Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

– О, Андрей, здорово ночевал! – обрадовался он, притормаживая. – Ну как, был вчера в Козловской? Передал мой гостинец?

– Слава Богу, Саня. Передал из рук в руки. Только батя ее, как назло, на крыльцо выскочил. Даже нагайкой меня перетянуть попытался, еле увернулся.

– Елки-палки, Андрюха, как так-то? И чего ты ему сказал?

– Сказал, что гостинец для Любки меня передать попросили. Кто, не сказал. А он велел, чтобы жених-просильщик сватов засылал, а попусту дочь свою смущать он не дозволяет. Так что сам думай, я в этих делах тебе точно не советчик.

– Сватов?! На Троицу?! – сдавленно, срываясь на фальцет, прохрипел он, хватая меня за рукав.

– На Троицу, на Покров или еще когда, это тебе решать.

– Ты сдурел совсем, Андрей?! Да мне ж семнадцать лет всего! К тому ж в доме три сестры на выданье, надо сначала на ноги встать. Батя, ежели узнает, меня со свету сживет за такие шутки, да еще и с урядником Агафоновым!

– Деньги, Саня, дело наживное. Разживешься еще. Любке я сказал, что ты на Троицу в Козловскую приедешь, а дальше смотри сам, – я ободряюще хлопнул его по плечу и пошел к дому, оставив Сашку переваривать новости.

Едва толкнул калитку, стараясь не шуметь, как увидел Степана Анисимовича.

Крестный стоял на крыльце, заложив руки за спину. Лицо хмурое, рядом виновато отводил глаза сонный Олег.

– Я уж думал тревогу подымать, – процедил крестный, глядя на меня сверху вниз. – Где болтался с раннего утра?

– Дык к Юдинцеву на процедуры ходил. Да воздухом подышал, – спокойно сказал я.

Степан Анисимович спустился по ступеням и шагнул навстречу.

– Значит так, Андрей. Слушай мой прямой приказ, и чтобы дважды не повторять. Отныне каждое утро, едва глаза продрал, докладываешь мне, чем занят. И без моего дозволения по станице не шарохайся. Уразумел?

– Уразумел, крестный, – кивнул я.

– Воздухом он дышал... – пробурчал Степан Анисимович. – Так, оба два, дуйте подсобите матушке на огороде.

Олег вскинул голову.

– Батя, мы ж с тобой уговаривались! Я сегодня на плац должен был идти. Смотреть, как учебная команда конную рубку отрабатывает.

– А ну цыц! Поговори мне еще. Сказано делать, значит делай. Да за братцем своим приглядывай, чтобы опять не потерялся.

С этими словами крестный поправил портупею с шашкой и широким шагом направился со двора.

Олег с досадой процедил:

– Удружил, братец. Из-за твоих гулянок нам теперь вместо науки воинской в земле ковыряться.

– Да ладно тебе. Бабушке помочь дело доброе.

Акулина Никитишна уже была на ногах. Ловко разрыхляла землю тяпкой на небольшом пятачке, готовясь высаживать чеснок. Увидев нас с лопатами, старушка распрямилась.

– Ох, касатики мои! Подмога пришла! – обрадовалась она, всплеснув руками, и отложила тяпку. – А я уж думала, спину тут надсажу, пока управлюсь. Степушка молодец, что вас прислал.

Она указала рукой от тропинки к дальнему столбу:

– Вот отсель берите в ширину и во-о-он туда, до конца двора. Земля за зиму слежалась, сырая, тяжелая. Надо перекопать, чтобы дышала, да грядки сразу сладить. И глядите, комки большие не оставляйте, разбивайте помельче. Подсобите бабке?

– Да то мы мигом, Акулина Никитишна, – отозвался я.

Она улыбнулась, а мы принялись за работу.

Но мигом не вышло. Земля была суглинистая, липла к лопате. Приходилось постоянно счищать, иначе та быстро становилась неподъемной.

Олег, сопя и утирая рукавом пот со лба, работал рядом.

– Земля тут жирная, родит хорошо, если не лениться, – пыхтя, сказал он, разбивая лопатой очередной ком. – Только горбатиться приходится знатно.

К полудню мы закончили перекапывать два клина и сформировали глубокие борозды, чтобы в дождливое время грядки не превратились в болото. На руках появились мозоли, спина ныла, но Никитишна, оглядев плоды нашего труда, дала добро:

– Добре сработали. Ступайте отмывайтесь да за стол. Дневать уже пора.

После сытного обеда Олег потянул меня в сарай.

– Вот, Андрей, все как ты просил. Я достал! – Олег с гордостью откинул старую рогожу.

Под ней стоял потемневший от времени верстак, сработанный из кедровой плахи. На столе лежали две тонкие ровные планки без единого сучка, пучок высушенных сухожилий, кусок рыбьего клея и рог изюбря.

– Молодчина, Олег. Глядишь, и выйдет у нас гожий лук, – обрадовался я.

Взял деревянные заготовки, приложил друг к другу и попробовал чуть согнуть.

– Где ж ты их раздобыл? Я думал, дерево подходящее долго искать придется. А это то, что надо.

– Когда я к деду Игнату за клеем ходил, он расспрашивать принялся, мол, на кой тебе. Ну я и сказал, что мы лук мастерить надумали. Так старик загорелся и сам эти болванки обточил. Сказал, из одной палки только гольды тальниковые луки гнут, а лучше две использовать. Дед Игнат просил потом показать, что у нас выйдет. Березу лучше на спину пустить. А потемнее, то кремлевая лиственница, на живот пойдет, под рог. Сжатие хорошо держит. Так дед Игнат и сказал.

– Верно, Олег, все правильно, – одобрил я. – Покажем ему непременно.

Я достал нож и принялся подгонять стыки планок под будущую склейку. Сформировал рукоять, начал выводить плечи. Олег присел рядом на чурбак и не сводил с меня глаз.

– Андрей, а рог-то на кой ляд? Дерево же и так гнется. Батя сказывал, у гольдов-охотников луки простые, из цельного тальника или березы.

– Простые-то простые, Олежка, да бьют не далеко, – ответил я, не отрываясь от работы. – Смотри внимательно. Когда тянешь тетиву, спина лука растягивается, а живот, та сторона, что к тебе, сжимается. Сделаешь слишком туго, дерево не выдержит и треснет.

Я отложил нож и постучал пальцем по рогу.

– Рог мы выварим, распустим на пластины и наклеим на живот лука. Он сжатие хорошо держит, не ломается и пружинит. А на спину уложим жилы, вымоченные в рыбьем клею. Когда высохнет как надо, все стянет намертво. Это будет уже не палка с веревкой, а составной лук. Одно худо, клей воды боится. Потому сверху берестой обматывают и маслом покрывают.

– Андрей, а ты где такому выучился? Неужто у вас на Кубани из луков стреляют?

Я на секунду замер. Не скажешь же, что навык стрелять из лука и делать такую штуку пришел из памяти Добрецова. Видать, тот в свое время всерьез этим озадачился.

– Да случилось познакомиться с одним абадзехом, – выдал я наспех слепленную легенду. – Он этим делом сильно увлекался. И стрелять учил, и делали мы с ним такие штуки.

– Здорово! – уважительно протянул братец. – А тетиву из чего сладим?

– Из сыромятной кожи сплетем, да шелковой нитью по краям усилим. Но это еще не скоро. Хлопот с ним будет много.

Ближе к вечеру мы с Олегом, вспомнив уговор с Сашкой, пошли на широкий выгон за станицей, где уже собрались местные казачата играть в лапту.

Всего было человек двадцать. Прохора Мельникова, который недавно пробовал меня задирать, я увидел сразу. Он стоял среди пятерки товарищей и что-то обсуждал, активно жестикулируя и косясь в нашу сторону.

Я не стал обращать на него внимания, пошел сразу к Сашке Меренскому, который радостно замахал нам рукой.

Дальше поделились на две ватаги. Начали жребий кидать, кому первыми в «городе» стоять, а кому в поле бегать. Сашка взял вытесанную из березы лапту и кинул ее Мельникову. Тот ловко поймал биту одной рукой.

Их ладони стали по очереди перехватывать лапту снизу вверх, чтобы определить, чья рука окажется последней. Вышло, что Сашкина взяла, значит, наша команда начинает в «городе».

Прохор с товарищами разобрали места на поле.

Играть начали с ходу, без разминки. Тугой мяч, сшитый из сыромятной кожи, был плотно набит овечьей шерстью. Если таким прилетит со всего маху, мало не покажется. Я перед началом на всякий случай уточнил правила. Мало ли, вдруг тут свои причуды. Но как оказалось, ничего нового. Один игрок накидывает, ты бьешь лаптой что есть силы. Пока мяч летит, нужно сорваться с места, добежать до линии «кона» на другом конце поля, а потом вернуться в «город». Игроки в поле стараются поймать мяч и осалить бегущего.

После Семена Истомина подошел мой черед бить. Я перехватил лапту поудобнее, дождался броска и вложил всю силу в удар. Мяч свечой улетел далеко за поле, аккурат в высокий бурьян.

Я бросил биту на землю и рванул. Противники заметались, ища мяч. Им было не впервой, и уже скоро меня попытались выбить. Но я вовремя пригнулся. Мяч просвистел над головой и ушел за пределы поля.

Когда вернулся, поймал угрюмый взгляд Прохора. Не устраивала его моя прыть. Команда полевых заметно проигрывала.

Некоторых все же выбивали. Олега, например, осалили быстро. Когда очередь вновь дошла до меня, я отбил мяч, сознательно уводя его далеко влево, и сорвался с места, набирая скорость. До спасительной черты оставалось шагов десять.

В этот момент Прохор, которому по-хорошему надо было бежать за мячом, внезапно кинулся мне наперерез. Он сымитировал удар плечом, я вывернулся, но Мельник исподтишка выбросил ногу мне под колено.

Я потерял равновесие и кубарем полетел на землю, больно проехавшись плечом и скулой. Еще не до конца зажившие раны на груди отозвались режущей болью.

– Осален! – истошно и радостно заорал Прохор, хотя мяча в руках у него не было.

Игра остановилась. Парни замерли.

Я не спеша встал, отплевываясь от пыли. Прохор стоял в двух шагах, уперев руки в бока. Ждал, гаденыш, что я в драку кинусь.

– Чего зенки вылупил, кубанец? – с издевкой протянул он и толкнул меня двумя руками в грудь. – Знай свое место.

Внутри у меня кипела злость, но я обещал крестному ни во что не ввязываться.

И тут из-за моей спины выскочил Олег. Лицо раскраснелось, кулаки сжаты.

– Прошка, ты сдурел вконец?! – крикнул братец. – Это подножка! Не по правилам. Ты даже мяча не коснулся!

– А ну брысь отсюда, мелкота! – крикнул Прохор и толкнул Олега в грудь.

Пацан отлетел назад, споткнулся и рухнул на спину, приложившись затылком о землю.

Оскорбления в свой адрес я бы стерпел. Тем более сейчас, без документов, я тут, по сути, на птичьих правах. Но такой фортель в сторону своего, почти брата, вывел меня из себя окончательно.

Я шагнул вперед. Сознание Добрецова где-то на задворках опять включилось.

Без деревенского замаха, коротко, от бедра, я впечатал кулак Прохору под дых. Он осунулся, жадно хватая воздух. В ту же секунду я двумя руками обхватил его затылок, рванув на себя и всадил колено ему в лицо.

Раздался хруст. Мельников повалился на землю, судорожно зажимая разбитый нос, из которого уже хлестала кровь.

– Еще раз, – мой голос прозвучал странно в повисшей над полем тишине. – Еще раз ты его тронешь, я тебе голову откручу. Уяснил?

Тот начал что-то мычать. Никто из его дружков не сделал пока ни шагу в мою сторону.

Я протянул руку и помог Олегу подняться и отряхнуться.

– Идем домой, брат. Хорош на сегодня. Игры кончились.

Первым отмер Сашка Меренский.

– Ты хоть понимаешь, Андрей, кого сейчас в землю вколотил?! Его батя второй в станице после атамана. Тебя ж за это….

Да что же это за напасть такая. Влез в драку еще и не абы с кем. В голове сразу всплыли наставления окружного атамана Эпова. Потом вспомнил, что крестный за меня поручился, и карцер на «Костроме» тоже вспомнил.

– Конец тебе, – с недобрыми лицами ко мне двинулись трое товарищей Мельникова. – Сейчас...

Продолжить свои угрозы они не успели. Со стороны Козловского тракта послышался приближающийся топот копыт.

К нам на выгон вылетел Макар Завьялов. Он кренился набок, цепляясь рукой за луку седла. Его кожаный зипун на левом боку потемнел, пропитанный кровью.

– Засада... – выдохнул Макар, сплевывая кровавую слюну на землю. – На Черном ключе... Возле брода... Человек тридцать хунхузов.

Он качнулся, выпустил повод и стал вываливаться из седла. Я подскочил, подхватил Макара. Мы с Олегом спустили Завьялова на землю.

Мальчишеские разборки забылись в ту же секунду. Кто-то рванул за фельдшером Юдинцевым. Завьялову срочно нужна была помощь.

А через пару минут ударили в набат. Над станицей, разрывая спокойную вечернюю тишину, понесся звон, возвещая о беде.

Лончаково вскипело мгновенно. Через несколько минут перед станичным правлением уже стояли казаки в боевой готовности.

– По коням, братцы! Живее, живее! – командовал атаман Огородник.

Степан Анисимович, увидев нас с Олегом, осадил лошадь прямо перед нами, подняв тучу пыли, и свесился с седла.

– Мы с атаманом и двумя десятками к Черному ключу. В станице, кроме баб да детей, остаются старики и малолетки. Гордеев сейчас всех из учебной команды к берегу погонит, да у выездов рассадит. Есть опасность, что могут в разных местах ударить. А наше подворье на отшибе. Если хунхузы в обход сунутся, могут аккурат на наш курень выскочить.

Он резко перевел взгляд на сына:

– Бегите к нашему дому. Там и сидите, Олег!

– Да, бать.

– Возьми винтовку Крнка, Андрею берданку дай. Знаешь, где лежат. И глядите там в оба. Сами на рожон не лезьте.

– Сделаем, – разом подтвердили мы.

Степан Анисимович рванул с места, переходя в намет, догоняя выдвинувшиеся два десятка казаков во главе с атаманом Огородником. Улицу заволокло пылью.

– Ходу, Олег, ходу! – хлопнул я братца по плечу и сам сорвался в сторону куреня, как и велел крестный.

Глава 9. Черти Гнилого лога

Едва мы с Олегом забежали на наш двор, на крыльцо вышла Пелагея Александровна и бабка Акулина. За их спинами, как тень, жалась Татьянка. В сгущающихся сумерках лица у них были встревожены. Набат, всполошивший Лончаково, слышали в каждом курене.

– Сколько их, Андрюша? – спросила Пелагея Александровна.

– Никто не знает, – бросил я на ходу, взбегая по ступеням.

– Батя с атаманом и двумя десятками ушли в тайгу на перехват. Нам велено здесь быть начеку, на случай если манзы соберутся и по станице ударить. – добавил Олег.

Бабка Акулина шагнула вперед, оперлась сухой рукой о перила и по-хозяйски прикрикнула на сноху:

– Поля, чего столбом встала?! Татку в дом, а сама бегом к колодцу! Все ведра наполнить и сюда, на крыльцо. Не дай Бог аспиды курень поджечь удумают. Как натаскаете, окна ставнями закрывай. Живее, Пелагея!

Никитишна повернулась ко мне.

– А ты чего, Андрейка, замер?

– Акулина Никитишна, я знаю, что делать. Вы в курене запритесь, керосинку гасите и не выходите, а мы с Олегом здесь будем.

Младший Кравцов метнулся в сени и скоро вышел, таща оружие и припасы к нему. Мне сунул берданку и подсумок с патронами. Себе оставил массивную винтовку системы Крнка.

– Патронов немного, Андрей, по десятку на ствол, – быстро сказал он. – Может, батя остальные переложил куда или с собой забрал…

– Добре. Даст Бог, и эти не израсходуем.

Я перекинул ремень берданки через плечо, спокойно выдохнул, собираясь с мыслями, Суета до добра не доводит, нужен сухой расчет. Глянул на высокий бревенчатый забор, тени от сараев, штабель подсохших чурбаков у стены. Позиция хорошая, если с умом встать. Здоровый пес, почуяв неладное, выскочил из конуры и залился басовитым лаем.

– Олег! – крикнул я брату. – Собаку в амбар запри. Нам тишина нужна!

Он бросился к конуре, схватил кобеля за ошейник и кое-как утащил упирающегося пса под засов. Через минуту вернулся ко мне.

– Что дальше, Андрей?

Ответить я не успел. Со стороны улицы донесся топот. Кто-то быстро подбежал к воротам и настойчиво постучал. Олег было вскинул винтовку, но я опустил ствол к земле.

– Кто? – негромко спросил я, подойдя к воротам.

– Свои, кубанец, открывай! – раздался запыхавшийся голос Сашки Меренского.

Я подвинул засов и толкнул створку. Во двор вбежали Сашка и Прохор Мельников. У обоих в руках были винтовки Бердана. Нос Прохора все еще напоминал о недавней встрече с моим коленом.

– Вы чего здесь? – удивился Олег, запирая ворота.

– Гордеев нас развернул, – выдохнул Меренский. – Сказал, с этой стороны станицы оборону усилить. Никто ведь не знает, откуда они полезут. Всех наших по разным концам разослал. Нам велел к вашему куреню бежать: если хунхузы решат обойти по дуге, то через Гнилой лог пойдут.

– Олег, рассказывай, – повернулся я к брату. – Что еще за лог?

Он присел, подобрал сухую щепку и принялся чертить на земле.

– Гляди. Вот наш курень. Прямо за забором небольшая полянка, саженей пятнадцать-двадцать открытого места, за ней тайга начинается. Там овраг глубокий, а по дну ручей течет. Это и есть Гнилой лог. По нему можно почти вплотную подобраться. Но как только из оврага вылезут, им придется через поляну идти, другого хода нет.

– Стало быть, выйдут на открытое место. Добре. В заборе бойницы есть?

– А как же. – Олег махнул рукой и повел показывать. – Две понизу, чтобы лежа бить. И еще три для стрельбы стоя. Сейчас все мхом забиты.

– Добре. Саня, Олег, тогда забор на вас. – Я окинул парней взглядом. – В людей стрелять доводилось?

Мельников усмехнулся:

– А ты что ж думаешь, Андрюха, такое первый раз на нашей памяти? Мы тут с малых лет так живем. Я своего первого еще в четырнадцать положил. Правда, то в тайге было, с батей.

– Все в порядке, – негромко произнес Меренский, похлопав по ложу винтовки.

Олег замялся.

– А я… стрелял много, в зверя стрелял. В человека пока не доводилось.

Я положил руку брату на плечо и посмотрел ему в глаза.

– Тогда мы с Прохором двинем в подлесок, к тем деревьям. Если они сунутся на поляну, накроем с двух сторон.

– А ты чего тут распоряжаешься? – недовольно процедил Мельников. – Мы сами разберемся, где сидеть. Тебя даже в учебную команду еще не зачислили, а уже оборону держать нас учишь.

Я шагнул к нему вплотную, грудь в грудь.

– Слушай сюда, Прохор. С обидами потом разберемся. До утра про них забудем. Если хунхузы из лога полезут большим числом, забором их остановить будет непросто. Они знают, что его оборонять станут. Может, и про бойницы знают. Потому нужна засада. Мы вскарабкаемся повыше и с верхотуры ударим. Вдвоем сподручнее будет. Не хочешь, оставайся здесь, я один пойду.

Прохор глянул исподлобья. Обида его все еще не отпускала.

– Добре. Будь по-твоему.

– Олег, дай манок.

Он пошарил в кармане и вложил мне в ладонь свистульку.

– Запоминайте, братцы. Свистну раз, значит, хунхузы вышли из лога на поляну. Цели разбираете, но огонь не открываете. Ждете. Нам надо, чтобы они все вылезли. Второй свист – бьете. Длинный протяжный – прекратить пальбу.

Олег с Саней кивнули.

– Парни, первыми по сигналу бьете вы, из нижних бойниц. Выстрелили и сразу к другой бойнице. Кто откуда стреляет, сами разберите. Если хоть парочку приземлите, и то хлеб. Главное, на одном месте не задерживайтесь. Даже если они залягут, мы с Прохором сверху достать сможем.

– А если во двор прорвутся? – спросил Меренский.

– Отходите в баню. Сруб у нее крепкий, бревна толстые. Там два оконца, разбейте или откройте, как выйдет. Но лучше до этого не доводить.

Я еще раз прокрутил в голове наш наспех собранный план. Лучше в такой спешке не придумать. Взгляд зацепился за летнюю кухню и печурку.

– За мной, Прохор.

Я опустил руку в кадушку с водой, открыл поддувало и сунул ладонь в зольник. Вытащил черную пятерню и стал натирать лицо и тыльные стороны рук.

– Прохор, ты тоже. Нам отсвечивать нельзя. Луна сегодня светить будет хорошо. Не жалей, потом отмоемся.

Прохор одобрительно хмыкнул и полез руками в сажу. Через минуту нас было уже не узнать. Вылитые чертенята.

– Пора, – кивнул я Мельникову.

Мы споро двинули к воротам. За нашими спинами Олег снова запер засов.

Пригибаясь, прошли вдоль высокого забора, опоясывающего баз, обогнули угол и нырнули в глухую тень подлеска. К Гнилому логу заходили с фланга. Пробирались сквозь заросли, стараясь не хрустеть ветками. Наконец добрались до удобного места, откуда хунхузы должны были вылезать на поляну.

Я жестом велел Прохору пригнуться.

– Видишь кедр на той стороне лога? – шепнул я. – Полезай туда. На высоте двух саженей есть толстая ветка. Найди упор для локтей, чтобы винтовку не на весу держать. Патроны приготовь под руку. И заранее глянь, как быстро слезать, случись что.

– Хорошо. А ты где будешь?

– На той лиственнице, шагах в пятнадцати от тебя. Мы друг дружку должны видеть, хоть и плохо.

Мельников кивнул и скользнул к кедру. Я подошел к лиственнице, подпрыгнул, ухватился за сук и подтянулся. Полез выше, пока не нашел две толстые ветки, образующие удобную площадку. Широкий ствол закрывал спину. Я устроился так, чтобы видеть поляну, забор и кедр Прохора. Три патрона положил в углубление на ветке, остальные оставил в подсумке. Клапан расстегнул заранее.

Потянулось муторное ожидание. Сидеть было не удобно, еще и нога затекала. Может, зря мы здесь все это затеяли? Может, группа, с которой встретился Завьялов, и была единственной, а вовсе не отвлекающей, как мы решили?

Мысли оборвались, когда снизу донесся хруст веток. Потом шаги. За ними глухое бормотание явно не на русском.

Из темноты Гнилого лога на поляну стали выползать темные фигуры. У каждого в руках виднелась винтовка или ружье. Один, по всему видать главный среди них, махал рукой, распределяя порядок нападения.

Два, три, еще двое. Семеро выходит. Пора.

Я зажал манок в зубах, и тишину нарушил посвист рябчика.

Манзы услышали, закрутили головами, но, пригнувшись, продолжили движение к забору. Тянуть дальше было нельзя. Я свистнул второй раз.

Через пару ударов сердца раздался выстрел. За ним сразу второй.

Шедший впереди бандит запнулся и стал заваливаться на землю. Его товарищу пуля, кажись, попала в плечо. С такого места точнее не разобрать. Он выронил оружие, схватился за рану и вскрикнул.

Остальная пятерка с криками отпрянула в стороны, припадая к земле. По забору вразнобой ударили ружья и винтовки.

Манзы лежали к нам спиной на расстоянии пятидесяти-семидесяти шагов. Дистанция плевая, только ночь вносила свои поправки. Луна помогала, но не настолько, чтобы освещать все как днем.

Пули выбивали щепу из забора. Надеюсь, парни не ослушались и сейчас меняли позиции, перезаряжаясь на ходу.

Пришел и наш черед. Я поймал на мушку затылок рослого хунхуза, распластавшегося на земле. Тот копошился с перезарядкой винтовки. В последний миг сместил прицел на широкую спину и плавно выбрал спуск. Грохнуло. Бандит дернулся и уткнулся лицом в траву.

Почитай сразу громыхнула берданка Прохора. Еще один хунхуз остался лежать на земле.

Я перезаряжал винтовку, когда со стороны реки прокатилась серия выстрелов. Видать, Гордеев с другими парнями из учебной сотни встретил вторую группу и вступил с ними в бой.

На нашей поляне осталось трое раскосых гостей. Они уже смекнули, что угодили в клещи, и поспешили отступить. Двое вскочили разом и припустили к оврагу, намереваясь вернуться в Гнилой лог.

Олег и Саня не сплоховали. Не дали этой паре пробежать и десяти шагов.

Последний вскочил и, словно рысак, стал петлять по поляне, прыгая из стороны в сторону. Понимал он, что сейчас находиться на мушке. Я попытался взять упреждение, но Прохор оказался проворнее.

Хунхуз дернулся в очередном прыжке, будто запнулся за корягу, и кубарем полетел в траву. До спасительного оврага ему не хватило каких-то пяти-семи шагов.

Над поляной повисла тишина. Вся семерка нападавших лежала в траве. Слышалось только подвывание раненого в плечо. Тот, поняв расклад, никуда не спешил.

Я достал манок и выдал один долгий свист.

– Прохор, – шепнул я в сторону кедра. – Сидим. Не шевелимся.

Спускаться с деревьев сейчас было глупо. Кто его знает, сколько хунхузов бродит рядом.

Мы замерли на ветках, вслушиваясь в каждый шорох. Пальба со стороны реки вскоре тоже стихла. Время тянулось медленно, но расслабляться никто не спешил.

Наконец тишину нарушил конский топот. К нашим воротам подлетело шестеро всадников во главе с крестным.

– Олег! Андрей! – раздался басовитый окрик.

– Тут мы, батя! – отозвался Олег. – Андрюха с Прохором с той стороны, на деревьях!

Я расслышал скрип ворот и понял, что можно слезать.

– Проша, спускаемся. И гляди в оба, там один раненый должен быть.

С дерева слезать оказалось куда труднее, чем забираться, ноги шибко затекли.

Взяв берданку на изготовку, я показал Прохору направление. Мы стали заходить на поляну, чтобы проверить недобитого хунхуза. Шли с двух сторон. Я помнил, где он сверзился в траву, да и тихое подвывание все еще слышалось.

Я уже прикидывал, как связать его для допроса, но хунхуз вдруг вскочил и бросился на Прохора, до которого было шагов пять. В здоровой руке блеснул клинок.

Мельников, не раздумывая нажал на спуск, но то ли из-за темноты, то ли от неожиданности промазал. Я прицелился, стараясь не зацепить Прохора, и выстрелил. Последнего из нападавших бросило вперед. Он растянулся прямо перед ногами Мельникова.

– Пойдем, Прохор. Наши уже поспели.

Я хлопнул парня по плечу.

– Мы заходим! – крикнул я, прежде чем войти в ворота, ведь все на взводе, темнота еще эта проклятущая, мало ли.

– Тьфу ты, пропасть! Андрюха, ты, что ли? Чего ж вы черные такие?

– Я, Степан Анисимович, я, – чуть улыбнулся, отвечая ему.

– Все нормально, батя, – заговорил Олег, переводя дух. – Мы семерых положили. Там они, на поляне. Матушка, Татьянка и бабушка в доме.

Только тут я заметил, что на правой руке Степана Анисимовича наложена повязка, уже потемневшая от крови. Зацепило крестного.

Скоро на нашем базу появился урядник Гордеев, а с ним еще пара казачат.

– Анисимович! Стреляли тут, как вы?.. Ишь ты. Сколько было? Семеро?

– Тут да, – кивнул Кравцов.

– Со стороны реки тоже переправлялись. В темноте не разглядеть, сколько на лодках шло, но на нашем берегу пятеро осталось. Остальные обратно поспешили убраться. Видел, пару лодок течение унесло. Может, там раненые или убитые, кто ж его теперь знает.

– Ну, пойдем поглядим, кто к нам сунулся, – скомандовал Степан Анисимович.

Мы двинули к поляне и скоро стояли у здоровяка, которого я пристрелил.

– Хитрые твари. Выходит, на три группы разделились, – крестный поднял с земли винтовку хунхуза. – Самая большая была в верстах трех от станицы.

– Все целы у вас? – спросил Гордеев.

– Тем, что с Макаром Завьяловым были, крепко досталось. Лешка Орлов да Петька Минюхин ранены, но живы, слава Богу. Они из бурелома отстреливались. Когда мы добрались, у них по два-три патрона на брата оставалось. А Мишке Звягину не свезло. Пуля в грудь попала, там уж не спасти. – Крестный тяжело вздохнул.

– Атаман с остальными там остался, распадки прочесывать. Высматривают недобитков. А когда стрельбу со стороны станицы услыхали, он меня сюда погнал на подмогу. Только вы, выходит, и без нас управились.

Он повернулся к уряднику:

– Семен Афанасьевич, бери казачат и ступай к правлению. Нужно телеги на Черный ключ отправить. Своих забрать. Верхом раненым тяжко будет. И Юдинцева предупреди: двое раненых у нас. Если он с Макаром закончил, тогда с собой бери. Кстати, как там Завьялов?

– Доктор говорит, жить будет, – ответил урядник. – Два пулевых, крови много потерял, штопает он Макара сейчас.

Гордеев козырнул и торопливо ушел. Казаки, прискакавшие со Степаном Анисимовичем, обходили поляну, собирая трофеи. Винтовки, ружья, патронташи сносили на двор. Мы помогали.

Крестный обвел взглядом нашу четверку и остановился на мне.

– Андрей, поди умойся, а то еще баб перепугаешь.

– Успеется, Степан Анисимович. Давайте сперва с этими гостями разберемся. Может, помощь еще понадобится.

Я махнул рукой на тела хунхузов и поймал взглядом Олега. Он уже бродил среди убитых, осматривая поле боя. Остановился возле одного с развороченной грудью, потом подошел ко второму. И я двинулся к нему.

– Вот в этого… и вон в того я стрелял, – отстраненно пробормотал брат.

Олег сглотнул, пытаясь удержаться, но не смог. Его вырвало на траву.

Степан Анисимович подоспел к сыну и тихо похлопал по спине.

– С боевым крещением тебя, сынок, – негромко сказал крестный, когда Олег утерся рукавом. – Молодец, не сплоховал. Наша, Кравцовская порода. А людей убивать, оно да, всегда тяжко. Только мы на границе не просто так живем. Такая уж наша казачья доля.

Оставив Олега переводить дух, крестный повернулся ко мне и приобнял.

– Любо, Андрей. Все правильно сделали.

Прохор стоял чуть в стороне и разглядывал убитого им в начале боя хунхуза.

– Андрей, глянь-ка.

Я подошел ближе и всмотрелся в траву, куда показывал Мельников. Там лежал черный шар. По всему видать, самодельная китайская пороховая бомба. Торчащий фитиль подпалить и забросить ее хунхузу так и не довелось.

– А ведь прав ты был насчет засады, Андрей, – сказал Прохор. – Сидели бы мы все за забором, и прилети туда эта бомба…

– Бед бы натворила немало, – закончил я.

Мельников протянул мне руку, а я крепко пожал ее в ответ.

– Олег, ступай в курень, умойся и баб наших успокой, – распорядился крестный. – Скажи, мол, обошлось, отбились, но пущай пока не выходят. Нечего им на это любоваться.

Олег поднялся и пошел к дому.

Белесый туман полз с Уссури, играя в лучах восходящего солнца, а мы сгружали тела хунхузов на подводу.

– Андрей, отгоните ее за околицу. Пусть пока там постоит, чтобы здесь не смердело. Как с делами управимся, их в распадок свезут да прикопают, дабы зверье не растащило.

Когда мы оставили подводу, уже совсем рассвело. В голове шумело, спать хотелось до одури. Ночка выдалась беспокойная, будь неладны эти манзы.

По дороге мы с Прохором задержались возле станичного правления, где уже начал собираться народ. Все ждали вестей от основного отряда, который во главе с атаманом принял бой в нескольких верстах от станицы.

Вскоре со стороны Козловского тракта послышался скрип телег.

Первым к правлению, ведя коня в поводу, шел атаман Огородник. За ним двигалась подвода, укрытая серой грубой холстиной. Следом верхом ехали казаки из тех двух десятков. Замыкала колонну еще одна телега с ранеными. Не доезжая до площади, она свернула к дому фельдшера Юдинцева.

За ней тут же бросились жены и старшие дети Алексея Орлова да Петра Минюхина.

Атаман спешился и снял фуражку. Станичники замерли. Под серым пологом остановившейся подводы лежало тело Михаила Звягина.

Утреннюю тишину разорвал вскрик Настасьи, жены Михаила. Не найдя среди вернувшихся казаков мужа, она все поняла и бросилась к телеге. Платок слетел с головы, рыжие волосы разметало ветром.

– Миша-а-а! Мишенька! Да как же ж…

Она схватила его ладонь обеими руками.

К ней кинулись два мальчишки лет шести-семи, погодки, видать. Кто-то из соседок бережно подхватил на руки младшего пацаненка.

Атаман перекрестился, глядя на убитого, затем обвел суровым взглядом притихшую толпу.

– Отбились, станичники, но без потерь не обошлось! – произнес Огородник. – Царствие небесное. Справный казак был Михаил. Погиб как герой.

Казаки один за другим стали снимать папахи. За моим плечом появился крестный. Раненая рука теперь висела на перевязи.

– Одного не сберегли, – глухо произнес он, глядя на Настасью Звягину. – Молодой еще совсем. Жить бы ему да мальчишек своих растить. А оно вона как…