Читать книгу "Рокоссовский"

Глава девятая
Новые назначения

Боевой командир, с волей и энергией. Дисциплинирован, выдержан и скромен…

Из аттестации К. К. Рокоссовского

В начале 1930 года забайкальская страда нашего героя закончилась – его переводили на запад, в Белорусский военный округ. Здесь он получил 7-ю Самарскую им. Английского пролетариата кавалерийскую дивизию.

Дивизия входила в состав 3-го кавкорпуса. Корпусом командовал Семён Константинович Тимошенко. С ним у Рокоссовского с самого начала завязались добрые отношения. В аттестации, которую Тимошенко дал своему подчинённому в 1931 году, говорилось: «В дивизии имеются большие достижения во всех областях боевой подготовки. Хорошо сколочен штаб дивизии, подготовка его хорошо сказалась на помощи низшему звену. На манёврах обеспечены успехи управления войсками на сложной задаче дивизии – оборона на широком фронте. Дивизия имеет первенство по целому ряду состязаний окружного штаба, а также первенство на всесоюзных состязаниях. Командный состав сколочен, и тов. Рокоссовский много работает над воспитанием комначсостава. Грамотный командир, учит и воспитывает правильно. Настойчивый, волевой командир. Знает тактику и применение других родов оружия. Энергичен, чёток и дисциплинирован. Хорошо организовывает и проводит занятия с начсоставом дивизии. Очень внимателен, никогда не вводит в заблуждение старших, справедлив. Должности комдива вполне соответствует».

Эта аттестация характеризует Рокоссовского очень точно и справедливо. Тимошенко верно почувствовал характер и способности молодого командира и, как мог, старался обеспечить ему успешное будущее.

Семья жила здесь же, в Минске. Тылы нашего героя были надёжно защищены, и он самозабвенно отдался главной своей работе – службе.

Весной 1930 года из Москвы, окончив Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава при Военной академии им. М. В. Фрунзе, в дивизию вернулся один из лучших командиров полков округа и бывший однокашник Рокоссовского по ленинградским курсам Георгий Жуков.

Одногодки, кавалеристы, воспитанные полковой школой и войной и страстно полюбившие армию, они служили с таким рвением и с такой жаждой, словно судьба подала им некие знаки великих надежд и они уже тогда увидели перед собой и большую войну, и свои победы, и благосклонность Верховного, и Красную площадь с полками победивших фронтов…

Жуков немного задержался на полку – около семи лет. Впрочем, и Рокоссовский командовал полком всего лишь годом меньше. Как впоследствии заметит один из них: «Полк – это основная боевая часть, где для боя организуется взаимодействие всех сухопутных родов войск, а иногда и не только сухопутных»[8]8
  Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1990.


[Закрыть].

Именно тогда, в Даурии, под Минском и в Маньчжурии они отрабатывали свои будущие сокрушительные атаки в сталинградской степи и под Москвой, на Курской дуге и в Белоруссии, в Восточной Пруссии и на берлинском направлении.

Полковая школа. Она действительно оказалась для них превыше всех академий.

По прибытии из Москвы Жуков получил повышение – 2-ю кавалерийскую бригаду 7-й Самарской дивизии. И спустя некоторое время, когда будущие маршалы достаточно послужили вместе и узнали друг о друге значительно больше того, что знали, учась на курсах в Ленинграде, один из них как командир даст аттестацию другому, своему непосредственному подчинённому: «Сильной воли. Решительный. Обладает богатой инициативой и умело применяет её на деле. Дисциплинирован. Требователен и в своих требованиях настойчив. По характеру немного суховат и недостаточно чуток. Обладает значительной долей упрямства. Болезненно самолюбив. В военном отношении подготовлен хорошо. Имеет большой практический командный опыт. Военное дело любит и постоянно совершенствуется. Заметно наличие способностей к дальнейшему росту. Авторитетен. В течение летнего периода умелым руководством боевой подготовкой бригады добился крупных достижений в области строевого и тактическо-стрелкового дела, а также роста бригады в целом в тактическом и строевом отношении. Мобилизационной работой интересуется и её знает. Уделял должное внимание вопросам сбережения оружия и конского состава, добившись положительных результатов. В политическом отношении подготовлен хорошо. Занимаемой должности вполне соответствует. Может быть использован с пользой для дела по должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может – органически её ненавидит».

В 1942 году под Сталинградом во время очередной короткой встречи на фронте Жуков признается своему давнему приятелю, что недавно перечитывал аттестацию, данную им 12 лет назад.

– Я тебе дал тогда хорошую и правдивую аттестацию и смысл её могу повторить и сейчас, – ответит Рокоссовский. – В ней говорилось, что ты волевой, решительный и энергичный командир. Поставленной цели добиваешься, преодолевая любые препятствия. У тебя высокая требовательность к подчинённым, подчас она переходит границы, но требовательность к себе также высокая. Этой аттестацией ты представлялся на повышение по службе.

Жуков улыбнётся дружески и ответит:

– А я к тебе претензий не имею.

Время и война поменяют и степень их подчинённости, и саму подчинённость. Фортуна вынесет вперёд Жукова.

За каждой фразой этого документа, конечно же, опыт взаимоотношений двух красных командиров, судьбой и историей приготовленных к миссии спасения страны от нашествия германского вермахта и его союзников.

Годы покажут, что эта характеристика Рокоссовского окажется самой верной из всех, данных в разные годы маршалу Победы. Поскольку основные черты комбриг 7-й Самарской дивизии сохранит на всю жизнь.

Уже в феврале 1932 года Рокоссовский снова был направлен на восток.

Япония оккупировала Маньчжурию и к 1932 году создала там марионеточное государство Маньчжоу-го. Японские генералы говорили: «Чтобы завоевать мир, нужно завоевать Монголию и Маньчжурию».

Жаждой мирового господства тогда бредили многие. Правда, Советский Союз идею мировой пролетарской революции к тому времени уже свернул.

Японцы наращивали военную мощь в Северной Маньчжурии. Началось вытеснение русских из захваченного ими Харбина. Эмигрантам разрешили выезд в Шанхай и дальше. Те, у кого были деньги, так и поступили. Тем, у кого средств не оказалось, пришлось терпеть. Одна за другой закрывались русские школы, гимназии, больницы. На фасадах торговых домов вместо русских появлялись японские фамилии. Столицей нового государства был назначен город Чуньчунь. Значение Харбина падало.

В Маньчжоу-го была расквартирована японская армия численностью до 800 тысяч человек. На границе с СССР появилась цепь укрепрайонов с мощными гарнизонами по всему периметру.

В такой обстановке Советский Союз вынужден был прежде всего усилить свою группировку в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Туда отправляли не только эшелоны с новой боевой техникой, вооружением и боеприпасами, направляли на восток и лучших командиров.

Рокоссовский получил назначение на 15-ю отдельную Кубанскую кавалерийскую дивизию.

Жена и дочь вновь последовали за ним. Условия проживания семей командиров были спартанскими. Тыловые службы не успевали обеспечивать сразу всё, сосредоточив свою работу на главном – расквартировании войск и складировании военного имущества и снаряжения. Поэтому жёнам и детям краскомов зачастую приходилось ютиться в более чем скромных жилищах или на частных квартирах.

Как утверждают некоторые биографы Рокоссовского, на этот раз у него не сложились отношения с командующим ОКДВА Блюхером. Рокоссовский пытался даже перевестись в другой округ. Но постепенно конфликт погас.

26 ноября 1935 года последовал приказ наркома обороны СССР № 2484 о присвоении Рокоссовскому воинского звания комдив.

В 1936 году Рокоссовскому исполнилось 40 лет. Его наградили орденом Ленина. А вскоре направили снова на запад, теперь уже в Ленинградский военный округ. Вместе с семьёй он прибыл в Псков и получил назначение на 5-й кавалерийский корпус. Одновременно стал начальником Псковского гарнизона. Спустя несколько месяцев он получил следующую аттестацию:

«Тов. Рокоссовский хорошо подготовленный командир. Военное дело любит, интересуется им и всё время следит за развитием его. Боевой командир, с волей и энергией. Дисциплинирован, выдержан и скромен. За полгода пребывания в округе на должности комкора показал умение быстро поднять боевую подготовку вновь сформированных дивизий. На манёврах дивизии действовали удовлетворительно. Сам комкор Рокоссовский показал вполне хорошее умение разобраться в оперативной обстановке и провести операцию. Менее внимания уделяет хозяйственным вопросам».

Этот документ подтверждает, что Рокоссовский постоянно занимался самообразованием. Как и прежде, много читал. Живо интересовался новинками военной мысли и вооружения.

Глава десятая
1937-й

Превознесу Тебя, Господи, что Ты поднял меня и не дал моим врагам восторжествовать надо мною.

Псалом 29:2

Жизнь и служба, казалось, окончательно вошли в определённое русло, и ничто не предвещало…

В Пскове Рокоссовские устроились хорошо. Обстоятельства наконец-то позволили позаботиться о семье. Жили в отдельной квартире. Юлия Петровна устроилась на работу. Ариадна пошла в школу. Константин Константинович с утра до вечера находился на службе. Забот было много. Подтягивал тылы – в соответствии с замечанием, полученным при последней аттестации.

А между тем та аттестация действительно едва не стала последней не только в службе, но и в жизни…

Ещё в июне 1937 года, сразу после арестов в округах, из Забайкалья в Москву на имя наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова спецпочтой пришло письмо:

«Считаем совершенно необходимым серьёзно проверить через органы НКВД следующих лиц из состава войск Забайкальского военного округа по подозрительным связям с контрреволюционными элементами:

1. Рокоссовский К. К. – быв. командир 15 кавдивизии, ныне командир 5-го кавкорпуса, был тесно связан с Чайковским и Горбуновым. Поляк. Требуется серьёзная проверка социального происхождения. Имел тягу на заграничную работу…

Комвойсками ЗабВО

комкор Грязнов.

Член Военного Совета ЗабВО

корпусной комиссар Шестаков».

Несколько забегая вперёд скажу, что бдительное командование Забайкальского военного округа в лице комкора Грязнова и корпусного комиссара Шестакова будет арестовано очень скоро и затем, как тогда водилось, расстреляно.

В мае органы НКВД запустили в работу масштабную операцию по раскручиванию заговора военных. Началось так называемое «дело Тухачевского». Были арестованы многие командующие военными округами, командармы, командиры корпусов и дивизий, работники штабов. Командармы 1-го ранга – командующий войсками Киевского военного округа И. Э. Якир и командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич. Немногим раньше арестовали командующего войсками Уральского военного округа комкора И. И. Гарькавого. Осенью – командующего войсками Забайкальского военного округа командарма 2-го ранга М. Д. Великанова; бывшего начальника Ленинградских кавалерийских курсов, а теперь заместителя командующего войсками Ленинградского военного округа комкора В. М. Примакова; начальника Управления по командному и начальствующему составу РККА комкора Б. М. Фельдмана; военного атташе при полпредстве СССР в Великобритании комкора В. К. Путну; председателя Центрального совета Осоавиахима комкора Р. П. Эйдемана. Первый заместитель наркома обороны, начальник политуправления РККА комкор Я. Б. Гамарник, предупредив свой арест, успел воспользоваться личным оружием и покончил с собой. Приговор арестованным, а затем осуждённым был вынесен 11 июня 1937 года. Всех обвиняемых признали виновными в «организации военного заговора с целью захвата власти» и в тот же день расстреляли.

Спор о виновности и невиновности казнённых до сих пор остаётся одним из самых ожесточённых в отечественной историографии, а тема «военно-троцкистского заговора» самой загадочной темой довоенного периода истории РККА.

Не дерзая поддержать какую-либо из спорящих сторон, приведу всё же не менее странное выступление на суде одного из обвиняемых по этому загадочному делу – комкора Виталия Марковича Примакова.

Человек исключительной храбрости и жестокости, авантюрист, член партии большевиков с 1914 года, во время Гражданской войны он сформировал корпус «Червонных казаков», слава которого была не меньшей, чем слава Первой конармии Будённого. Убеждённый сторонник Троцкого. В середине 1920-х годов служил советником в Китае, носил фамилию Лин. «Год спустя, – как пишут его биографы, – под видом “кавказского турка” Рагиб-бея командовал отрядом, который должен был восстановить на троне давнего союзника Красной Москвы афганского эмира Амманулу-хана, свергнутого в ходе дворцового переворота. Отряд Примакова с минимальными потерями взял с боем город Мазари-Шариф, северные ворота страны, но потом вынужден был повернуть назад, ибо эмир покинул страну». Затем Примаков служил в качестве военного атташе в Японии. Учился в академии Генерального штаба в Германии. Был прекрасным литератором, писал стихи и прозу. Недавние публикации в прессе недвусмысленно свидетельствуют в пользу того, что последняя жена «кавказского турка», небезызвестная Лиля Брик, «с 20-х годов работала осведомителем в ОГПУ», что именно по её наводке Примаков и попал под подозрение. Причём самым первым – его арестовали ещё в 1936 году.

Что ж, такие, как Виталий Маркович, действительно были способны на многое. Сталин их опасался, по всей вероятности – не напрасно. Таких сломить было трудно и даже, пожалуй, невозможно.

Что же этот железный «кавказский турок» сказал на суде, вполне отдавая себе отчёт в том, что это, скорее всего, его последние слова?

«Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре, – заявил Примаков судьям. – Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, – ни по цели, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы; всё, что было контрреволюционного в Красной армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один – ломать диктатуру пролетариата и заменить фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я составил себе суждение о социальном лице заговора, то есть из каких групп он состоит, его руководство, центр. Люди, входящие в заговор, не имеют глубоких корней в нашей советской стране потому, что у каждого из них есть своя вторая родина: у Якира родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича – в Литве, Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдеман с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной…»

Последнее слово Примакова – документ странный. С одной стороны, в нём сквозит, так сказать, дух эпохи, а именно работа следователей, убедивших своего подследственного сказать то-то и то-то. С другой стороны, многое из сказанного перед смертью – правда.

Кроме того, слово Примакова какой-то смутной болью тревожит и нынешнее сознание среди уже нынешних событий…

Нашему герою, уроженцу Варшавы, угрозу несла последняя мысль обречённого. В это время ведомство наркома Н. И. Ежова активно разрабатывало дело «Польской организации войсковой», вскрывало шпионскую агентурную сеть польской разведки. По данным НКВД, польскими шпионами буквально наводнены Сибирь, Дальний Восток, все военные округа. Помните донос Грязнова и Шестакова? Эти двое сразу сориентировали наркома: «Поляк…»

Во всех анкетах вплоть до 1945 года, когда маршалу, дважды Герою Советского Союза назначили новое место рождения (для установки бюста), в графе о национальной принадлежности он писал: «Поляк». Да и говорил с лёгким польским акцентом. Так что иностранца распознать в нём было несложно.

Шестакова арестовали 6 июля. Через несколько дней он уже давал показания, среди «заговорщиков» назвал и Рокоссовского. На вопрос следователя: «Кто вам известен из участников военно-троцкистской организации в частях Забайкальского военного округа?» – последовал его исчерпывающий ответ: «Рокоссовский Константин Константинович – бывший командир 15-й кавалерийской дивизии, в данное время командир кавалерийского корпуса в городе Пскове…»

Для хорошо отлаженной машины НКВД этого было достаточно.

Вначале Рокоссовского отстранили от командования корпусом. Нового назначения не последовало. Он заметил: меньше стало людей вокруг – друзей, сослуживцев, приятелей. Даже в курилке, обычно шумной, наполненной шутками и анекдотами не меньше, чем табачным дымом, все сразу умолкали, торопливо докуривали и старались поскорее уйти. А он, уже уловив в воздухе запах грозы, чувствовал себя как перед рубкой и, как всегда, полагался на удачу: двум смертям не бывать. Но в бою можно было положиться на твёрдость руки, на шашку и на коня. А тут – не на кого. Пустота.

Вскоре последовало дивизионное партийное собрание, исключение из ВКП(б) – «за потерю политической бдительности». В августе вызвали в Ленинград, в штаб округа. Какое-то время надеялся – за новым назначением. Юлия Петровна тоже старалась не показывать своих чувств, но провожала мужа на вокзал с тяжёлым сердцем.

Поезд уже подходил к Ленинграду. Неожиданно в купе появились какие-то люди. Все как на подбор рослые, ему под стать, чисто выбритые, с настороженными и сосредоточенными взглядами, в свободных пиджаках одного цвета и покроя. Он сразу понял всё. «Вы арестованы!» До железнодорожного вокзала ехали молча. Когда поезд остановился, подождали, пока пассажиры выйдут из вагона, и, не выходя на перрон, выпрыгнули в сторону пакгаузов, провели по безлюдным закоулкам к ожидавшей машине – обыкновенному фургону с надписью «Хлеб». Грубо втолкнули внутрь. И – закрутилось…

Привезли в «Кресты» – внутреннюю тюрьму УГБ НКВД Ленинградской области.

Унижение началось с обыска. Процедура была такой: раздели донага, осмотрели, прощупали одежду, заглянули в ноздри, в уши, всюду. Особенно досталось мундиру – сняли ордена и медаль «XX лет РККА», спороли шевроны, из петлиц вырвали эмалевые ромбы комкора. Портупею и ремни, в том числе и брючный, не вернули. Рокоссовский сразу почувствовал себя ниже ростом, растерянным. Но растерянность длилась недолго. Произошло то, что происходило со многими, и надо было принимать этот крест спокойно, чтобы не допустить ошибки и не погубить себя и семью.

Конвоир отвёл Рокоссовского в камеру. Камера на двоих. Он оказался двенадцатым. Две откидные койки. Днём они прикреплялись к стене цепями и запирались на висячие замки. Койки откидывают в час отбоя – в 23.00, подъём – в 6.00. Обитатели камеры установили очередь для сна. Спят двое, и то недолго. Остальные – на полу. У двери параша. Новички спят там. Места постепенно освобождаются. Кого-то перевели, кто-то не вернулся с допроса. Очередь движется к желанному окну, где можно глотнуть свежего воздуха. Но неба в окно не видно – оно закрыто нависающим козырьком.

По всей вероятности, Рокоссовский в разработке у чекистов был уже давно. На всякий случай: служил на границе… за рубежом… имел самые широкие контакты, в том числе и с офицерами японской разведки, белогвардейцами… Личное дело Рокоссовского было помечено секретными литерами «ОУ» – особый учёт. Шифр этот ввёл истинный изобретатель всяческих методик выявления скрытых «врагов народа» и революции Фельдман. История свидетельствует, что почти все военные, имевшие в личном деле это фельдмановское клеймо, были арестованы, а затем – кто попал в лагерь, а кто и прямо под пулю.

Несколько суток Рокоссовский провёл в томительном ожидании. Следователи применяли такой приём для того, чтобы подготовить арестованного к первому допросу. Невыносимая духота, запах давно немытых тел, невозможность выспаться и сосредоточиться – всё это, помноженное на неизвестность, порой сразу давало нужные результаты: человек попросту ломался и подписывал всё, что диктовали следователи.

И вот наконец: «Рокоссовский! На допрос!»

Все эти дни он думал о жене и дочери: что будет с ними? О горькой участи семей арестованных он знал не понаслышке. Но никогда не думал, что всё это может коснуться его, Люли, Ады.

Следователь положил перед ним несколько листов чистой бумаги и сказал: «Опиши подробно свои преступления». – И ушёл.

Через час следователь вернулся. Рокоссовский сидел на прежнем месте перед чистыми листами бумаги. Даже поза его не изменилась.

– Ты, видимо, ещё не понял, где находишься, – зашипел следователь. – У нас… – Следователь многозначительно помедлил. – У нас все пишут. Так что давай, делай то, что от тебя требуют. Время пока есть. – И снова вышел.

Теперь его не было ещё дольше. И снова он застал своего подследственного в той же позе и над чистыми листами.

Рокоссовский так и не сдался.

Генерал Илья Васильевич Балдынов[9]9
  Илья Васильевич Балдынов (1903–1980) – советский военачальник, генерал-майор. Герой Советского Союза (1945). В 1929 году участвовал в боях на КВЖД. В 1937–1940 годах в тюрьме под следствием. Освобождён и восстановлен в войсках. Во время Великой Отечественной войны командовал полком и мотострелковой бригадой, с 1943 года – командир 109-й гвардейской стрелковой дивизии. Участвовал в войне с Японией, отличился в боях в районе Большого Хингана. Награды: два ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Кутузова 2-й степени, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды.


[Закрыть] вспоминал: «В первые дни ареста следователи требовали, чтобы я подробно написал, кто входил в шпионскую группу. Когда я отказался от показаний, стали морить голодом, не давали спать, держали в холодном карцере, где можно было только стоять или сидеть на корточках».

Однажды на прогулке он увидел своего бывшего комбрига. Тот тоже узнал боевого товарища по КВЖД, подошёл к нему и тихо сказал:

– Ни в коем случае не подписывай ничего, что ты не писал сам. Не давай ложных показаний. Не оговаривай ни себя, ни другого. Коль умереть придётся, то с чистой совестью.

Эти слова, которые Рокоссовский произносил как заклятие, в том числе и для самого себя, спасли Балдынова. Он выйдет из заключения одновременно со своим старшим товарищем и бывшим командиром.

Коль умереть… то с чистой совестью. На какое-то время именно эта формула стала кодексом чести Рокоссовского.

Печальный факт: именно военные на допросах с пристрастием, а иногда и просто в ожидании своей горькой участи ломались и подписывали всю нелепицу, весь чудовищный вздор о «своих преступлениях». Варлам Шаламов, переживший все круги гулаговского ада, писал: «Легче всего, первыми разлагаются партийные работники, военные». Такому свидетелю, как Шаламов, нельзя не верить.

Против Рокоссовского свидетельствовали, кроме уже упомянутого корпусного комиссара Шестакова, начальник разведотдела штаба Забайкальского военного округа Ю. Г. Рубэн, комкор К. А. Чайковский, начальник разведотдела штаба 11-го механизированного корпуса майор Г. Г. Проффен, командарм 2-го ранга М. Д. Великанов.

Майор Рубэн, например, поведал следователям следующее: «Мне известно, что Рокоссовский ещё в 1932 году по шпионской работе был лично связан с начальником японской военной миссии в Харбине – полковником Комацубара. По словам Рокоссовского, встречался он с Комацубара в Даурии во время официального приезда последнего для разрешения вопросов, связанных с интернированием войск китайского генерала Су Бинь-Бьеня».

Не дождавшись чистосердечного признания, следователи начали выбивать показания силой.

Никогда никому, даже самым близким, он не рассказывал того, что довелось пережить в тюрьме. Только однажды, уже в 1962 году, на встрече со слушателями Военной академии им. М. В. Фрунзе на вопрос, применялись ли во время допросов физические меры воздействия, он сказал: «Били… Вдвоём, втроём. Одному-то со мной не справиться! Держался, знал, что если подпишу – верная смерть».

Когда «колуны» поняли, что его ничем не взять, решили действовать иначе. Не давали спать, изнуряли ярким электрическим светом. Это доводило до безумия, но он держался. Потом имитировали расстрел: зачитывали приговор, выводили во двор, ставили к кирпичной стене со следами пулевых отметин и стреляли – пули входили в стену чуть выше головы. И это он пережил, не рухнул на колени. Возможно, потому, что на войне уже пережил большее: там в упор в него стреляли не раз. И даже попадали.

Довольно подробные воспоминания о пребывании в «Крестах» оставил сокамерник Рокоссовского Владимир Рачинский: «Меня арестовали в день расстрела моего отца. Зачем меня арестовали? Зачем им понадобилась ещё одна невинная жертва? Мне было 17 лет, и меня бросили в этот ад. Я ни в чём не был виноват. Но когда я пришёл в камеру, камеру № 6, следственной тюрьмы УНКВД в Ленинграде, то оказалось, что там сидят все, абсолютно все невиновные. Никто не считал себя в чём-либо виновным перед Советским государством. Это был какой-то кошмар, какая-то западня на честных, невинных людей. В камере № 6 площадью около 100 м² было битком набито около 100 человек, спали в два этажа, один на полу, плечо к плечу, второй из деревянных откидывающихся к стене кроватей и досок на козлах.

Что это были за люди, сидящие в камере? Большинство – интеллигенция, врачи, учителя, партийные работники, государственные работники, инженеры, военные, артисты и т. д. Сидели даже чистильщики сапог – асоры, такая персидская народность, которая у нас имела вроде монополии на чистку сапог.

В камере сидели крупные руководители Ленинграда, например зам. председателя Ленгорисполкома; крупные инженеры, например инженер-конструктор военных кораблей Бржезинский; крупные военачальники, например К. К. Рокоссовский; крупные артисты, например солист Театра оперы и балета Ленинграда баритон Терт.

Я не писатель, но можно было бы написать целую повесть под заглавием “Камера № 6”.

Сколько людей, столько характеров и судеб. И всё это “варилось в одном котле”. Для меня это была первая, хотя и очень драматичная, школа жизни. Это был мой первый жизненный университет. В общем, лучше бы его не было. Но коль так случилось, то из этого была извлечена мною какая-то жизненная школа. К. К. Рокоссовский мне говорил: “Владимир, тебе всё это пойдёт на пользу, если ты, конечно, не сделаешь неправильных политических выводов”. Он рассматривал все эти репрессии как предательство со стороны органов НКВД. Он тоже наивно считал, что Сталин не виноват, что виновато его предательское окружение.

Человек ко всему привыкает, и я приспосабливался как мог. Даже в тех тяжёлых условиях, чтобы как-то скоротать время, сидящие в камере устраивали беседы, лекции, играли в самодельные домино, сделанные из хлеба. Я прочитал ряд лекций по строению материи, атомной и ядерной физике. К. К. Рокоссовский вёл рассказы о своих военных подвигах в гражданскую войну, в частности в Сибири и на Дальнем Востоке. Этому прославленному полководцу было о чём рассказать. Каждый, кто что-либо знал, рассказывал всем.

Подследственных из камеры вызывали на допросы. Все уже знали, что на допросах избивают и мучают людей. С допросов приводили истерзанных, избитых людей. Некоторых заставляли сутками стоять. И такая была пытка. Всех заставляли подписывать клеветнические на самих себя и других ложные протоколы допроса. Тех, кто отказывался подписать ложный протокол, избивали до тех пор, пока ложный протокол не был подписан. Были стойкие люди, которые упорно не подписывали. Но таких было относительно мало. К. К. Рокоссовский, пока он сидел со мной в одной камере, так и не подписал ложный протокол. Это был мужественный и сильный человек, высокого роста, плечистый. Его тоже били».

Странные слова запомнил Владимир Рачинский, сказанные ему Рокоссовским в тюрьме: «…тебе всё это пойдёт на пользу, если ты, конечно, не сделаешь неправильных политических выводов».

Многого, что они тогда сказали друг другу в той душной камере, мы теперь, конечно, не узнаем. Но сказали, видимо, действительно многое. Иначе юноша не запомнил бы подробности той встречи на всю жизнь. Он явно был благодарен и своему старшему сокамернику за те разговоры и наставления, и судьбе, что свела с ним. Да, как это ни странно, и судьбе.

Ведь и наш герой не проклинал судьбу, вспоминая годы, проведённые в тюрьме. И снова задумаешься над словами Варлама Шаламова: «Лучшим временем своей жизни считаю месяцы, проведённые в камере Бутырской тюрьмы, где мне удавалось крепить дух слабых и где все говорили свободно». Нет-нет, я не оправдываю систему, которая упекла ни в чём не повинного командира кавалерийского корпуса в «Кресты» и истязала его руками самых отвратительных человеческих существ. Речь о другом, о глубинном понимании и осмыслении тех обстоятельств, в которые судьба на годы поместила нашего героя, словно для неминуемого испытания и нужной закалки лишив его привычного благополучия.

Возможно, именно тогда он понял, что судьбы-то как таковой и нет вовсе. Есть обстоятельства и есть воля. Либо воли нет. Рокоссовский не оставил нам своих размышлений о днях, проведённых в ожидании очередного допроса с пристрастием. И нам остаётся только одно: прибегать в трудных случаях к опыту претерпевших до конца: «…мир надо делить не на хороших и плохих людей, а на трусов и не трусов. 95 процентов трусов при слабой угрозе способны на всякие подлости, смертельные подлости»[10]10
  Шаламов В. Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2014.


[Закрыть]. И ещё, быть может, самое главное: «И физические, и духовные силы мои оказались крепче, чем я думал, – в этой великой пробе, и я горжусь, что никого не продал, никого не послал на смерть, на срок, ни на кого не написал доноса»[11]11
  Шаламов В. Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2014.


[Закрыть].

Когда Рокоссовский сел за мемуары, тема ареста и тюрьмы оказалась для него самой, пожалуй, непростой. Черновики свидетельствуют: больше всего правки, зачёркиваний и новых вариантов потребовала от автора именно эта глава. Воспоминания приносили боль. Справиться с этой болью могло только молчание.

Из черновика: «После тридцатимесячного срока пребывания в заключении – под следствием был освобождён и полностью реабилитирован – вышел на свободу, задавая себе неразрешённый вопрос: кому и для какой цели понадобилось всё то, что было проделано в 1937 году. Ведь удар был нанесён по наиболее подготовленным кадрам руководящего состава Красной Армии, своими делами и кровью доказавшим свою безграничную преданность Коммунистической партии, Советской власти и социалистической Родине.

Последствия проделанной чёрной работы сказались уже в финскую кампанию. Красная Армия оказалась к моменту назревших событий оголена. Многолетняя работа партии над воспитанием и подготовкой военных кадров была сведена к нулю. На руководящих постах в звене высшего командного состава, за исключением единиц, оказались малоопытные, неподготовленные к руководству в военное время кадры. Одной преданности и храбрости для ведения войны в современных условиях оказалось недостаточно».

Из тех же черновиков, которые впоследствии были включены в окончательную редакцию мемуаров: «…Командный состав в своём подавляющем большинстве был репрессирован или отстранён от руководства подготовкой вооружённых сил. К руководству войсками были привлечены молодые кадры, не обладавшие достаточным жизненным и командным практическим опытом, – по должностям, на которые они назначались. Как это происходило, сошлюсь только на один пример, как очевидец. В июле 1937 года сменивший маршала Советского Союза Шапошникова, командовавшего в то время Ленинградским военным округом, генерал Дыбенко[12]12
  Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938) имел воинское звание командарм 2-го ранга (1935). Уволен из РККА в начале 1938 года и последнее перед арестом время работал заместителем наркома лесной промышленности. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 году.


[Закрыть] созвал весь высший командный состав войск округа и объявил нам о том, чтобы мы, вернувшись во вверенные нам войска, каждый выбрал бы себе 2-х лучших лейтенантов и в течение 2–3 месяцев подготовил из них себе заместителей на занимаемые должности. На заданный с нашей стороны вопрос – что же нам после этого делать, – последовал с его стороны ответ, что для нас место найдётся. И действительно, такое место почти для всех нас было найдено. А потом за нами всеми последовал и сам Дыбенко». (Последняя фраза зачёркнута.)