Читать книгу "Рокоссовский"

Бывший адъютант Рокоссовского Борис Николаевич Захацкий рассказывал: «Однажды пришло письмо от бывшего следователя НКВД, который когда-то вёл дело Рокоссовского. Маршал поставил на нём резолюцию: “Оставить без внимания”. В письме была просьба о встрече, чтобы объясниться, почему следователь так вёл себя, видно, это его мучило. Вскоре пришло повторное письмо. И снова Константин Константинович написал: “Оставить без внимания”. Ему было неприятно возвращаться к этой теме. К тому же он считал, что перед ним извинились. Ведь в марте 1940 года после освобождения Рокоссовского маршал Тимошенко (тогдашний нарком обороны) попросил забыть его о трёх годах заключения как о досадном недоразумении и сообщил, что его восстановили в партии, в звании и должности».

Что ж, именно так и бывает: прощения просит не тот, кто виноват, а тот, кто прилагает наибольшие усилия, чтобы чью-то роковую ошибку исправить.

Пока его таскали на допросы и решали, к какому делу лучше пристегнуть, чтобы не так явно видны были белые нитки, его однокашник Жуков сделал головокружительную карьеру, наголову разгромив японцев в Монголии; в Испании на стороне армии республиканцев дрались комбриги и комдивы, а совсем рядом с Ленинградом вспыхнула и в одну зиму закончилась советско-финляндская война. И он ещё не знал, что эхо именно этих событий, сотрясавших хрупкий мир на грани огромной войны, распахнёт дверь его камеры…

Рокоссовского продержали под следствием около трёх лет. Необычно долго. Но и такое случалось. Например, генерал В. В. Крюков, арестованный в 1948 году по так называемому «трофейному делу», под следствием находился более трёх лет. Там тоже дело не клеилось, рассыпалось. Правда, его всё же кое-как собрали, и генерал Крюков пошёл в лагеря на 25 лет сразу по нескольким статьям, в том числе и (как ни парадоксально) по так называемому закону «О трёх колосках».

Что-то подобное хотели пришить и Рокоссовскому. То польский шпион. То японский. Следователи пытались пустить его то по делу забайкальской военно-троцкистской организации, то ленинградского военно-троцкистского центра, то по псковскому заговору. Возможно, Рокоссовскому в какой-то мере помогло и то обстоятельство, что в ноябре 1938 года на посту наркома НКВД Ежова сменил Берия. Поменялись следователи, часть из них поставили к кирпичной стене, другая часть, оставленная на службе, присмирела. Начался пересмотр дел. Всё это походило на кампанейщину. Приход в грозный наркомат Берии судьбы нашего героя не решил, но дал паузу тишины и относительного покоя. Она вселила новые надежды, укрепила дух. Однако истекла довольно скоро, и следователи нового наркома принялись терзать Рокоссовского с неменьшей яростью.

Необычно долгое пребывание Рокоссовского в тюрьме породило целую серию домыслов и легенд. По жанрам их можно разделить на полукомические, героико-романтические и оскорбительно-нелепые. Даже в печати порой появляются «откровения» неких «историков» и «краеведов», что якобы найдены подтверждения, будто, к примеру, Рокоссовский отбывал срок в Княж-Погосте в Коми и работал там банщиком; что в «Крестах» был завербован сотрудниками госбезопасности и использовался в качестве «наседки», подсылаемой к трудным подследственным, которые упирались и не давали показаний. Эту версию разом опрокидывают свидетельства тех, кто в разное время находился в одной камере с Рокоссовским или виделся с ним на прогулках. И наконец, что Рокоссовский в это время находился в секретной командировке в воюющей Испании и дрался на стороне республиканцев под именем Мигеля Мартинеса.

А тем временем семья переживала свою долю испытаний.

Из рассказа внука маршала Константина Вильевича Рокоссовского: «Так как Псков в то время был приграничным городом, сразу же после ареста деда мама и бабушка, как члены семьи врага народа, были оттуда высланы и поселились в Армавире, у знакомых. Бабушка перебивалась случайными заработками, постоянной работы найти не могла. Как только узнавали, что её муж находится под арестом, стремились от неё избавиться под любым предлогом. Когда не было работы, жили тем, что занимали в сберкассе деньги под залог облигаций Государственного обязательного займа, на которые дедушка подписывался, как и все руководящие работники в то время. Мама рассказывала мне дикий случай, произошедший с ней в школе, когда директор, узнав, что дед “сидит”, пришла на урок и заявила: “Дети, я хочу, чтобы вы все знали, что среди нас находится дочь врага народа. Ада, встань, чтобы все могли тебя видеть!” Больше в эту школу мама уже не ходила. Впрочем, такими были тогда далеко не все. Были и добрые, отзывчивые люди, не боявшиеся, несмотря ни на что, помочь и поддержать попавших в беду…»

Никаких вестей от мужа и отца не было уже несколько месяцев. Жив? Или… Неизвестность угнетала сильнее всего.

Кто-то из знакомых подсказал Юлии Петровне: поехать в Москву, на Лубянку, там принимают посылки для арестованных, одну в месяц, по особому списку; если посылку примут, значит, адресат жив. Но как поехать? С работы не отпускают. А дорога займёт не один день. Прогуляешь – сразу уволят. Ехать в Москву вызвалась Ариадна. Собрали посылку – продукты, тёплые вещи, бельё. Всю дорогу до Москвы Ариадна думала о судьбе отца: примут у неё посылку или нет. В поезде попались добрые попутчики. Они сразу поняли, куда едет девочка. Рассказали, как быстрее проехать на Лубянку, как себя вести, что говорить. Пришла, заняла очередь. И посылку – приняли! Представьте себе, дорогой читатель, состояние тринадцатилетней девочки, которая вдруг узнаёт, что её любимый папочка жив. На вокзал она летела как на крыльях. Хотелось поскорее доехать до дома и обрадовать маму – папа Костя жив!

Тянулись месяцы ожидания, наполненные тревогой и страхом. Но теперь появилась надежда. Семья возила в Москву посылки. Их принимали. Так возникла незримая связь между томившимися на свободе и сражавшимся за своё достоинство в тюрьме.

Несколько раз Юлии Петровне советовали сменить фамилию. Но она была уверена, что её муж честный человек и никакого камня за пазухой никогда не держал. Тогда многие люди свято верили в то, что невинных за колючую проволоку не бросают и уж тем более не расстреливают.

Но пока – допросы, допросы, допросы… Велось дело. Сидел по-прежнему в «Крестах». Но однажды случилось необычное: на суд Рокоссовского повезли в Москву, там он некоторое время провёл в Бутырской тюрьме.

Его дело рассматривала Военная коллегия Верховного суда СССР. На судебном заседании выяснилось: всё обвинение от начала до конца построено на свидетельских показаниях бывшего сослуживца Рокоссовского по 5-му Каргопольскому драгунскому полку, а затем командира 1-го Уральского им. Володарского кавполка Адольфа Казимировича Юшкевича, который будто бы дал признательные показания, что в середине 1920-х годов завербовал Рокоссовского в польскую шпионскую организацию.

Рокоссовский всегда был хорошим тактиком. И прилежным учеником фон Клаузевица. Многое из трактата «О войне» он помнил наизусть. Память у него была великолепная. Фон Клаузевиц наставлял: «В теории фактор неожиданности может сыграть вам на руку. Но на практике в ход вступает сила трения, когда скрип вашей машины предупреждает противника об опасности».

Что же приготовил Рокоссовский для своих несправедливых и злобных гонителей? Когда следователи «предъявили» ему «признания» Юшкевича, он мысленно усмехнулся, и эта усмешка вскоре перешла в ликование. Он знал, что это блеф. И если это так, то у следователей ничего существенного на него попросту нет. Оставалось держаться, терпеть, ждать. Проявлять осторожность. Только однажды он позволил себе опасную игру со следователями, и колёса его боевой машины заскрипели… Он сказал, что подпишет все протоколы (бумаги с текстами «чистосердечных признаний» уже давно были готовы), если ему устроят очную ставку с Адольфом Юшкевичем. Но то, что его боевой товарищ и друг, красный командир Адольф Казимирович Юшкевич, пал смертью храбрых в Северной Таврии 28 октября 1920 года, в первый же день второго удара проводимой Красной армией Северно-Таврийской операции против белых войск барона Врангеля, – он пока не сказал.

Перед судом Рокоссовский вспомнил, от какого числа был тот памятный номер «Красной звезды» с публикацией списка погибших в Северной Таврии. Великолепная память! Суд выслушал его доводы. Нашли и номер газеты, где действительно извещалось о героической гибели красного командира Юшкевича.

Суд состоялся в начале 1939 года. Ранний период эпохи Берии. Он характерен некоторым «потеплением» в тюремных камерах, лагерях и судах, да и в обществе в целом. Некоторые дела пересматривались. Многие прекращались. Люди возвращались домой. А в камеры и на пытки потащили вчерашних палачей. Шла чистка в органах НКВД. Именно в это время расстреляли бывшего начальника Ленинградского управления НКВД комиссара госбезопасности 1-го ранга Заковского (Штубиса).

Выступая 10 июня 1937 года на Ленинградской областной партконференции, Заковский сказал: «Мы должны врага уничтожить до конца. И мы его уничтожим». Этот свирепый начальник порой и сам проводил допросы, особенно «знатных» сидельцев. Любил присутствовать на расстрелах. А иногда вытаскивал из кобуры свой револьвер, делом подтверждая своё большевистское «до конца»…

Допрашивал он и Рокоссовского. Боевых орденов у Заковского было больше, да и звание выше. Но статус кавалерийского комдива с тремя орденами Красного Знамени вполне соответствовал тому, чтобы им занялся сам комиссар Заковский. Допрашивал жестоко: несколько выбитых зубов, три сломанных ребра, молотком – по пальцам ног… Конечно, это не пуля в затылок. Искалеченное тело болело долго. Душа ныла дольше и сильнее.

И вот казус, казалось бы, удачной фортуны комиссара 1-го ранга: обречённый на убойную статью бывший подследственный Рокоссовский переживёт своего палача.

Когда суд в Москве рассмотрел дело Рокоссовского, когда принял к сведению доводы подсудимого и счёл их убедительными, всё началось сначала.

Подследственного вернули в родные «Кресты». Осенью того же 1939 года его снова заслушает Военная коллегия Верховного суда. И снова заготовленный сотрудниками НКВД приговор не утвердит.

Никто не собирался его освобождать. И возможно, он так и сгнил бы в одной из камер мрачной ленинградской тюрьмы и у нас не было бы полководца Рокоссовского, если бы в Москве после неудачной Финской кампании не состоялся разговор военачальников, от которых тогда зависело многое.

«Зимняя война» с маленькой Финляндией, армию которой наши войска так и не смогли разгромить на линии Маннергейма, заставила Сталина задуматься о боеспособности Красной армии. И в первую очередь – о её кадрах. Ибо – «кадры решают всё».

По одной версии, предложение о возвращении из заключения военачальников, арестованных и осуждённых несправедливо, Сталину изложил только что назначенный на пост наркома обороны С. К. Тимошенко.

По другой – Г. К. Жуков.

В тот период Жуков, восходящая звезда Красной армии, стремительно поднимался вверх. Сокрушительная победа на Халхин-Голе, присвоение звания генерала армии и Героя Советского Союза. Встречи со Сталиным, откровенные разговоры. Доверие вождя, который умел слушать и слышать своих подчинённых.

Из воспоминаний маршала Жукова: «Рокоссовский был мой близкий старый товарищ, с которым я вместе учился, работал и которого всегда уважал как хорошего командира. Я просил Сталина освободить его… и направить в моё распоряжение в киевский Особый военный округ».

Возможно, Георгий Константинович здесь допустил какую-то неточность. Известно, что первая его встреча со Сталиным произошла в мае 1940 года. К тому времени прошло уже два месяца, как Рокоссовский вышел из тюрьмы.

Но возможен и третий вариант. Разговор о необходимости пересмотра «ежовских» дел многих военачальников и о возможном их освобождении и восстановлении в войсках на командных должностях произошёл между Жуковым и Тимошенко. Они служили в Белоруссии в одном корпусе, доверяли друг другу. Прекрасно понимали, какая беда надвигается на страну; размышляя о возможностях укрепления войск командными кадрами, вспомнили об арестованных органами НКВД. Ведь эти кадры, проверенные боями и походами, пропущенные через курсы и академии, находились рядом, за колючей проволокой.

В самый канун войны в войска возвратились А. В. Горбатов, К. Н. Галицкий, Ф. Ф. Жмаченко, К. П. Подлас, Ф. А. Пархоменко, В. Д. Цветаев, К. А. Юшкевич, А. И. Лизюков и другие, всего около пятидесяти человек. Многие, к сожалению, не дожили до пересмотра своих дел.

Справка

Выдана гр-ну Рокоссовскому Константину Константиновичу, 1896 г. р., происходящему из гр-н б. Польши, г. Варшава, в том, что он с 17 августа 1937 г. по 22 марта 1940 г. содержался во Внутренней тюрьме УГБ НКВД ЛО и 22 марта 1940 г. из-под стражи освобождён в связи с прекращением его дела.

Следственное дело № 25358

1937 г.

Следственное дело, о котором упомянуто в справке об освобождении, из архивов НКВД – КГБ – ФСБ исчезло. Его как бы не существует. Говорят, папка, в которой были подшиты все документы, касающиеся ареста, допросов, судебных заседаний и иных действий по делу комдива К. К. Рокоссовского, уничтожена в начале 1960-х, когда по приказу Н. С. Хрущёва «подчищались» архивы: из хранения изымались документы, которые могли бросить хоть какую-то тень на партийных функционеров и высокопоставленных работников спецслужб. Партия заслушала доклад своего нового лидера на XX съезде КПСС о культе личности, с лёгкостью свалила всю вину за репрессии, роковые ошибки и перекосы на Сталина и вновь почувствовала себя молодой, невинной и полной сил для новых свершений.

Мне же опыт и чутьё подсказывают, что интересующее нас дело не погибло, что когда-нибудь протоколы допросов и имена следователей, истязавших Рокоссовского, мы всё-таки узнаем. Во всяком случае, на два запроса, поданных в ФСБ с просьбой ознакомиться с «делом К. К. Рокоссовского для написания правдивой истории его ареста, заключения и освобождения», не последовало никакого ответа. Даже уведомления о том, что запросы получены. Не странно ли?

Об освобождении Рокоссовского тоже сочинено много легенд.

К счастью, он сам однажды рассказал о том, как всё происходило. Рассказал во время съёмок кинофильма «Если дорог тебе твой дом» по сценарию Константина Симонова. Маршал был главным военным консультантом. Кто-то из присутствующих киношников записал рассказ на магнитофон, затем перевёл в обычное повествование: «Когда Рокоссовского выпустили на волю, тюремный писарь решил, что бывший заключённый – ленинградец, что он идёт домой, и не вручил ему на дорогу необходимый воинский литер[13]13
  Документ на право льготного или бесплатного пользования какими-либо услугами, в данном случае – на покупку железнодорожного билета.


[Закрыть].

С Выборгской стороны на вокзал, без копейки в кармане, но с благословенной справкой Константин Константинович прошагал десятка два трамвайных остановок. Выписать литер во исправление тюремной ошибки мог лишь военный комендант. Но он появится только утром. И Рокоссовский решил переночевать на вокзале. Однако поздно вечером военный патруль, обходя зал ожидания, всех безбилетников-ночлежников выпроводил на площадь. Вокзал в прифронтовом городе – не ночлежка[14]14
  Советско-финляндская война закончилась 13 марта 1940 года, но Ленинград ещё некоторое время находился на положении прифронтового города.


[Закрыть]. Рокоссовский отправился в далёкий военный городок, где квартировал комсостав штаба округа. Дело было к ночи. Он всё же разыскал двоих знакомых, бывших своих сослуживцев, но те побоялись приютить репрессированного. Куда деваться? И вот, лишённый выбора, Рокоссовский пошагал обратно в “Кресты” и попросился у дежурного на ночлег, в “свою” камеру, на “свои” нары. Дежурный оказался человеком покладистым, может быть, поняв ошибку писаря, хотел избавить своего приятеля от неизбежного выговора по службе. А утром бывшему узнику, как и всем соседям, выдали “пайку” – миску пшённой каши. Вот когда он струхнул: может, зачислили снова на довольствие?.. Но после завтрака канцелярист выписал по всей форме положенный литер – до станции Псков. И бывший командир корпуса, застегнув на все крючки коротковатую для его парадного роста поношенную солдатскую шинель с латками на локтях, убыл домой после продолжительной “командировки”…»

И уже сам Рокоссовский вспоминал: «Жуков внимательно слушал мой рассказ, стараясь совладать с волнением, несколько раз вставал, садился. Потом долго и мрачно молчал и наконец сказал: “Таких подробностей я не знал”.

Однажды на фронте молодой офицер связи, недавно прибывший в штаб фронта, заметил шрам над бровью Рокоссовского и спросил:

– Это вас осколком ранило, товарищ маршал?

– Не осколком, лейтенант, – усмехнулся маршал, – а деревянным табуретом во время допроса.

А после Сталинградской битвы, когда в его штаб нескончаемым потоком шли поздравления, среди телеграмм он отыскал присланную из “Крестов”, за подписью начальника тюрьмы, надо заметить, особо знаменитой среди военных. И тут же приказал связистке отстучать ответ: “Рад стараться, гражданин начальник!” А дальше – подследственный такой-то, номер камеры такой-то…

После возвращения партбилета, орденов и должности всегда носил с собой пистолет. Ложась спать, проверял обойму и совал пистолет под подушку.

Юлия Петровна потом рассказывала внукам: “Дедушка после тюрьмы опасался, что за ним снова придут. Говорил, что на этот раз живым им не дастся”».

Глава одиннадцатая
Корпуса

…Больше всего беспокоило, как встретит свой первый бой наш необстрелянный солдат.

К. К. Рокоссовский

После трёх лет заточения в «Крестах» Рокоссовского отправили на отдых в Сочи. Именно с рассказа об этой семейной поездке он начинает первую главу своих мемуаров. Глава называется «Завтра – война»: «Весной 1940 года я вместе с семьёй побывал в Сочи». И в том же абзаце: «После этого был приглашён к народному комиссару обороны маршалу С. К. Тимошенко. Он тепло и сердечно принял меня».

Видимо, именно тогда и состоялся тот откровенный разговор, во время которого Тимошенко принёс извинения и попросил «забыть о трёх годах заключения как о досадном недоразумении».

Рокоссовскому оказалось этого достаточно. И он действительно забыл. О тюрьме ни слова в мемуарах. И не вскипел злорадством, как это произошло со многими, когда «умер тиран» и начались пляски на его гробу и дёрганье мёртвого льва за усы.

Некоторое время командовал своим 5-м кавкорпусом. Корпус вскоре перебросили на Украину. Формировалась новая группировка войск для Прутского похода. Бросок в Румынию с целью присоединения к СССР областей Бессарабии и Северной Буковины начался в конце июня и завершился в несколько дней триумфальным успехом при самых минимальных потерях.

Операцией руководил командующий войсками Киевского особого военного округа, только что преобразованного в Южный фронт, генерал армии Г. К. Жуков. 5-й кавкорпус наступал на левом фланге немного южнее Кишинёва. До серьёзных боестолкновений с войсками Румынской королевской армии дело не дошло. Марш Красной армии к берегам Прута прошёл быстро и бескровно.

О своей миссии в дни проведения операции Рокоссовский написал так: «Я был включён в группу генералов, работавших под руководством командующего войсками округа. Мы всё время проводили в частях. Поручения генерала Жукова были интересны и позволили мне уяснить сильные и слабые стороны наших войск. Но недолго нам пришлось вместе с ним работать на Украине: Георгий Константинович Жуков уехал в Москву на должность начальника Генерального штаба, а я, вернувшись из Бессарабии, вступил в командование корпусом».

В Бессарабии он был уже генералом. Звание «генерал-майор» Рокоссовскому присвоили 4 июня 1940 года. Постановлением Совета народных комиссаров для высшего комсостава РККА вводились новые воинские звания. Старые упразднялись. Аттестован он был из комдива в генерал-майора. На ранг ниже. Возможно, это ранило, но одновременно и подстёгивало как можно скорее наверстать упущенное.

В это предгрозовое время по инициативе нового начальника Генштаба генерала армии Г. К. Жукова в Красной армии вновь начали формировать танковые и механизированные корпуса. «Радостно было сознавать, – впоследствии писал Рокоссовский, размышляя о предвоенном, – что, наконец, восторжествовали правильные взгляды и снова у нас организуются столь необходимые для обороны и победы в современной войне крупные танковые и механизированные соединения. В разгар этих организационных мероприятий дошла очередь и до меня».

Его назначили на 9-й механизированный корпус. По всей вероятности, не без влияния Жукова. Механизированные корпуса были детищем Жукова, и он был заинтересован в том, чтобы во главе этих новых тактических единиц стояли надёжные, грамотные и энергичные командиры с опытом успешных боёв.

«Девятый мехкорпус, – вспоминал маршал, – состоял из трёх дивизий. Это были 131-я моторизованная дивизия под командованием полковника Н. В. Калинина, 35-я танковая дивизия полковника Н. А. Новикова и 20-я танковая дивизия, командиром которой был полковник М. Е. Катуков».

Командиры дивизий ему достались хорошие, все имели академическое образование, прошли через различные курсы. Даже он, командир корпуса, такой богатой теоретической подготовки не имел. Двое из них станут прекрасными танковыми командирами. Генерал Новиков будет командовать бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта, а генерал Катуков – 1-й гвардейской танковой армией 1-го Белорусского фронта.

Материальной же частью корпус обеспечить по положенным штатам не успели.

В черновиках рукописи книги «Солдатский долг» читаем: «К началу войны наш корпус был укомплектован людским составом почти полностью, но не обеспечен основной материальной частью: танками и мототранспортом. Обеспеченность этой техникой не превышала 30 процентов положенного по штату количества. Техника была изношена и для длительных действий непригодна. Проще говоря, корпус как механизированное соединение для боевых действий при таком состоянии был небоеспособным. Об этом не могли не знать как штаб КОВО, так и Генеральный штаб».

Здесь достаточно определённо прочитывается упрёк в адрес генералов Кирпоноса и Жукова. Охотники подёргать за полы маршальскую шинель Жукова очень любят это место в мемуарах Рокоссовского, поскольку считают, отчасти небезосновательно, его главным экспертом Великой Отечественной войны. Мол, Жуков, такой-сякой, раздул мехкорпуса, протащил через кремлёвские кабинеты непосильный для страны и армии проект, в итоге и мехкорпуса (полноценные) не создал, и общевойсковые армии истощил и оставил без броневого прикрытия и усиления… Рокоссовский размышлял о неудачах первых дней войны прежде всего как командир мехкорпуса, которому по разным причинам не удалось встретить противника во всеоружии, к тому же уж больно хороший случай подвернулся попенять своему давнему сопернику и боевому товарищу – Жукову. Любой мемуар следует рассматривать через призму характера их автора, его судьбы и взаимоотношений с теми, о ком он рассказывает.

В черновиках «Солдатского долга» остались и размышления о причинах неудач первых летних боёв, в том числе, конечно же, и 9-го мехкорпуса.

Сражался корпус хорошо, но задачу свою всё же не выполнил. Противник оказался сильнее.

Уже в мае, когда в приграничных районах участились полёты немецких самолётов-разведчиков над расположением советских войск и объектов их инфраструктуры, стало ясно: так ведёт себя изготовившийся неприятель и рано или поздно он нападёт.

Всё в тех же черновиках[15]15
  Черновые варианты, наброски и куски текста, купированные редакторами и цензурой, сейчас уже опубликованы.


[Закрыть] Рокоссовский рассказывает о случае, который как нельзя лучше характеризует и напряжение, и беспечность, царившие тогда в войсках: «В районе Ровно произвёл вынужденную посадку немецкий самолёт, который был задержан располагавшимися вблизи нашими солдатами. В самолёте оказались четыре немецких офицера в кожаных пальто (без воинских знаков). Самолёт был оборудован новейшей фотоаппаратурой, уничтожить которую немцам не удалось (не успели). На плёнках были засняты мосты и железнодорожные узлы на киевском направлении.

Обо всём этом было сообщено в Москву. Каким же было наше удивление, когда мы узнали, что распоряжением, последовавшим из Наркомата обороны, самолёт с этим экипажем приказано было немедленно отпустить в сопровождении (до границы) двух наших истребителей. Вот так реагировал центр на явно враждебные действия немцев».

В черновиках Рокоссовский сетует на многие упущения, недостатки и недоработки в боевой работе войск, сосредоточенных в приграничной полосе. Очень скоро эта беспечность, расхлябанность и непрофессионализм Красная армия оплатит сполна – гибелью полков и дивизий, исчезновением (кто убит, кто ранен, а кто попал в плен) целых корпусов и даже армий.

Об атмосфере кануна войны здесь, пожалуй, ничего более пространного рассказывать не стоит. Наш герой не был посвящён в тайны большой политики и планы Генштаба. Он был солдат в приграничном военном округе. Правда, в генеральском чине, и имел под рукой целый мехкорпус.

О том, как началась война и как дивизии 9-го механизированного корпуса вступили в бои, Рокоссовский в своих мемуарах рассказал довольно кратко: «21 июня я проводил разбор командно-штабного ночного корпусного учения. Закончив дела, пригласил командиров дивизий в выходной на рассвете отправиться на рыбалку. Но вечером кому-то из нашего штаба сообщили по линии погранвойск, что на заставу перебежал ефрейтор немецкой армии, по национальности поляк, из Познани, и утверждает: 22 июня немцы нападут на Советский Союз».

Судя по тому, что командир корпуса, дислоцированного в непосредственной близости к границе, на рассвете 22 июня – выходной день! – планировал коллективный выход на рыбалку со своими командирами дивизий, штаб округа свои войска держал в полном неведении. Правдивая информация, подтверждающая, что немцы вот-вот атакуют, можно предположить, циркулировала между штабами армий, командирами корпусов и дивизий, но – на уровне личных опасений и предположений.

По всей вероятности, и о немецком перебежчике Рокоссовский узнал из Особого отдела штаба корпуса. А поскольку начальники особых отделов от полка и выше в это время подчинялись непосредственно командирам подразделений и соединений, Рокоссовский о перебежчике узнал сразу. Но посмотрите, как действует он дальше. Никаких директив сверху. Все дальнейшие действия – по обстановке и на своё усмотрение.

«Выезд на рыбалку я решил отменить. Позвонил по телефону командирам дивизий, поделился с ними полученным с границы сообщением. Поговорили мы и у себя в штабе корпуса. Решили всё держать наготове…»

«Решил», «позвонил», «поделился», «поговорили», «решили»… И всё это замкнуто в пределах корпуса. Почему? Да потому, что поднимать панику, например звонком в штаб округа, было попросту опасно. Давно и неоднократно их предупреждали: не поддаваться на провокации, не открывать ответного огня, не давать повода и т. п.

Буквально накануне во время поездки в войска Рокоссовский встретился со своим боевым товарищем по КВЖД Иваном Ивановичем Федюнинским[16]16
  Иван Иванович Федюнинский (1900–1977) – генерал армии (1955). Герой Советского Союза (1939). В 1941 году – генерал-майор, командир 15-го стрелкового корпуса, затем командующий 42-й армией и одновременно заместитель командующего войсками Ленинградского фронта. Затем командует 54-й и 5-й армиями, заместитель командующего Волховским фронтом. С 1943 года – командующий 2-й Ударной армией. Участник Берлинской операции. После войны командовал армией и рядом военных округов. Награды: четыре ордена Ленина, пять орденов Красного Знамени, два ордена Суворова 1-й степени, два ордена Кутузова 1-й степени, орден Красной Звезды.


[Закрыть]. Герой Советского Союза полковник Федюнинский командовал 15-м стрелковым корпусом, занимавшим позиции севернее 9-го мехкорпуса в районе Брест – Ковель. Оба были рады встрече и тому, что их корпуса оказались в одной армии, 5-й общевойсковой, и что в предстоящей битве стоять будут рядом. В том же, что гром грянет вот-вот, ни тот ни другой нисколько не сомневались.

Покончили с делами, и Федюнинский, чтобы хоть как-то отметить встречу, пригласил Рокоссовского к себе в гости с ночёвкой. Выпили, разговорились. Говорили о Даурии и боях на КВЖД. О семьях. О тюрьме Рокоссовский молчал. Федюнинский из деликатности его не расспрашивал. Наконец заговорили о насущном. Это беспокоило больше.

Из воспоминаний маршала: «Разговор всё о том же: много беспечности. Из штаба округа, например, последовало распоряжение, целесообразность которого трудно было объяснить в той тревожной обстановке. Войскам было приказано выслать артиллерию на полигоны, находящиеся в приграничной зоне. Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию. Доказали, что можем отработать все упражнения у себя на месте. И это выручило нас в будущем. Договорились с И. И. Федюнинским о взаимодействии наших соединений, ещё раз прикинули, что предпринять, дабы не быть захваченными врасплох, когда придётся идти в бой».

В ночь на 22 июня Рокоссовский не спал. Решил заночевать прямо в штабе. Много курил. Часто выходил на улицу, прислушивался к рассветной тишине. В четвёртом часу телетайп начал отстукивать сообщение из штаба 5-й армии. Он торопил взглядом ползущую ленту, которая извещала: срочно вскрыть особый секретный оперативный пакет. Телефонограмму подписал заместитель начальника оперативного отдела штаба армии.

Вскрыть оперативный пакет Рокоссовский мог только по распоряжению либо председателя Совнаркома СССР, либо наркома обороны. Он тут же, не медля ни минуты, распорядился: уточнить по телеграфу достоверность депеши – в штабе округа, армии и Наркомате обороны. А уже через несколько минут проводил оперативное совещание с начальником штаба, заместителем по политчасти и начальником особого отдела. Пока решали, что делать, как поступить, дежурный офицер доложил: связь нарушена, ни Луцк, ни Киев, ни Москва не отвечают.

Офицеры штаба переглянулись. Подтверждение о подлинности приказа не получено и в ближайшие часы получено быть не может. Что делать? После короткой паузы Рокоссовский сказал:

– Что ж, беру ответственность на себя.

Самовольное вскрытие так называемого Красного пакета грозило самым грозным пунктом 58-й статьи – расстрелом.

Директива Красного пакета предписывала дивизиям 9-го мехкорпуса в полной боевой готовности форсированным маршем двигаться в направлении Ровно – Луцк – Ковель.

Вот оно, началось, снова и снова перечитывая текст оперативного пакета, думал Рокоссовский. В висках стучало – как перед рубкой. Он снова почувствовал себя в седле: Орлик нетерпеливо перебирал передними ногами и послушно ждал команды – рука легла на рукоять казацкой шашки – рука была тверда…

В сущности, так оно и случилось. Рубка впереди предстояла страшная и чудовищно затяжная – на все четыре года.

Ровно в четыре часа утра корпус был поднят по тревоге.

Командиры дивизий прибыли на КП командира корпуса для получения предварительных распоряжений. Пока войска стягивались в исходные районы, «штаб корпуса готовил общий приказ».

Нам порой трудно понять то поколение. Что ими двигало? Что вдохновляло и умножало их силы? О чём думали они в самый трудный час? Если бы наш герой в тот рассветный час думал о себе, если бы воспоминания о тюремном молотке по пальцам ног затмили страхом его сознание, то пакет он попросту не вскрыл бы. Ответственности на себя не взял и ждал подтверждения. Они умели брать всё на себя, действовать и отвечать головой за свои действия и поступки.