Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

Глава 4. Станица на границе

На мостике застыла фигура капитана. Он внимательно разглядывал нас с высоты.

Матросы на палубе резво перекинули шлюпбалки за борт, и шлюпка на талях, визжа блоками, соскользнула в речную воду. Один за другим матросы сошли в нее по штормтрапу.

Четверо в полотняных форменных рубахах дружно налегли на весла. На носу шлюпки примостился рослый усатый унтер в суконном бушлате с золотыми нашивками на рукавах. В руках у него был укороченный карабин Бердана, направленный прямо на меня.

Впрочем, я его прекрасно понимал. Видок у меня был как у беглого каторжника, что тут поделать! Стою на берегу, в рваном тряпье, с ножом в руке, чистой воды душегуб.

– Эй, на берегу! – зычно, перекрывая плеск речной волны, гаркнул унтер. – Бросай нож, а не то пулю враз схлопочешь! И руки держи кверху, шоб я видел!

– Свои, братцы! Свои! – крикнул я и откинул нож в сторону. – Русские мы! От хунхузов ушли! Со мной еще один, раненый, из местных он!

Я поднял руки и осторожно стал спускаться по крутому глинистому откосу к воде.

Шлюпка ткнулась носом в прибрежный галечник. Двое матросов выскочили на берег, подтянули ее и вскинули винтовки.

Унтер тяжело спрыгнул следом и подошел, оглядывая меня с ног до головы.

– Свои, говоришь? – недоверчиво прищурился он. – А обряжен как макака закордонная. Кто таков будешь? Живо отвечай!

– Андрей Громов, из казаков, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Шел на попутном катере по реке. В Лончаково должен был сойти, там крестный мой живет. Купец с оказией подрядился ящики с пантами китайцам доставить, а там на нас засада была. Из живых только я да Илька, матрос с того катера. Остальных поубивали. Вторые сутки, как из плена вырвались. Стоянку тут соорудили, ждали какой пароход. Самим иначе не добраться до станицы, берег больно болотистый, а мы почитай без сил.

Унтер нахмурился, переваривая услышанное, и чуть опустил ствол.

– Громов, говоришь... А где второй, матрос который?

Я махнул рукой в сторону распадка.

– Там, на волокуше его сюда притащил. Идти не может, ребра ему крепко поломали. Если врач имеется, глянуть бы его надо.

Унтер кивнул своим. Двое матросов закинули винтовки за спины и побежали за мной.

Когда они увидели Ильку, укрытого лапником, недоверие мигом улетучилось. Вид у него был такой, что краше в гроб кладут: лицо бледное, дыхание тяжелое, прерывистое.

Матросы помогли спустить его к воде и переложили в шлюпку. Я забрался следом, уселся на банку. Только сейчас, когда мы оказались среди своих, напряжение, не отпускавшее меня все эти дни, начало спадать.

И сразу навалилась усталость. Пока надо было бороться за выживание каждую минуту, я еще держался. Теперь же организм будто понял, что можно не рвать жилы, и стал выключаться. Глаза сами собой закрывались. Тупая боль в кое-как перевязанных ранах уже почти не волновала.

Шлюпка быстро добралась до парохода. Возле трапа нас уже ждали. На палубе толпились любопытные пассажиры: купцы, чиновники, бабы в платках, еще кто-то. Все внимательно разглядывали нашу ободранную пару, переговариваясь промеж собой.

– Расступись! Нечего тут пялиться! – стал разгонять их унтер.

Тут же появился щуплый человек в очках, с саквояжем в руках. Врач опустился перед Илькой на колени.

– Господи помилуй, – пробормотал он, осторожно ощупывая ребра парня. – Тут живого места нет. В тепло его, быстро! Несите в свободную каюту!

Матросы подхватили Ильку. Я, слегка пошатываясь, двинулся следом. Оказавшись на ровных, чисто выскобленных досках палубы, вдруг понял, что и сам держусь на ногах из последних сил.

А запахи вокруг! Уголь, машинное масло и, Господи, свежий хлеб с камбуза. От последнего аромата даже закружилась голова.

«Эвакуация прошла успешно, выдыхай, Андрюха», – как-то совсем по-отечески прозвучал на задворках сознания голос Добрецова.

Мы с Илькой оказались в тесной, но чистой каюте. Эскулап времени зря не терял. Илька, очутившись на узкой кровати, прикрученной к полу, совсем затих, только слегка похрипывал. Врач достал из саквояжа блестящую никелированную коробочку. В ней лежал стеклянный шприц.

Он накрутил толстую иглу, смочил тряпицу спиртом, тщательно обтер металл, потом осторожно перевернул Ильку на бок. Тяжелыми медицинскими ножницами разрезал заскорузлую от крови рубаху и слои тряпок, которыми мы делали последнюю перевязку.

Освободив спину Ильки, врач быстро мазнул спиртом по коже, набрал из небольшой склянки желтоватую жидкость и заговорил, обращаясь ко мне:

– Так, парень, Андрей, кажется? Не бойся. Товарищу твоему сейчас камфору под кожу пустим. Сердце у него совсем слабо стучит, переохлаждение сильное. Надо поддержать, чтоб от болевого шока не помер. Ну-ка, придержи его за плечо.

Он всадил иглу Ильке под лопатку и медленно вдавил жидкость. По каюте разнесся резкий, знакомый с детства запах камфорного масла. Илька дернулся, громко выдохнул, но хрип в груди стал тише, а на щеках проступил едва заметный румянец.

– Вот и ладно. Пульс есть, жить будет, – хмыкнул врач. – Так, надо его поднять.

Мы помогли Ильке присесть. Только после этого врач окончательно срезал окровавленные лохмотья.

– Ну-ка, попробуй выдохнуть до конца, – велел он. – Сильнее. Весь воздух из груди, до капли.

Илька выдохнул. Врач тут же, кряхтя, принялся туго стягивать ему грудь широкими холщовыми полосами, фиксируя сломанные ребра.

Закончив, он вытер лоб тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

– Ну, теперь твоя очередь, помощничек. Скидывай свое отрепье, посмотрим, что там у тебя.

Я с трудом стянул через голову остатки рубахи. Врач шагнул ближе, всмотрелся в плечи и грудь, брезгливо поморщился.

– Эк тебя угораздило. Это что еще за художества? Смола?

– Живица, – глухо ответил я. – И мох таежный. Чем Бог послал, тем и лечились. В тайге аптеки не имеется.

– Лекари таежные, грех один, – проворчал врач, потянувшись к саквояжу. – Мох-то ладно, кровь держит. А вот смолу вашу теперь только скипидаром отмывать. Придется потерпеть, молодой человек.

Он смочил марлю резкой жидкостью и прижал к моей груди. Раны полоснуло такой болью, что я едва не вырубился следом за Илькой. Врач, однако, действовал осторожно: промакивал кожу, давал скипидару размягчить липкую живицу и отделял присохшие волокна мха.

Потом отбросил грязную марлю, взял свежую, смоченную в каком-то растворе, и стал бережно обмывать порезы. Вдруг замер, разглядывая раны в упор.

– Живучие же вы, Андрей, с твоим другом, – пробормотал он. – Другой бы от таких ран давно Богу душу отдал. А у тебя гной лишь сверху. Мох, похоже, хорошо вытягивал. Под ним уже затягивается, шить не придется. Ну-ка, снимай порты. Гляжу, и там кровь запеклась.

Он быстро обработал рану на ноге, наложил плотную повязку и туго завязал. Собрал инструменты в саквояж, коротко кивнул нам и вышел, притворив дверь.

Не успели мы перевести дух, как в каюту заглянул молодой матрос. В руках у него были медный таз с теплой водой, кусок мыла, полотенце и две стопки чистого казенного белья.

– Умывайтесь, братцы, да переодевайтесь проворней, – бросил он, ставя таз на рундук. – Капитан к себе требует. Я жду за дверью.

Я сначала смыл грязь с себя, потом помог Ильке. Мы натянули старенькие чистые матросские рубахи и, приведя себя в более-менее божеский вид, вышли из каюты.

Матрос провел нас по узкому коридору и распахнул крашеную дверь кают-компании. Внутри было тесновато, пахло табачным дымом. За небольшим привинченным к полу столом, покрытым потертым зеленым сукном, сидел капитан «Сунгачи», тот самый статный офицер с мостика.

Сбоку, едва помещаясь на узком диване, примостился, видимо, помощник капитана или писарь. В руках у него был раскрытый журнал и химический карандаш.

– Садитесь, – капитан указал на стулья напротив и окинул нас изучающим взглядом. – Я командир этого судна, лейтенант Сапожников. Семен Павлович, внесите их данные в судовую роль. Рассказывайте, молодые люди. Все и по порядку. Кто, откуда, как попали на этот берег.

– Ваше благородие, Громов Андрей Васильевич. Я с Кубани, из станицы Червленой. Прибыл во Владивосток на пароходе Добровольного флота «Кострома», оттуда добрался с обозом до Платоно-Александровской, а когда навигация открылась, пошел на катере «Раздольный», купца из Хабаровки Фролова Владимира Павловича. Направлялся в Лончаково, к крестному, Кравцову Степану Анисимовичу. Да вот не добрался, выходит, – слегка развел я руками.

Сапожников кивнул, убедился, что Семен Павлович все записал, и перевел взгляд на Ильку. Тот выглядел паршиво. Признаться, я бы его сюда никак не потащил, дал бы отлежаться. Но мой друг по несчастью все же стал отвечать:

– Илларион Степанович Морозов, ваше благородие. Вольнонаемный матрос с разграбленного катера «Раздольный».

Я едва не поперхнулся. Илларион? Ничего себе. Все эти дни звал его просто Илькой и даже не задумывался, что у него есть полное имя.

Тем временем Илька, не обращая внимания на мое удивление, продолжал:

– Катер купца Фролова Владимира Павловича шел в Хабаровку с товаром. На приграничном посту Турий Рог какой-то китайский торговец договорился с нашим приказчиком, чтобы тот доставил ящики с пантами на китайский берег. Нам было по пути. Да и денег, видать, посулил. А когда добрались, попали в засаду.

Он перевел дыхание.

– Из команды после нападения остались мы с Андреем, да еще матрос Михаил Лосев. Но его в импани хунхузской живьем резали.

Сапожников слушал, не перебивая. Рука на столе сжалась в кулак, желваки заходили.

Я решил добавить:

– Так все и было, заманили нас в ловушку, ваше благородие. Приказчик Фролова на легкую наживу позарился, не смог барыш мимо себя пустить.

Дальше я рассказал, что происходило в деревне хунхузов: про Яшку с Сипой, про нападение другой банды и про бао-энь, который, как оказалось, спас нам с Илькой жизнь. Илька иногда дополнял, но больше кивал. Говорить ему было тяжело.

– Из-за легкой наживы, значит... – процедил лейтенант. – Но сути это не меняет. Нападение на русское судно без внимания генерал-губернатора не останется.

Он перевел строгий взгляд на Ильку.

– А тебе, Морозов, придется со мной до самой Хабаровки идти. На берег я тебя сейчас отпустить не могу. Без твоих показаний следователю и на тебя может подозрение в сговоре с хунхузами лечь. Понял меня?

Илька кивнул и тяжело вздохнул.

– Ну а Громова в Лончаково высадим, – Сапожников перевел взгляд на меня. – Документы-то у тебя есть какие?

– Были, ваше благородие. Конечно, были. Да все вместе с вещами у хунхузов осталось.

– Понятно, – лейтенант побарабанил пальцами по столу. – Семен Павлович, готовьте рапорт для атамана станицы Лончаково. Может, так Громов быстрее утерянные документы восстановит. Совсем бандиты китайские распоясались, уже на Уссури наши суда грабить начали. Ладно, с этим разберемся.

Офицер поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Ступайте, отдыхайте. До Лончаково еще два часа ходу.

Матрос проводил нас с Илькой обратно в каюту. «Сунгача» уже продолжила путь. Это подтверждали ровная вибрация и глухой стук машины.

Почти сразу к нам заглянул молодой матрос и принес медную кастрюльку, от которой шел одуряющий аромат. Поставил ее на маленький столик, рядом две железные миски, ложки и половину каравая. Вероятно, того самого, чей запах я уловил, едва ступил на палубу.

– Держите, хлопцы, поснедайте. Хорошая маканка у Михалыча сегодня выдалась, на жирной солонине сварена.

Дверь за ним закрылась, а мы ждать не стали. Несколько дней впроголодь давали о себе знать.

Мы поделили хлеб, я разлил маканку по мискам, и мы принялись работать ложками. Картоха с кусками разваренного мяса была сказочно вкусной. Я с удовольствием макал хрустящую корку в густой солоноватый бульон. Минут пять в каюте было тихо. Только ложки стучали о миски, да мы с другом почавкивали.

– Илларион Степанович, значит? – спросил я, откинувшись к стене. – А я тебя все Илька да Илька. Хоть бы поправил.

– То не страшно, Андрей. Почитай привык уже.

– Слушай, – вспомнил я слова лейтенанта, – а что это за судовая роль такая?

– Бумага почитай, как паспорт для парохода. В нее каждый человек на борту вписан, от капитана до кочегара. Кто таков, откуда, в какой должности, куда направляется. Без судовой роли в рейс выходить не положено. Вот нас сейчас и внесли как спасенных пассажиров. Чтобы потом отчитаться как положено.

Два часа хода пролетели незаметно. Под мерный стук паровой машины я задремал и, наверное, на часок прикорнул, пока протяжный гудок «Сунгачи» не оборвал сон.

Я поднялся. Почти сразу к нам зашел знакомый матрос.

– Все, братцы, прибыли в Лончаково. Можно выходить.

Я помог проснувшемуся Ильке подняться, и мы выбрались на палубу, на свежий речной ветерок. Был сейчас он по-летнему теплым. С берега он приносил ароматы цветущей черемухи, перебивая угольную гарь парохода.

По левую сторону лежал маньчжурский берег с серыми сопками. Мы подходили к правому, нашему. На русском берегу показались избы Лончаково.

После родных кубанских станиц Лончаково казалась крошечной. Я насчитал около трех десятков дворов. Но выглядели они справно. Избы рублены из толстенных бревен, дворы жались в тесную линию вдоль берега, видать, на случай обороны.

Послышались команды капитана. «Сунгача» сбавила ход. Скоро загремели якорные цепи, и мы пришвартовались к добротной деревянной пристани.

Для небольшого поселения приход такого судна был событием. Не успела «Сунгача» причалить, как на берег стали высыпать станичники и внимательно нас разглядывать.

Матросы перекинули сходни. Лейтенант Сапожников первым сошел на берег. К нему навстречу вышел крепкий казак с рыжей окладистой бородой и шикарными усами. Он был подпоясан широким ремнем, на плечевой портупее висела шашка. На другом боку виднелась кобура с револьвером. Это, по всей видимости, и был атаман станицы Лончаково.

– Денис Иванович? – отрывисто спросил офицер, козырнув. – У меня к вам дело важное. Времени в обрез.

– Все верно, Огородник Денис Иванович, атаман здешний, – степенно отозвался тот. – Рассказывайте, ваше благородие, что за дело. Поможем чем сможем.

Он обернулся и окликнул кого-то:

– Степан, ступай сюда.

Из толпы вышел высокий широкоплечий казак в годах, в безупречно пригнанном темно-сером чекмене. Казачья фуражка с желтым околышем чуть сдвинута на лоб. Обветренное лицо украшали густые темные усы с проседью.

Когда он уверенной походкой двинулся к нам, у меня в груди екнуло. Неужели это он? Мой крестный?

Степан подошел, взял под козырек, кивнул атаману и стал слушать. Сапожников принялся рассказывать о нападении хунхузов на катер у маньчжурского берега, о двух чудом спасшихся, активно жестикулируя и указывая на нас.

Крестный, а теперь я отчего-то был уверен, что это именно он, слушал и хмурился, бросая взгляды на китайский берег.

– Денис Иванович, нужно оказать помощь спасенным! – Сапожников обернулся к пароходу и махнул нам.

Мы с Илькой спустились по сходням на пристань.

– Вот они, выжившие. Из команды катера матрос Илларион Морозов и пассажир Андрей Громов, – сказал Сапожников и повернулся ко мне. – Андрей, ты ведь в Лончаково направлялся на том катере?

– Так точно, ваше благородие.

Кравцов после этих слов стал разглядывать меня особенно внимательно. Цепкий взгляд остановился на лице. Он нахмурился, замешкался, потом почесал затылок. Кажись, признал сходство с батей, своим побратимом, хоть они и не виделись уже не один десяток лет.

– Громов, чаем, не Васильевич? – спросил он.

– Так точно, Степан Анисимович. Я ваш крестник, сын Василия Громова из станицы Червленой. Громов Андрей Васильевич. Сюда, в Лончаково, и пытался добраться. Да только спокойно не вышло, – вздохнул я, но на лице все равно появилась легкая улыбка.

Толпа вокруг притихла.

– Во так дела, – удивленно цыкнул атаман и перевел взгляд на крестного.

Кравцов молчал. Эмоции на его лице были видны невооруженным глазом. Он шагнул ко мне вплотную, положил ладонь на плечо и похлопал.

– Вижу, что Громов, – произнес он. – Сразу признал, да думал, померещилось.

Никаких объятий. Может, потому что рядом офицер и дело срочное, а крестный все-таки на службе.

– После наговоритесь, Степан, – степенно произнес Огородник, оглядев нас. – Сперва дело решим.

Он повернулся к офицеру:

– Лейтенант, пройдемте в правление. Степан Анисимович, и ты с нами будь. Будем бумаги составлять и решать, что со всем этим делать.

Атаман развернулся и зашагал прочь от пристани. Крестный коротко глянул на меня:

– Зови товарища своего, матроса, и давай за нами.

Станичное правление располагалось в крепкой просторной избе под тесовой крышей, посеревшей от дождей, возле небольшой площади. Атаман Огородник, Степан Анисимович и лейтенант Сапожников прошли внутрь, а нам с Илькой велели обождать снаружи.

Мы присели на широкую деревянную лавку у входа. Окно было приоткрыто, и хорошо слышно, о чем они там говорили.

Сапожников еще раз, теперь в деталях, описывал произошедшее.

– Значит, у двух сухих кедров стояли... – задумчиво, с хрипотцой, спросил атаман. – Знаю я тот затон. Глухое место. Да по берегу они бы долго сюда добирались, там местами болото.

– Именно так, – сказал лейтенант и повысил голос с явным возмущением: – Так отчего же, Денис Иванович, вы порядок в этих местах не наведете?

– А ну остыньте, ваше благородие, – сходу осадил его атаман. – Не вам здесь и сейчас мне указывать. Сами же говорите, катер зашел на китайский берег. По-вашему, мне на всем их берегу секреты рассадить, чтобы какой обалдуй из наших туда не приставал да в засаду не угодил? Сами-то как себе это представляете?

– То есть как? Русских людей режут, а вы на берегу сидеть будете? – не унимался офицер.

Я услышал скрип стула и глухой удар кулаком по столу.

– А так, лейтенант! – голос атамана стал жестче. – Нападение было на том берегу. Граница по фарватеру Уссури проходит. Все, что за рекой, это уже другое государство. Мы туда сами переправляться права не имеем.

Атаман выдохнул и продолжил уже тише:

– Думаете, я казаков поднять не могу? Да будь моя воля, мы бы за пару часов за кордон перемахнули и вырезали этих хунхузов к чертовой матери. Думаете, не знаем, где их искать? Прекрасно знаем. Да только права такого у нас нет. Мы здесь службу служим, границу охраняем, а не в бирюльки играем.

– Но хунхузы же бандиты, выходит, они вне закона, – попытался возразить флотский.

– Хунхузы такие же подданные китайского богдыхана, – отрезал атаман. – Пекинский и Айгунский трактаты читали? Вооруженный отряд казаков, перешедший за кордон даже ради погони за разбойниками, сразу становится нарушителем государственной границы. Случись что, да будь у той стороны доказательства, вони будет столько, что мало не покажется. И в Пекине, и в Петербурге быстро узнают. Нам строжайше предписано такие дела решать только через официальные запросы и пограничных комиссаров. Самим за реку ни ногой. Иначе с меня первого чин снимут и под военный суд отдадут за самоуправство.

В горнице повисла тишина.

– Алексей, – голос атамана снова стал спокойным. – Готовь спешное донесение в Козловское окружное правление. И приписку поставь: требуется немедленно представить рапорт в Хабаровку, на имя наказного атамана барона Корфа. Под сургуч ее и отправим казачьей эстафетой. А там уж как в окружном правлении решат.

Я знал, что казачья эстафета значит, когда гонец скачет от станицы к станице во весь опор, лошадей меняют на свежих, а при нужде и самих гонцов. Почитай самый быстрый способ доставки срочных донесений, если телеграфа нет.

– Один пакет пойдет в округ и дальше в Хабаровку, – продолжал атаман. – А второй вы, лейтенант, с собой на пароходе заберете. Для вящей надежности.

Дверь распахнулась. Вышел раскрасневшийся лейтенант Сапожников, а следом атаман Огородник с моим крестным. Мы с Илькой поднялись со скамьи. Денис Иванович остановился и посмотрел мне в глаза.

– Как, говоришь, тебя звать, крестник Степанов?

– Громов Андрей, – вытянулся я.

– Тут в рапорте сказано, будто ты четырнадцать хунхузов на тот свет в одиночку спровадил. Не сбрехал?

– Никак нет. Так и было.

Атаман на мгновение замер, потом улыбнулся и обернулся к моему крестному.

– Ох, сказочники нынче пошли среди малолеток! Слыхал, Степан? Один и сразу четырнадцать разбойников. Такого бойца нам в отряд ставить надо без испытаний, а то и сразу в урядники производить.

Тон атамана мне не понравился. Но лезть в бутылку я не стал.

– Да ладно тебе, Андрей, не кипятись, – атаман заметил мой взгляд и похлопал меня по плечу. – В первом бою всегда страшно. Оттого и байки такие рождаются, со страху-то. Будет еще у нас время посмотреть, на что ты способен, раз уж в нашу станицу прибыл. А пока ступайте на пристань. Товарищу твоему, Морозову Иллариону, скоро на Хабаровку отходить.

Лейтенант Сапожников уже был у пристани. Матросы таскали какие-то ящики.

Мы с Илькой спустились к воде чуть в стороне от причала и примостились на штабеле прогретых солнцем досок. Илька сидел, опустив голову на руки, тяжело дыша.

– Что теперь делать будешь? – спросил я.

– Известно что, – глухо отозвался он. – В Хабаровке меня следователи дознавать будут. Катер купеческий, груз ценный. Пока все бумаги не выправят, не выпустят. А потом к своим вернусь, в стойбище. Буду рыбу ловить, зверя бить, на суда-то меня теперь вряд ли возьмут.

Илька поднял на меня усталые глаза и усмехнулся.

– Матросы народ особый, суеверный. Вся команда погибла, а я один живой остался. Дурная слава в наших краях быстро расходится. Станут шептаться, будто я катер сглазил или у хунхузов жизнь свою выторговал. Ни один боцман после такого в команду не возьмет, чтоб бучу не подымать меж своих. Хватит, похоже, кончился матрос Морозов.

Было шумно. «Сунгача» готовилась к отправке, боцман раздавал команды матросам на характерном диалекте. И в этот момент раздался незнакомый звук. Он пронесся над рекой, перекрывая шум пароходных котлов. Следом ударил второй такой же.

Илька вздрогнул, поднял голову и, превозмогая слабость, встал с досок. Я поднялся следом.

Голоса на пристани стихли. Все лица повернулись к реке. Из-за крутого изгиба, прямо по границе фарватера, медленно выползало незнакомое судно. Таких я, кажись, еще не видывал.

– Пограничная джонка, маньчжурская. Гляди, Андрюха, глазастая какая, – подсказал Илька, заметив мое удивление.

На широком носу и правда были намалеваны два огромных раскосых глаза. На высокой мачте развивался треугольный желтый флаг с извивающимся синим драконом и красным солнцем. Длинные весла ритмично били по воде. Вдоль бортов, плечом к плечу, стояли вооруженные люди. Похоже, цинская пограничная стража.

Они были в синих куртках и круглых шляпах. У многих в руках блестели стволы винтовок. На носу тускло поблескивала небольшая пушка. На высоком кормовом помосте стоял офицер в шелковом халате и рассматривал Лончаково в подзорную трубу.

Я оглянулся на станицу. Местные сориентировались мгновенно. Бабы похватали детей и погнали в сторону дворов. К берегу стягивались казаки. Шли спокойно, но все с оружием.

На пристани встал атаман, рядом крестный. Огородник заложил пальцы за портупею и, прищурившись, разглядывал проходящую джонку.

– Без моей команды за оружие не хвататься, – сказал атаман негромко, но услышали, кажется, все казаки на берегу.

Степан Анисимович продублировал команду. На нашем берегу стало тихо. Слышны были только плеск волн, удары весел о воду и шум машины «Сунгачи», которую готовили к выходу. Казаки замерли у кромки воды, показывая полную готовность ответить на провокацию.

Илька, стоявший рядом, неотрывно смотрел на джонку.

– Смотри на них, Андрей, – процедил он сквозь зубы. – Эти черти днем стража ихнего императора, флагом прикрываются. А как ночь придет, одежду сменят, да и превратятся в тех самых бандитов, от которых мы с тобой недавно ноги унесли. А некоторые и вовсе на нашу сторону золото мыть пойдут.

Джонка медленно проходила мимо станицы, офицер опустил трубу. Ни одного слова не прозвучало ни с нее, ни с нашего берега. Наконец быстрое течение Уссури подхватило китайское судно и стало уносить вниз, к лесистому мысу. Желтый флаг с драконом еще мелькал над кронами деревьев, а потом пропал.

По команде атамана казаки стали расходиться, переговариваясь о только что пережитом стоянии. Напряжение спало так же быстро, как и появилось.

С пристани донесся раскатистый гудок. Из высокой трубы «Сунгачи» повалил густой дым.

– Пора, – коротко бросил Илька, глянув на судно.

Мы подошли к сходням. Лейтенант Сапожников нетерпеливо прохаживался по палубе, поглядывая на берег.

Говорить долгие речи я не умел. Да и не нужны они сейчас нам были. Я просто протянул другу руку.

– Спасибо тебе, Илька, возвращайся!

Илька крепко пожал ее, шагнул ближе и обнял меня:

– И тебе спасибо, Андрей.

– Эй, на берегу! Заканчивай! – гаркнул боцман с палубы. – Сходни сейчас уберем!

Илька развернулся и быстро поднялся на борт.

– Наше стойбище тут рядом, недалеко от Лончаково! – крикнул он, пытаясь переорать шум закипающей воды. – Из Хабаровки я сразу домой. Мы обязательно свидимся, Андрей!

Сходни с грохотом втянули на палубу. Плицы пароходных колес с шумом ударили по воде, и «Сунгача», дав короткий гудок, стала медленно отчаливать от пристани, забирая к фарватеру.

Провожая пароход взглядом, я не заметил, как рядом оказался крестный. Пока атаман и лейтенант Сапожников были рядом, Степан Анисимович держался сдержанно, официально, почти без эмоций.

Но теперь на берегу мы остались вдвоем.

– Ну что ж, здорово дневал, крестник? – он положил мне руку на плечо и добродушно улыбнулся.

– Слава Богу, крестный, – сказал я, устало улыбнувшись в ответ.