Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

– Как теперь они, Степан Анисимович? – тихо спросил я.

– Как-как? Жить будут, – сказал крестный. – Помогать станем всем миром. И мальчишек Мишкиных на ноги поставим. Не впервой такое. Случается порой, ты не забывай, где мы живем, Андрей.

Он помолчал, глядя на телегу, потом тяжело выдохнул.

– Ладно. Пойдем в правление. Мне рапорт в Козловскую написать надо и до полудня с нарочным отправить. Окружному атаману доложить положено обо всем. А от меня сейчас как от козла молока. – Он кивнул на висящую на перевязи руку.

– Поможешь?

– Сделаем, Степан Анисимович.

Крестный одобрительно кивнул и зашагал к крыльцу правления.

Глава 10. Возвращение друга

Я вывел последнюю надиктованную строчку, присыпал чернила песком и пододвинул рапорт Степану Анисимовичу. Крестный пробежал глазами по тексту, поморщился от боли в простреленной руке и поставил размашистую подпись.

И тут меня словно кольнуло. За всей этой ночной пальбой я напрочь позабыл про своего найденыша. Он же у фельдшера в чулане, почитай, со вчерашнего дня не кормлен.

Степан Анисимович глянул на меня исподлобья:

– Андрей, чего это с тобой? Раны опять беспокоят?

– Никак нет, Степан Анисимович. Дело есть одно, я же тигренка к Юдинцеву пристроил, чтобы тот понаблюдал за ним. Проведать бы надо, как он там.

Крестный убрал рапорт в кожаную папку и вздохнул.

– Ох, Андрюха, неугомонный ты. Ну коли надо, ступай, а после прямиком домой. Отдыхать. На ногах вон еле стоишь.

– А вы как же?

– А я тут управлюсь. Еще с Денисом Ивановичем поговорить нужно. Пелагее скажи, чтоб не маялась. Все у меня хорошо.

У крыльца Юдинцева переминались две казачки, жены Лешки Орлова да Петьки Минюхина. Переживали за своих мужей и то и дело поглядывали в окна.

Дверь скрипнула. На пороге появился Роман Васильевич. По лицу было видно, что ночь у него выдалась жаркая, как и у всех в Лончаково. Рукава рубахи закатаны по локоть, на ткани засохли темные пятна крови.

– Роман Василич, батюшка... Как там наши-то? – сунулась к нему Орлова.

– Сказал же вам русским языком, по домам ступайте! Жить будут ваши мужья. Пули достал, раны зашил, дурманом опоил, чтоб мучений поменьше. Спят теперь. Чего под ногами путаться? К вечеру приходите, поглядим, как оно будет. Может, и отпущу.

Казачки повздыхали, но все же откланялись. Тут Юдинцев приметил меня. Усталость на его лице сменилась улыбкой.

– О, Громов... Я уж, грешным делом, думал, ты в тайгу сбежал, – хмыкнул он, вытирая руки о тряпицу. – За зверем своим пришел? Или за сметаной, что бабка Серафима тебе от Нюрки передала?

– Тьфу ты, точно, – я с досадой мотнул головой. – Роман Васильевич, не серчай. Сам знаешь, что этой ночью творилось.

– Да уж знаю. Почитай до утра Завьялова пользовал. Главное, что жив остался.

– Как Макар?

– Тяжелый. Крови больно много потерял, жар то подступает, то отпускает. Месяц ему лежать, не меньше.

– Главное, жить будет. Вот Мишке Звягину не свезло.

Юдинцев перекрестился. Мы помолчали. Потом он встрепенулся и глянул на меня:

– Добре, пути Господни неисповедимы. А жизнь продолжается, Андрей. Нечего лясы точить. Сметану твою я в ледник спустил. А котенка по-прежнему козьим молоком отпаиваю. Жрет твой оглоед за троих. Возьми-ка в сенях пустые крынки и дуй к бабке Серафиме. Надо еще молока козьего да яиц утиных, с десяток. Иначе мы этого проглота усатого не прокормим.

Фельдшер скрылся в сенях, а я двинулся к подворью бабки Серафимы. Толкнул приоткрытую калитку.

У колодца, спиной ко мне, стояла женщина. Она как раз вытаскивала ведро, перехватила дужку и, услышав скрип калитки, обернулась.

Я даже оторопел.

Никакая это была не Нюрка. Передо мной стояла статная казачка лет двадцати пяти. В строгих, правильных чертах лица было что-то притягательное, но вовсе не девчачий задор. Темные волосы аккуратно забраны под платок, только маленькая прядь выбилась у виска и норовила попасть в глаз. Руки у женщины были заняты. Поправить прядь она не могла, а потому смешно дунула снизу вверх, отгоняя ее в сторону. Я невольно улыбнулся.

Она поставила ведро на землю, выпрямилась и внимательно меня оглядела.

– Вам кого?

– Доброго здравия. Я Андрей Громов. Крестник Степана Анисимовича Кравцова.

– А... Тот самый Андрей. – Настороженность в ее взгляде пропала. – Слышала. Матушка говорила, что ты крынку из-под сметаны должен принести. Так чего встал? Проходи, чай не кусаюсь.

– Сметана ваша хороша, Анна... Не знаю, как вас по батюшке.

– Григорьевна я.

– Анна Григорьевна, крынка под сметану еще занята. Не успел всю осилить.

– Да уж, – вздохнула она. – Не до сметаны сейчас. Слышала, что на ваш курень ночью с Гнилого Лога нападали. Соседка сказала, будто вы там с десяток хунхузов...

– Да какой уж десяток, Анна Григорьевна. Столько их и не было. Я по делу. Бабка Серафима говорила, что на выпасе будет, а мне бы молочка козьего да утиных яиц немного.

Анна тяжело вздохнула.

– Какой сейчас выпас, Андрей. Серафима у Мишки Звягина. Вдове помочь пошла, поддержать надо. До самых похорон сказала с ней будет. Давай крынки, сейчас налью утрешнего.

– Рассчитаюсь чуть позже. Скажите, сколько буду должен.

Просить в долг было стыдно, но куда деваться? С деньгами надо что-то решать. Хунхузы обчистили, приварка пока на горизонте не видать, а сидеть у крестного на шее прихлебателем тоже не по мне.

– Добре, Андрей, яйца и молоко соберу сейчас. – Анна посмотрела мне прямо в глаза. – Но про деньги и не заикайся. Вы ночью станицу с одного края отстояли. Обожди здесь, я мигом.

Крынки она наполнила до краев. К ним добавила холщовый мешочек с яйцами. К Юдинцеву шел не спеша, чтобы не расплескать все по дороге.

В сени вошел тихо. Дверь в горницу была плотно закрыта. Из-за нее доносился приглушенный голос Романа Васильевича и чей-то стон. Мешать эскулапу не стоило. Я аккуратно поставил крынки с молоком и узелок с яйцами на широкую лавку, затем прошел дальше по коридору.

Дверь в чулан поддалась с едва слышным скрипом. Я заглянул внутрь и невольно улыбнулся. Юдинцев устроил в углу лежанку из старого овчинного тулупа. Рядом стояла неглубокая глиняная плошка с чистой водой.

Полосатый завозился на тулупе, услыхав мои шаги. Поднял голову, сонно моргнул. Потянул носом воздух раз, другой, оценивая запах. Узнал. Неуклюже перебирая лапами, выбрался со своей лежанки и, прихрамывая, засеменил ко мне.

Я опустился на корточки и бережно подхватил его на руки. Тигренок ткнулся влажным носом мне в шею, шумно посопел и вдруг заурчал.

В сенях я отыскал чистую деревянную миску. Разбил туда пару утиных яиц, плеснул козьего молока и быстро взболтал палочкой, как делал это Юдинцев.

Стоило поставить миску на пол, как звереныш накинулся на еду. Лакал жадно, окуная мордочку, отфыркивался, когда молоко попадало в нос. Сразу видно, бродяга немного оклемался. Силенки стали появляться.

Держать его безвылазно в чулане было жалко. Я закутал найденыша в холстину, вышел со двора Юдинцева и скоро добрался до ближайшего подлеска.

Там, среди густых кустов и папоротника, опустил тигренка на землю. Звереныш еще был неловок, то и дело спотыкался. Но стоило какой-нибудь пичуге вспорхнуть с ветки или крупному жуку зашуршать в листве, как он тут же припадал к земле, замирал и пытался красться. Охотничий дух в этой крохе мал-помалу просыпался.

Я сидел на поваленном дереве, смотрел на его возню и сам не заметил, как начал клевать носом. Пора было возвращаться. Крестный велел выспаться, и мой организм с ним был полностью согласен.

У дома Юдинцева я застал фельдшера на завалинке. Он привалился к бревенчатой стене, увидал меня и устало потер глаза.

– Нагулялись? – хрипло спросил эскулап, доставая кисет и разглядывая сверток, из которого торчала усатая морда.

– Ага, Роман Васильевич. Воздухом подышал, теперь дрыхнет.

Фельдшер скрутил самокрутку, чиркнул спичкой и выпустил облако сизого дыма.

– Послушай меня, Андрей. Молоко – это хорошо, конечно. Но зверь растет быстро. Не успеешь оглянуться, как мясом прикармливать придется.

– Да найду я мясо, – пожал я плечами, придерживая тигренка. – Обрезков каких-нибудь, свинины, требухи домашней.

– И думать забудь! – оборвал меня Роман Васильевич. – Накрепко запомни: ему нужна только дичь. Кабанятина, оленина, лосятина, на худой конец зайчатина.

– А разница какая? Мясо оно и есть мясо.

– Разница огромная. Дашь распробовать домашнюю скотину, он этот запах и вкус навсегда запомнит. Как в силу войдет, начнет на скот смотреть как на законную добычу. И не отучишь. Казаки его мигом на вилы поднимут и будут в своем праве. Это зверь, Андрей, а не дворовой кот. Уясни накрепко.

Я кивнул, потрепал сонного полосатого кутенка за ухом, перенес в чулан и уложил на тулуп. Потом забрал свою крынку с холодной сметаной, что дожидалась меня в леднике, и пошел к себе.

Солнце над Лончаково уже припекало, словно в июльский день у нас на Кубани. Только влажность здесь была выше, и воздух казался плотным, тяжелым.

В сенях на широкой лавке посапывал Олег. Видать, совсем ухайдакался, раз до постели не дошел. Я подложил ему под голову сложенный вдвое чекмень. Из горницы на цыпочках вышла тетка Пелагея, ничего не сказала, только махнула к столу.

Я присел, шепотом передал слова Степана Анисимовича. Быстро слопал порцию гороховой похлебки, поблагодарил Пелагею Александровну и вышел во двор. У колодца меня перехватила Акулина Никитишна.

– Андрей, я тебе спасибо сказать хочу, – негромко заговорила она. – За то, что Олежку уберег да сам цел остался. Он уже рассказал, как вы ночью с хунхузом воевали.

– Спаси Христос, Акулина Никитишна. Полно вам. На границе всякое случается. Может, теперь, когда они укорот в Лончаково получили, не сунутся более.

Старушка перекрестила меня и кивнула в сторону дома.

– Ступай отдыхать, Андрюша.

– Да. Сейчас обмоюсь и сразу.

Я скинул бешмет, достал ведро ледяной воды из колодца и стал обмываться. Вода была холодная, аж дух перехватывало. Зато после такого я завалился и вырубился сразу, едва голова коснулась подушки.

***

Три дня после происшествия станица была на взводе. С виду все шло своим чередом, но какое-то напряжение все же висело в воздухе.

На второй день из Козловской добрался ординарец окружного атамана. Сдал Огороднику запечатанный пакет. После этого атаман собрал реестровых казаков в правлении. Что именно они обсуждали, неизвестно, но по обрывкам разговоров я понял: приказано усилить разъезды на трактах и увеличить секреты по берегу Уссури.

На третий день похоронили Мишку Звягина. На поминки собралась почти вся станица.

Сгоряча говорили разное. Все же погиб боевой товарищ, друг, муж. В таких маленьких станицах на краю империи потеря даже одного человека очень заметна. И на душе такой удар рану оставляет, и на обороне сказывается. Тут каждый боец на счету.

Молодые рвались этой же ночью перейти на китайский берег и поквитаться за Мишку. Огородник крикунов утихомирил. Хотя видно было, что сам бы сорвался, будь его воля. Но начальство в Хабаровке раскачивалось слишком долго.

Поутру крестный был немногословен. Едва умывшись, дал задание Олегу:

– Абрека готовь и во двор выводи.

Сам сел к столу, достал шомпол, ружейное масло и принялся перебирать берданку. Несмотря на ранение, с винтовкой управился быстро.

Я подошел к лавке, где была разложена его справа.

– Степан Анисимович, дозволь помочь?

Крестный глянул на меня и кивнул:

– Вон шинель, Андрей, в скатку крути.

Пелагея Александровна суетилась у печи, собирая харчи в крепкий сидор.

– Куда направляетесь, крестный? – спросил я, затягивая кожаные пряжки на скатке.

Степан Анисимович лязгнул затвором, проверяя его ход.

– Выдвигаемся сегодня отрядом в дальние разъезды по Козловскому округу. С других станиц тоже казаков пришлют, сначала мы дождемся отряда из Хабаровки, потом общий сбор в Козловской, а там кто его знает куда нас пошлют. Точно не на один день все это. Думаю, окружной атаман решил тайгу хорошенько прочесать.

Во дворе перебирал копытами Абрек, Олег подвел его прямо к крыльцу.

Степан Анисимович расправил темно-зеленый чекмень, поправил портупею с шашкой. Я подал ему скатку и помог с переметными сумами.

На крыльце крестный приобнял Пелагею Александровну, затем наклонился и поцеловал в макушку Татьянку. После подошел к матери.

– Значит так, Олег, Андрей. На вас остается дом и хозяйство. Что делать нужно, сами знаете, а ежели чего, Пелагея подскажет. Оружие на месте лежит, но без надобности не доставать. Дай-то Бог, и не придется. Уразумели?

– Уразумели, бать, – ответил Олег.

– Ну, бывайте.

– С Богом! Ангела хранителя в дорогу! – сказала Акулина Никитишна и перекрестила сына.

Крестный, несмотря на не до конца зажившую руку, лихо вскочил в седло и, не оглядываясь, выехал со двора.

Проводив его, мы с Олегом направились в конюшню. Нужно было почистить денники. Вдвоем управились быстро. Я как раз перекладывал подстилку в последнем стойле, когда Олег, ходивший к колодцу за водой, влетел обратно в конюшню.

– Андрюха, там! Сотня из Хабаровки пришла!

Мы выскочили наружу, обмылись из ведра, накинули снятые перед грязной работой бешметы и двинули к станичному правлению. Со стороны хабаровского тракта поднимались клубы пыли от множества копыт.

Вся сотня втягиваться в станицу не стала. Большая часть свернула под уклон к Уссури, чтобы коней напоить да смыть дорожную пыль. К крыльцу подъехал незнакомый мне подъесаул с парой десятков казаков. Все при оружии. Темно-зеленые чекмени с желтыми погонами, фуражки набекрень, шаровары с желтыми лампасами. К седлам приторочены шинельные скатки.

За плечами у казаков висели укороченные карабины системы Бердана, на портупее у каждого имелась шашка. У подъесаула и двух урядников я приметил револьверы. Смит-Вессоны, кажись.

В толпе лончаковских зевак я сразу заметил Сашку Меренского и Прохора Мельникова. Мы с Олегом подошли к ним, поздоровались.

– Видали? – вполголоса начал Прохор, косясь на приезжих казаков. – Батя мой сказывал, зачем они тут. Это все из-за пограничных комиссаров история.

– Каких еще комиссаров? – навострил уши Олег.

– Таких. На тот берег бумагу передали для цинских чиновников, – пояснил Прохор. – Срок китайцам дали неделю. Если своих хунхузов не угомонят, то наши сами реку перейдут, все разбойничьи рассадники пожгут да порубят. А эта сотня пока на нашем берегу будет мелкие банды гонять.

– Эх, братцы! – Сашка Меренский поправил папаху. – Вот бы и мне в таком отряде в поход двинуться. А чего, я б хоть до самого Пекина дошел!

Олег хмыкнул, похлопал Саню по плечу и повернулся к правлению. На крыльце как раз появился атаман Огородник. Наши лончаковские казаки вливались в колонну. Подъесаул переговорил с Денисом Ивановичем, и уже объединенный отряд стройным порядком двинулся к Козловскому тракту.

Пыль за ними еще не осела, когда оставшийся за старшего в Лончаково урядник Гордеев скомандовал:

– А ну, подготовительный разряд! Стройся!

Мы подтянулись к правлению. Гордеев окинул взглядом наш немногочисленный разношерстный отряд и стал распределять казачат из учебной команды по дозорам и пикетам вокруг станицы. Сашку с Прохором сразу отрядил на ближний секрет у протоки. Потом дошла очередь до нас с Олегом.

– Я бы вас с радостью на пикет выставил, – сказал Гордеев. – Видал, что в деле вы не спасовали. Но вы пока в учебной команде и не числитесь. Громов по документам не может, Кравцов по возрасту.

Он поправил ремень на поясе и указал рукой в сторону нашего куреня.

– Потому слушайте приказ. Вы по-прежнему держите край станицы возле своего куреня. Ежели набат ударит или выстрелы услышите, сами знаете, что делать. А мы на помощь подоспеем. Думаю, хунхузы не сунутся, но пока основные силы отбыли в поход, нужно начеку быть.

– Сделаем, Степан Осипович, – твердо ответил я.

Дни потекли в обычных хлопотах. Я и сам понемногу восстанавливался. Рекомендации Юдинцева помогли: раны почти не беспокоили. По крайней мере, теперь я не кривился, беря вилы, лопату или топор.

Дел хватало. Мы с Олегом подлатали крышу на конюшне, помогали бабке Акулине на огороде. А по вечерам, когда выдавалась минута, возились с луком. Хотелось все же довести его до ума. Меня совсем не устраивало, что огнестрел носить при себе пока нельзя. Да и тяга к оружию предков тоже была. Что уж тут говорить.

В один из вечеров я озадачился безопасностью со стороны Гнилого Лога. Не нравился мне этот заросший распадок. Мы взяли большой моток бечевки, растянули ее на подходе, а к краям привязали жестяные банки, наполненные камушками. Получились погремушки, звонкие, почти как ямские колокольчики.

Если кто ночью полезет, то зацепит. И мы будем знать, что к нам идут гости.

За всеми этими заботами я все же выкраивал время проведывать найденыша. В один из дней Юдинцев встретил меня на крыльце, вытирая руки полотенцем.

– Все, Андрей, забирай своего зверя. Рана на лапе затянулась, окреп он. Теперь только мясо подавай, а у меня дичи не имеется. Не до охоты мне, сам понимаешь. Так что помог чем смог, и будь здоров.

Я вздохнул. Делать было нечего. Поблагодарил фельдшера и ближе к сумеркам перенес тигренка в холщевом мешке на наш баз. В амбаре обустроил ему лежанку из тулупа, который отдал Юдинцев. Котенок к нему уже привык, так что на новом месте освоиться должен был быстро.

Сначала думал попридержать зверя в тайне, но Никитишна с теткой то и дело шастали в амбар за припасами. Если в полутьме наткнутся, крик подымут на все Лончаково.

Пришлось сознаваться. Я позвал Пелагею Александровну, Акулину Никитишну, Татьянку и Олега к амбару.

– Вы только, чур, не голосите. Я сейчас одного гостя покажу, – предупредил я, приоткрывая тяжелую дверь. – Он тут ненадолго, как окрепнет, я сам в тайгу его снесу.

Из полутьмы, смешно переваливаясь на толстеньких лапках, на свет выполз тигренок. Желтые глаза с любопытством уставились на нас.

Татьянка ахнула и прижала ладошки ко рту. Пелагея Александровна отшатнулась назад.

– Батюшки святы! Андрей, это ж... Это ж тигр! Зачем ты в дом-то его приволок?

Никитишна перекрестилась, глядя на зверя, но страха в ее взгляде я не заметил.

– Ох, шельмец ты, Андрюшка. Степан узнает, шкуру с тебя спустит.

– Да не спустит, – вздохнул я. – Он к людям привыкает. А когда подрастет, лучше любой собаки двор стеречь будет. Я уж его воспитаю как надо. Ни один хунхуз к нам не сунется. Ну или все-таки в тайгу… То еще решим.

– Вот это да... – Олег смотрел на тигренка с восхищением. – Настоящий амба, только махонький! Андрей, а гладить его можно?

– Можно, если осторожно.

С того дня забот прибавилось, но и веселья тоже. Вместе с Олегом мы повадились выгуливать тигренка на тропе у Гнилого Лога, выходя с ним за нашу сигнальную линию. Звереныш уже уверенно бегал по траве, гонялся за бабочками и точил когти о кору деревьев. Вот только запасы дичи на леднике таяли.

Благо лук, который мы все это время доводили до ума, был готов. Древесина подсохла, набрала нужную упругость. Я знал, что составной лук должен сохнуть около полугода, но увы такого времени не было. Тетиву из сыромятной кожи, подумав решил все-таки не делать. Шибко уж она боится влаги, подумал, что намаемся с ней. Свили отличную из хребтовых сухожилий она уж точно получше будет. Древки для стрел я вытесал из прямослойного сухого кедра. Ровные, без сучков. Оставалось решить вопрос с наконечниками.

– Собирайся, Олег, – сказал я утром. – Пойдем к дядьке Архипу в кузню. Может, поможет.

Кузня стояла с другого края станицы, у самой реки. Внутри был полумрак, жар и запах окалины.

Здоровенный Архип, увидев нас, опустил клещи и вытер лоб тряпкой.

– Здорово дневали, Архип Федорович, – поздоровался Олег.

– И вам не хворать, – буркнул тот. – Надо чего? Никак Абреку подковы сбили?

– Бог в помощь, дело имеется, – сказал я. – Нам бы несколько наконечников для стрел сладить.

Кузнец хохотнул.

– Для стрел? Ишь, вояки какие выискались. Возьми жестянку любую, вырежи да примотай. Рябчика бить хватит. А ежели путные нужны, ковать надо. Пятак за штуку. Только кто ж теперь с луком охотится? Из ружья сподручнее.

– Нужны именно наконечники. Вот, – я протянул ему кусок обода от бочки. – Из этого хотя бы пяток можно сделать? За работу рассчитаюсь, только чутка попозже.

Кузнец покрутил железку в руках и глянул на меня.

– Шустер, гляжу, у Степана крестничек. Ой шустер. И какие же тебе ковать?

Я поднял обломок прута и быстро начертил на земляном полу две формы.

– Нужно два вида. Парочку вот таких, узких, как шило. И три срезня пошире, чтобы на ивовый лист походили.

– Срезня, говоришь, – одобрительно хмыкнул кузнец.

– Угу. Только делать их буравчиком не надо. Не должен наконечник стрелу закручивать, байки это.

– Байки? – Кузнец слушал с явным интересом, и Олег рядом тоже глаза округлил.

– Угу, вращение даст правильное оперение, когда перья ставят под небольшим углом. Они в воздухе как крылья сработают, заставят стрелу закрутиться, и пойдет она ровно, без кувырков. Главное, хвостовик сделать прямым штырем, чтобы в дерево хорошо сел. Потом мы его жилой обмотаем, будет держать на славу. Да, еще лезвие нужно ровное по весу, иначе стрелу в сторону поведет.

Кузнец с минуту молча изучал рисунки на земле, потом перевел взгляд на меня.

– Кто ж тебя такому учил, Андрей? Старики-то уж не все помнят про такое.

– Люди знающие сказывали, Архип Федорович, – уклончиво ответил я. – Поможешь?

– Дядька Архип, ты сделай, – подал голос Олег. – Мы с Андреем отработаем. Или деньгами рассчитаемся, как заработаем, или по хозяйству поможем, только скажи.

Архип махнул рукой.

– Пустое. Покуда ничего не надо. Зацепил ты меня, Андрей. Самому интересно стало, что выйдет. Завтра заходите, поглядим.

– Спасибо, Архип Федорович, – довольно улыбнулся я.

– Топайте уж, – добродушно буркнул кузнец.

Прошло пять дней, когда наконец вернулся отряд во главе с Огородником. Степан Анисимович въехал во двор еще засветло. Уставший, запыленный, но целый и без новых ран. Даже казалось, что простреленная рука за это время успела затянуться и беспокоила его меньше прежнего.

Крестный спешился, взял на руки выскочившую навстречу Татьянку. Мы с Олегом поручкались с ним и занялись конем, а тетка Пелагея захлопотала вокруг мужа, собирая на стол.

– Ну, рассказывай, бать, как сходили? – не выдержал Олег, когда все успели покушать.

Крестный вздохнул, отодвинул пустую миску и потянулся за кружкой с узваром.

– Да некого там бить было. Мы весь округ мелким гребнем прочесали, все станицы и заимки объехали, по распадкам разъезды пускали. А черти эти как сквозь землю провалились. Ни единого манзы за все время не встретили. Только зазря пыль глотали.

– Как так? – удивился я.

– А вот так. – Степан Анисимович вытер усы тыльной стороной ладони. – Взяли в лесу пару варнаков беглых, оборванных да голодных, ну и все на этом. То ли китайцы на том берегу бумагу генерал-губернатора всерьез восприняли и прижали разбойников своих сами, то ли кто-то хунхузов упредил, и они за кордон удрать успели.

– Степан Анисимович... Тут такое дело, пока вы в разъездах были, – начал я, стараясь подбирать слова. – Тигренок наш совсем оклемался. Юдинцев сказал забирать. Я его пока у нас в амбаре поселил.

– В амбар, значит? – Степан Анисимович тяжело взглянул на меня. – Я, Андрей, такому соседству со зверем, прямо скажем, не рад. Самим тигра во дворе держать да растить... Это ж из ума выжить надо.

Он отбил пальцами дробь по столу.

– Так ведь не выкидывать же его было, бать! – вступился Олег. – Он смышленый, мы его...

– Да тятя, он... – наперебой заголосила Татьянка.

– А ну цыц! – оборвал ее крестный, но тут же смягчился, переведя взгляд на меня. – Уговор наш помнишь, Андрей? Как на ноги встанет, ты обещал его самолично в тайгу спровадить.

– Помню, Степан Анисимович. Слово сдержу. Но ему бы еще окрепнуть.

– Ладно, пускай пока в амбаре будет, подумаем ещё где его лучше пристроить. – отрезал Кравцов.

– Благодарствую, – в один голос ответили мы.

За разговорами да чаем из самовара не заметили, как сгустились сумерки. Тетка Пелагея зажгла керосиновую лампу.

Я потянулся за куском пирога, когда через открытое окно с улицы донесся тонкий, сбивчивый звон.

Дзинь-дилинь-дзинь!

Это был наш сторожок.

Первыми вскочили мы с Олегом, едва не опрокинув лавку.

– Вы чего это?! – вскинулся Степан Анисимович, глядя, как Олег открывает сундук, где хранились винтовки.

– Батя! Это наш сторожок звенел. Кто-то со стороны Гнилого Лога опять ползет! – ответил Олег, протягивая мне берданку.

Мы пулей выскочили во двор. Скоро стемнеет окончательно, и тогда ни черта не разглядишь. Но пока в сумерках еще был шанс.

Я припал к бойнице, выдергивая из щели мох. Олег пристроился у соседней, тяжело дыша. Сзади подошел крестный.

– Где? – коротко шепнул он.

– На выходе из кустов шиповника, кажись, – тихо ответил я, пытаясь выцелить гостя.

Крестный отодвинул Олега от бойницы и сам всмотрелся в потемки.

Кусты у распадка шевельнулись. Снова звякнул сторожок. Из колючих зарослей, раздвигая ветки руками, вышел человек в странной одежде, вовсе не похожей на хунхузскую.

Палец сам лег на спусковой крючок. Я прищурился, вглядываясь сквозь сумерки. За спиной у незваного гостя блеснул ствол охотничьего ружья.

Степан Анисимович опустил берданку.

– Не пойму... Гольд, что ли? Погодите стрелять.

Путник сделал еще пару шагов на открытое место.

– Так это ж Илларион Морозов!

– Кто?! – не понял Степан Анисимович.

– Илька! – во весь голос крикнул я прямо в бойницу.