаивал. Переубедить его, хоть на самую малость, было невозможно. При этом он всегда внимательно выслушивал своего собеседника и не имел привычки перебивать и одёргивать его. Что в разговоре очень важно.

Когда расставались, они по-мужски крепко обнялись, Владимир Николаевич вручил Павлу билет на самолёт в Бодайбо и свою визитную карточку адвоката.

Адвокатов Паша Лютый уважал, они защищают людей от ментовского произвола и помогают снизить срок или просто защищают пацанов в судебных процессах, приезжают в крытку, организуют свиданки с родными сидельцев. Короче, есть за что уважать. Билету на самолёт он не обрадовался, может быть сделал такой вид, типа не рад он. На самом деле он пропил все деньги, а билет ему был нужен очень. Визитную карточку сразу спрятал в бумажник.

– Я очень рад нашему случайному знакомству, Володя. Может, жизнь повернётся так, что ещё пересечёмся. Может, твои юридические услуги мне понадобятся. Может, ещё чего. Земля круглая.

Но не понадобились Паше услуги адвоката Владимира Николаевича Ефремова. Они понадобились его родственникам. Потому что Паша умер мучительной смертью в иркутском СИЗО. Умер от истязаний допрашивающих и мучающих его в пресс-хате чудовищ по заданию сотрудников силовых структур, которые реализовывали схему по переделу финансовых потоков в бодайбинском золотодобывающем районе. Передел этот требовал замены несговорчивых уголовных авторитетов на лояльных и управляемых. Паша оказался под ударом, и никто ему помочь уже не мог. Не смогли и менты сломить железный характер Паши Лютого.

Тело его в цинковом гробу отправили по железной дороге в Москву. Адвокаты добились снятия груза 200 с маршрута в Свердловске. Там была проведена независимая судебно-медицинская экспертиза. Она установила, вопреки официальной версии, что смерть Паши Лютого случилась не от простуды, а она была насильственной. Паша подвергался лютым и чудовищным избиениям. На его теле не было ни одного живого места. Оно представляло собой сплошную гематому – кровавый синяк. Левая почка была удалена ещё при жизни, по причине её отрыва вследствие мощных ударов тупым предметом. Кровоизлияние в брюшную полость было купировано врачами. Он какое-то время продолжал жить в адских муках с непереносимой болью. Адвокаты пытались привлечь ментов-садистов к ответственности, но московские родственники отказались от их помощи. Может быть, их запугали, а может быть потому, что Пашку уже не вернёшь.

«Так что Евгению Митякову ещё несказанно повезло. Его не посадили, да ещё и оправдали, состоялась реабилитация. Хотя он бы всё равно не испугался. Не такой он человек, – подумал Владимир Николаевич Ефремов. – Господи, прости нас всех грешных».