Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

Глава 7. Гостинцы для Любаши

Я выдернул стрелу из колоды, наложил хвостовик на тетиву и натянул, уперевшись ногами в землю. Направил в темноту, туда, откуда неизвестный заливался рябчиком.

– Олег, быстро в избу, – процедил я. – Зови батю. Чую неладное. Поспешай!

Но тот даже не шелохнулся. Краем глаза я заметил, как вытянулась от удивления его физиономия.

– Ты чего, Андрей? Сбрендил? – шепотом отозвался он. – Какие чужие? То ж Сашка Меренский!

Олег полез в карман шаровар, выудил маленькую костяную свистульку и, прижав к губам, выдал такую же трель. Из-за плетня тут же прилетел ответный посвист.

За забором шевельнулись кусты, и показалась вихрастая голова Меренского. Я медленно опустил лук, снял стрелу с тетивы и только тогда выдохнул. Вот же ж черт, чуть не продырявил его. Еще бы миг, и беда случилась бы.

Мы с Олегом подошли ближе. В темноте блеснули зубы улыбающегося Сашки.

– Здорово вечеряли, братцы! – весело сказал он. – Я уж думал, вы давно дрыхнете. А тут иду мимо, слышу: Олег опять наиграться со своим луком не может.

– Тебя, Саня, Андрей сейчас чуть не продырявил.

Меренский перевел взгляд на меня и тихо рассмеялся.

– Да не боись, Олег, в темени-то поди не попал бы. Хотя... кто вас знает? Ты же сегодня, когда с Прохором нож метал, нарочно промазал? Я это сразу углядел.

Я не стал ни отрицать, ни подтверждать. Только улыбнулся.

– Чего хотел-то, Саня? – спросил Олег, пряча манок в карман. – Батя велел спать ложиться. Они завтра с Завьяловым в Козловскую на рассвете едут.

– Вот потому и пришел! – Сашка оживился и перевел просящий взгляд на меня. – Слыхал я про Козловскую. Подсобишь мне в одном деле, Андрей?

Он пошарил за пазухой чекменя и протянул мне небольшой холщовый сверток, аккуратно перевязанный ниткой.

– Зазноба у меня там есть, Любка Агафонова, дочка тамошнего урядника. Передай ей гостинец от меня.

– Дело нехитрое, передам. А на словах что сказать? – взял я сверток.

– Скажи, что скоро свидимся, – прошептал Сашка. Даже в сумерках уши у него, кажись, покраснели. – На Троицу приеду, пусть ждет.

– На Троицу, значит? Добре. Только станица большая, поди. Где я твою Любку искать буду? Я там ничегошеньки не знаю.

– Да о том не думай. У Степана Анисимовича спроси. Он Агафоновых знает, двор покажет. Батя у нее строгий, так что постарайся, чтобы он тебя не приметил.

– Не боись, как-нибудь сделаю.

– Благодарствую, братцы! – Сашка пожал мне руку. – И, Андрей, как обернешься, давай с нами. Мы тут на выгоне в лапту гоняем. С Олегом приходи, коли желание будет.

– Обязательно придем! – обрадовался Олег.

– Ну, бывайте! – Меренский махнул рукой и скрылся в темноте.

– Пошли спать, – я легонько толкнул Олега в плечо, возвращая ему лук.

Утро выдалось прохладным. Все низины заполнил густой туман.

Пелагея Александровна поставила на стол горячие лепешки и крынку парного молока. В дорогу сунула нам подорожников, яйца, шмат сала и еще что-то положила в котомку.

Я собрался быстро. Примерил отцовскую портупею, повесил на пояс вчерашний подарок лесорубов и вышел во двор. Олег уже выводил к воротам двух забайкальских лошадок.

– Здорово ночевали, Анисимыч! – раздался низкий голос, и к нам приблизилась тяжелая поступь копыт.

– Слава Богу, Макар, мы уж готовы, – отозвался крестный, подтягивая подпругу.

У калитки, верхом на мохнатом мышастом мерине, сидел Макар Завьялов. Вместо форменного чекменя на нем был зипун из грубо выделанной кожи. Сухощавый, жилистый казак. Обветренное лицо пересекал шрам от виска до подбородка. Из-под папахи, надвинутой на самые брови, Макар разглядывал меня с интересом.

– Это, стало быть, крестник твой кубанский? – он кивнул в мою сторону. – Ну, поглядим. На реке слыхал, он не оплошал.

– Не оплошал, Макар. Трогаем, путь неблизкий, – ответил крестный.

Я привычно вскочил в седло, подобрав повод. Гнедой чуть качнулся подо мной, переступил копытами и замер. Давно в седле не сидел, но навыки, вбитые батей с детства, никуда не делись.

– Сразу видать, Василий тебя выучил хорошо, – одобрительно кивнул крестный.

Мы пустили коней рысью и скоро оставили Лончаково за спиной. Дорога на Козловскую шла по тайге. Туман еще не рассеялся, видимость была ни к черту.

Снег сошел давно. На открытых местах земля подсыхала, но в низинах грязи хватало. Ручьи, петляющие между сопками, превратились в бурные речушки. Гнедой то и дело увязал по бабки, всхрапывал, прядал ушами. Но когда я стал идти по следу Завьялова, то почти перестал попадать в грязюку.

Макар знал этот путь как свои пять пальцев. Где надо, сворачивал в чащу, обходил вывороченные деревья, находил броды через разлившиеся ручьи и снова выводил нас на дорогу.

Верст через десять Макар поднял руку, осаживая коня. Молча спешился, бросил поводья на луку седла, прихватил моток тонкой стальной нити и нырнул в заросли.

– Чего он там углядел? – вполголоса спросил я.

– Звериная тропа, – тихо ответил крестный. – Макар даром время не теряет. Сейчас пару петель поставит, а на обратном пути проверит. Глядишь, со свежатиной вернемся в Лончаково.

Завьялов появился минут через десять. Бесшумно вынырнул из кустов, отряхнулся и вскочил в седло.

– Наследили тут манзы, – мрачно бросил он, когда мы снова тронулись. – Чужие силки снял. Точно хунхузы поставили. Совсем страх потеряли, за Уссури шастают как к себе домой, Анисимыч.

– Женьшень, может, ищут? – нахмурился крестный.

– Кабы так, – Завьялов сплюнул в траву. – Корень сейчас только в рост пошел, рано его собирать. Тут другое. Думаю, они тигра выслеживают. Вчера на Черном ключе лежку нашел. И кровь на траве была. Видать, ранили зверя, но не добили.

Макар повернулся ко мне:

– Знаешь, Андрей, что манзам от тигра надо?

– Шкура, наверное?

– Шкура тоже, только не она главное. Им кости нужны. Варят из них свои снадобья. За костяк китайские купцы золотом платят. Вот хунхузы и лезут к нам. У себя-то, почитай, всех давно извели.

– На Черном ключе, говоришь? – спросил Степан Анисимович. – Раненый амба дел натворить может. Бывало уже. На человека обозлится, за легкой добычей двинет, скот начнет таскать, а то и на людей кинется. По-хорошему прочесать там все надо.

– Вернемся из окружной, займусь, – кивнул Макар.

К полудню тайга наконец расступилась. Дорога пошла под увал, открывая широкую долину Уссури. Впереди показались крыши Козловской. По сравнению с Лончаково, растянутым вдоль берега одной широкой улицей, окружной центр выглядел основательно.

Куреней здесь было под сотню, несколькими ровными порядками. Имелись и казенные здания: почтово-телеграфная контора, провиантский магазин, соляной склад, винная лавка. За глухим забором виднелся бревенчатый цейхгауз, у реки разгружали пароход. Под звон колоколов Николаевской церкви мы въехали в станицу.

– Макар, ты по своим делам ступай, а мы пока бумажной волокитой займемся.

Оставив коней у коновязи, мы вошли в здание окружного правления. Табачный дух смешался с запахом чернил, сургуча и типографской краски. Канцелярией пахло, одним словом.

За дощатыми перегородками, среди вороха бумаг, возились три писаря. Урядник Семен Иванович сидел за крайним столом. При виде крестного он тут же приподнялся и отложил журнал.

– Здравия желаю, господин вахмистр! Какими судьбами в округ?

– Здорово был, Семен Иванович. Дело важное имеется, – крестный кивнул на меня. – Вот, принимай. Мой крестник с Кубани к нам в Лончаково переехал, да беда по дороге случилась. Катер, на котором он по Уссури шел, хунхузы в засаду заманили. Побили там почитай всех, Андрей только с Божьей помощью выбрался.

Семен Иванович приподнял бровь, разглядывая меня, и кивнул: мол, продолжай.

– Документы, да и все, что при нем было, в импане остались. Теперь надо их восстановить, чтобы в учебную команду зачислить и пай земли выделить. Приговор лончаковского схода имеется.

Крестный выложил на стол лист, заверенный печатью и подписью атамана Огородника. Урядник изучил документ, почесал затылок и отодвинул лист в сторону.

– Да мы тут уж наслышаны о той истории. Выходит, это один из тех двоих, что уцелели на катере купца Фролова? Ну дела...

Он задумался.

– Знаешь, Степан Анисимович, рад бы помочь, но быстро сам ничего не решу. С таким делом вам прямиком к окружному атаману надо, к Петру Петровичу. Пойдем сразу, пока он на месте.

Семен Иванович постучал в тяжелую дубовую дверь и, приоткрыв ее, доложил о нас.

Кабинет окружного атамана был просторным, но прокуренным до рези в глазах. За массивным столом сидел Петр Петрович Эпов, крепкий жилистый казак лет пятидесяти с загорелым лицом и шикарными усами.

– Здорово дневали, Петр Петрович, – поприветствовал его крестный.

– Слава Богу, заходите, – пробасил Эпов, отодвигая бумаги. – Как там Денис Иванович поживает?

– Все путем-чередом.

– Ну рассказывай, с чем пожаловал.

Крестный начал повторять историю, которую минутой раньше выложил уряднику.

– Стало быть, это и есть твой крестник?

– Так точно, господин атаман, Громов Андрей Васильевич! – вытянулся я.

– Да не тянись так, Андрей Васильевич, – чуть хмыкнул Эпов. – Хорошо, что сами явились, Степан. Я уж собирался за твоим крестником нарочного посылать. Дело вышло нехорошее, оформить все требуется как следует. Приговор из Лончаково имеется?

– Так точно, Петр Петрович, – крестный положил документ на стол.

– Значит, рапорт от Огородника и бумага от лейтенанта Сапожникова с «Сунгачи» уже у меня. И уйдут они в Хабаровку не казачьей эстафетой, а на пароходе, что сейчас аккурат под разгрузкой стоит.

Крестный шагнул вперед:

– Петр Петрович, парня надо бы приписать по-людски. Документы все сгинули, я за него головой ручаюсь. Ему в учебную команду пора.

Эпов усмехнулся:

– Будет тебе, Степан. Я тебя давно знаю. Но гляди, отвечать за этого вьюношу тоже тебе придется.

– Так точно, господин атаман, – не моргнув глазом, ответил Степан Анисимович.

– Угу, – Эпов кивнул уряднику, замершему у дверей. – Давай, Семен Иванович, оформляй Громову бумаги.

Крестный повернулся ко мне:

– Ступай, Андрей, с урядником, оформляйся. А мне Петру Петровичу кой-чего с глазу на глаз рассказать нужно.

Эпов коротко кивнул.

Я вышел вслед за Семеном Ивановичем и притворил тяжелую дверь. Судя по всему, крестный решил доложить атаману про хунхузский импань. Наверняка хотел посоветоваться, как с ним быть и как при этом самому по шапке не получить. Но о чем они там говорили, оставалось только догадываться.

Мы вернулись к столу. Семен Иванович уселся, придвинул лист гербовой бумаги.

– Слушай порядок, кубанец, – глянул он на меня и продолжил уже приказным тоном. – Сейчас я напишу официальный запрос и отправлю в Хабаровку. Оттуда он уйдет в Благовещенск, а потом на Кубань. Там сверят по ревизским сказкам, что ты не в бегах да в уголовном сыске не состоишь. На этот срок выдам временный проходной билет. Справка о выяснении личности, но с ней из округа пока никуда не суйся.

– И долго эти бумаги туда-сюда мотаться будут?

Семен хмыкнул, бережно выводя строки.

– Долго. Полгода, а то и поболе.

Я взял плотную бумагу.

– А учебная команда? Довольствие как же?

Урядник ухмыльнулся:

– Губа, гляжу, у тебя не дура. Пока бумаги не выправятся, придется ждать. Степан Анисимович поди прокормит. И еще: оружие, пока личность твоя полностью не подтверждена, носить ты права не имеешь. Про огнестрельное говорю. Если с винтовкой какой разъезд тебя встретит, то вправе будет арестовать. Понял ли?

– Понял, – вздохнул я, убирая проходной билет за пазуху.

В этот момент подошел Степан Анисимович с задумчивым лицом.

– Семен Иванович, прекращай мне крестника стращать. Все сделаем по закону. Пошли, Андрей. Дела у нас еще имеются. Надо в церковь, на почту и на базар успеть.

Оставив коней у правления, мы пошли к деревянной Николаевской церкви. Стояла она на увале, выделяясь среди других строений потемневшим от времени лиственничным срубом. Мы переступили порог, и крестный направился к аналою. Там стоял батюшка, уже в годах, с седой окладистой бородой, в черной рясе.

– Благословите, отче, – Степан Анисимович чинно поклонился.

– Бог благословит, Степан, – отец Филарет привычным движением перекрестил крестного. – Какими судьбами в округе? Все ли здоровы в Лончаково?

– Слава Богу, батюшка, все живы-здоровы, – Степан Анисимович выложил на сукно несколько монет. – Вот от Дениса Ивановича Огородника тебе поклонение. Просил помянуть рабу Божью Марию. Да в станицу к нам зовет, заждались мы вас в Лончаково.

Отец Филарет тяжело вздохнул:

– Нехай Денис Иванович не кручинится. Помяну как положено. А в Лончаково к вам к концу июня выберусь, если Бог даст.

Он приметил меня у входа и вопросительно глянул на Степана Анисимовича.

– Крестник мой, отче, с Кубани приехал. Теперь в Лончаково осядет.

Крестный махнул мне рукой. Отец Филарет благословил и меня.

– Лицом ты юн, Андрей, – тихо произнес он, – а глаза уже не юнца. Многое, похоже, пережить тебе довелось. Давно ли исповедовался, сын мой?

– Давно, батюшка, – тихо ответил я.

Отец Филарет кивнул и посмотрел на крестного.

– Оставь нас, Степан. Пойди помолись покамест.

Степан Анисимович поклонился, отошел к иконе Николая Чудотворца и замер спиной к нам. Я опустился на колени у аналоя. Батюшка набросил мне на голову ленту епитрахили.

От него я почти ничего не скрывал. Рассказал, как за несколько месяцев в боях пришлось много врагов побить. Про память Добрецова, что появилась в Сагалло, говорить, конечно, не стал. Пока не стал. Отец Филарет слушал, не перебивая.

– Гнев праведный от ярости слепой отличить трудно, – тихо произнес он. – Оружие дано воину, чтобы слабых защищать, а не душу свою калечить гордыней да жестокостью. Сердце свое слушай, Андрей. Человека убить недолго, в бою такое случается. Главное, чтобы сердце твое не черствело и человечность в душе оставалась.

Батюшка замолчал, положил руку мне на затылок поверх епитрахили и прочитал разрешительную молитву, отпуская грехи. Напоследок я приложился к лежащим на аналое кресту и Евангелию.

– Ступайте с Богом, – напутствовал священник подошедшего Степана Анисимовича. – Будьте здоровы, а панихиду по Марии я отслужу в срок.

После церкви мы дошли до почтово-телеграфной конторы. Крестный принимал у почтмейстера казенные пакеты и газеты на все Лончаково, а я заполнил бланк.

«В Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову. Прибыл, жив и здоров, крестного нашел».

Почтарь пересчитал слова, включая адресные, и назвал сумму.

– Двенадцать слов, шестьдесят копеек выходит.

Своих денег у меня не было. Крестный, не отрываясь от разбора писем, молча выложил серебряную полтину и гривенник. Телеграфист сгреб монеты и защелкал ключом аппарата.

Выйдя на шумную улицу Козловской, Степан Анисимович хлопнул меня по плечу.

– Идем на базар заглянем. Негоже в гости с пустыми руками возвращаться.

Я нащупал в кармане бешмета сверток, перевязанный ниткой.

– Степан Анисимович, дозвольте спросить. Где тут двор Агафонова? Он вроде как урядником служит.

Крестный удивленно поднял брови.

– Агафоновых? Знаю, отчего не знать. А тебе-то Игнат Агафонов на кой ляд сдался?

– Да вот просили кой-чего передать... Дочке его, Любови Игнатьевне.

Крестный остановился посреди улицы, сдвинул фуражку на затылок и расхохотался.

– Ох, Андрюха, едва приехал, а уже к дочке урядника дорожку торить начинаешь? Ну пойдем, покажу тот двор. Только смотри, как бы Игнат тебе за твои посылочки нагайкой по спине не перетянул.

Он указал вдоль улицы.

– Мне еще на базар надо, кой-какой струмент прикупить. А двор Игната вон там, в конце, с резными воротами. Иди, передавай гостинцы, а потом встречаемся у правления, у коновязи.

Двор Агафоновых был добротным: высокий забор, большой пятистенок под тесовой крышей, амбар и конюшня в глубине. Я подошел и постучал в калитку.

Через минуту внутри лязгнул засов. Створка приоткрылась, и на меня выглянула миловидная румяная дивчина с толстой русой косой, перекинутой через плечо.

– Доброго здравия. Вам кого? – звонко спросила она.

– Доброго, красавица. Мне Любовь Игнатьевна нужна.

– Ну, я Люба, – смущенно потупилась девушка.

– Просили вам гостинец передать из Лончаково, – я достал холщовый сверток. – Сашка Меренский кланяться велел. Сказал, на Троицу в гости его ждите.

Щеки Любки вспыхнули. Она робко протянула руку за свертком, но тут дверь дома с грохотом распахнулась.

На крыльцо вышел здоровенный кряжистый казак в расстегнутом чекмене. Усы врозь, фуражка набекрень. Урядник Игнат Агафонов, похоже, собственной персоной.

– Это что тут за хороводы?! – рявкнул он. – А ну марш в дом! А ты кто таков будешь? В обход меня к Любке клинья подбиваешь?!

Люба исчезла в доме. Урядник быстро спустился с крыльца, на ходу снимая с пояса нагайку.

– Ну-ка сюда иди, женишок. Много тут таких крутится!

Нагайка засвистела в воздухе. По движению руки я определил направление удара и пятиться не стал. Шагнул вбок и вперед, чутка разрывая дистанцию. Нагайка прошла аккурат рядом с правым ухом.

– Погодите дядька Игнат, – поднял я раскрытые ладони, – я к вашей Любе по случаю зашел, попросили меня ей гостинцы передать, так что с женихом вы поспешали.

Урядник замер и уставился на меня.

– Вон оно как... Ловкий ты, паря. Гляди, как ушел. А просильщику своему передай, чтоб сватов засылал, а не вот это все.

– Добре, передам.

– А сам-то, гляжу, не из пугливых. Чьих будешь?

– Громов Андрей, крестник Степана Анисимовича Кравцова из Лончаково.

– А-а.… – урядник убрал нагайку за голенище. – Ну бывай, Громов. И больше девку мне смущать не надо.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда мы тронулись в Лончаково. Ехали не спеша, обсуждая прошедший день. На полпути Макар натянул поводья.

– Тпру-у... Анисимыч, постойте тут покуда. Пойду петли утренние проверю.

– Давай, Макар, я с тобой схожу, – отозвался Степан Анисимович, спешиваясь.

– Андрей, за лошадьми пригляди. Вон к тому кедру кривому привязать можешь. Мы быстро.

Когда я привязал поводья к стволу, крестный и Макар уже скрылись в чаще. И тут моя чуйка забила тревогу. Стало слишком тихо. Только гнус монотонно зудел над ухом.

Гнедой тревожно всхрапнул. Следом запрядал ушами мышастый мерин Макара. Лошади занервничали, натянули поводья.

– Стоять, тихо-тихо, – попытался я их угомонить.

Но все три животины резко шарахнулись в сторону, кося глазами в кусты. Затрещали ветки, и из чащи, ломая кустарник, вывалились крестный с Макаром. Завьялов на ходу скинул с плеча тушку добытой в петле козы.

– Отвязывай лошадей, уходим! – крикнул крестный, сдергивая с плеча берданку.

Я кинулся к дереву, ухватился за натянутый повод. Гнедой попробовал подняться на дыбы, резко развернулся и сбил меня с ног крупом.

Поднимаясь, я уже понял причину и вытаскивал охотничий нож. Шагах в пяти, из темноты густых кустов, на меня уставились два блестящих желтых глаза.

Глава 8. Приёмыш

Сжимая нож в правой руке, я вглядывался в эти глаза и понял, что тут определенно кой чего не сходится. Они были почти прижаты к земле, а вместо грозного рыка из кустов доносилось еле слышное шипение.

Завьялов, подоспев, вскинул берданку и направил ствол на зверя.

– Стойте, дядька Макар! Не стреляйте! – Я бросился к нему и ладонью увел ствол к земле.

– Андрей, охолони! – Зло процедил промысловик. – Шары свои разуй, это же тигр.

– Это котенок, дядька Макар, – выдохнул я и направился к кустам.

Медленно, я опустился на одно колено и раздвинул ветви. Передо мной, вжавшись в землю, лежал тигренок. Худой, кожа да кости, с грязной свалявшейся шерстью. На передней лапе запеклась кровь. Он попытался оскалиться на меня, но сил не доставало даже на это. Только и смог, что обнажить маленькие клыки, после чего уронил голову на лапы.

Слабый, изможденный, он не представлял никакой опасности для нас.

Макар убрал винтовку за спину, подошел ближе и хмуро вгляделся в полосатый шерстяной комок.

– Вот оно что... – протянул он, почесав шрам на щеке. – Видать, детеныш той самой тигрицы, чью лежку я давеча на Черном ключе нашел. Знать, не выжила мать, раз это чудо тут одно скитается. Ему бы сейчас молоко сосать, а он с голодухи на инстинктах к нам вылез. За ночь тут и околеть может.

– Я заберу его, – не раздумывая сказал я.

– Сдурел, Андрюха?! – Степан Анисимович шагнул вперед. – Ты в своем уме? На кой нам в станице такой зверь? Он хоть маленький, но это же тигр, и он вырастет. Станичники увидят, пересудов не оберёмся. Оставь его тут и дело с концом.

– Он не выживет, крестный, – обернулся я, глядя ему в глаза. – Погибнет же, к гадалке не ходи. Дай хоть пару недель его выхожу, окрепнет немного. Потом сам в тайгу снесу. Не бросать же сейчас этого котенка.

– Андрей, головой подумай. Это зверь лютый, только беззубый пока, – отрезал Степан Анисимович. – Я за тебя поручился, а ты удумал в станицу тигра тащить?

Я попытался еще что-то сказать, чтобы убедить крестного, но тут на мою сторону встал Завьялов.

– А пущай берет, Анисимыч.

Крестный аж поперхнулся:

– Ты-то куда, Макар?!

– Куда-куда... Котенок этот сиротой остался. Один он тут, помощи ждать неоткуда. И Андрюха мать с отцом потерял. Вот, наверное, и не может просто взять и бросить. Пусть берет да мается, раз жалость взыграла. Все лучше, чем хунхузы его на снадобья разберут. А то и вовсе кто схарчит.

Степан Анисимович перевел взгляд с Макара на меня, потом уставился на свернувшегося клубком тигренка.

– Ох, чует мое сердце, хлебнем мы полной ложкой с твоими затеями, Андрей... Ладно. Бери своего приемыша. Но чтобы в станице о нем никто ни сном, ни духом. Узнаю, что болтаешь, сам утоплю.

– На вот, держи, – Макар достал из переметной сумы мешковину. – Заверни его.

Я расстелил ее на траве и осторожно положил туда тигренка. Котенок слабо пискнул, попытался дернуться, но быстро замер, видимо, почувствовав тепло.

Степан Анисимович перехватил у меня сверток. Мой гнедой, едва учуяв звериный дух, захрапел, занервничал и натянул повод.

– Полно тебе, Буран! Полно, не дури! – прикрикнул я.

Уселся в седло, намотал повод на кулак, осаживая мерина. Гнедой недовольно загарцевал, но все же смирился. Крестный протянул мне полосатого задохлика. Я прижал его левой рукой к груди, а правой удерживал Бурана.

В станицу мы въехали уже за полночь. На улице ни души. Только где-то на дальнем конце тихо подвывала собака.

Спешившись у ворот, крестный сразу махнул на амбар:

– В дом даже не думай тащить. Неси в амбар. Завтра поутру решим, что с ним делать, а пока молока дай, небось жрать хочет.

В амбаре было свежо. Когда глаза привыкли к темноте, я принес охапку сена, устроил в углу лежанку и положил туда найденыша. Собирался идти за молоком, но в проеме уже показался силуэт Степана Анисимовича. Крестный протянул мне глиняную крынку и плошку:

– На. Накорми зверя да сам спать ступай. Поутру дел много.

Я принял посудину, опустился на колени и отлил немного молока. Сначала тигренок никак не реагировал, отворачивал мордочку от незнакомого запаха. Но стоило осторожно ткнуть его носом в плошку, как сон мигом слетел с малыша. Он начал взахлеб лакать, разбрызгивая молоко вокруг.

Скоро пришлось подлить еще. Со второй порцией тигренок тоже расправился в два счета. Его впалые бока заметно округлились. Он потоптался чутка, свернулся калачиком и утробно затарахтел. Спустя пару минут притих и крепко заснул.

Я поднялся, собираясь уходить в курень, но малец вдруг заворочался на сене и жалобно всхлипнул во сне.

– Да как же тебя тут одного оставлять? – буркнул я. – Ну что ж, двигайся, будем вдвоем ночевать.

Притащил еще пару охапок сена, устроился рядом, захватил старенький овчинный зипун и накрылся вместе с рыжим.

«А может, и вправду назвать тебя Рыжим?» – подумал я.

И тут же вспомнил Семена, которого чаще всего так и величали. Надеюсь, он уже добрался до своей станицы, как и Чугунов.

Или вовсе Сенькой? Хотя какой ты Сенька? Ты, можно сказать, хозяин тайги, и имя должно быть соответствующее. Может, Андрей Добрецов? Как там его в прошлой жизни звали, А. Д.? Тоже так себе. В будущем может, и нормально, но сейчас точно не годиться.

С этими мыслями я провалился в сон. Последнее, что мелькнуло в голове уже в полузабытьи, это какой-то Эдгар. То ли Замашный, то ли Заквашенный... Видать, память Добрецова опять шалит.

Утро началось не с пения петухов и запаха свежего хлеба.

Я проснулся от того, что над самым ухом кто-то жалобно сипел. Распахнул глаза, резко сел на сене. Сквозь щели в амбар уже пробивались первые солнечные лучи.

Тигренок топтался на краю лежанки. Поджимал задние лапы, спина сгорбилась колесом. Увидев, что я проснулся, он посмотрел на меня желтыми глазами, пискнул, а в следующую секунду...

– Твою ж.… – хекнул я.

Тигренок переступил намоченное сено, отполз подальше от своей лужи и снова пискнул, укладываясь на живот.

Я сгреб мокрое сено в сторону, переложил тигренка на сухое место, а сам пошел по-быстрому оправляться. Потом подхватил приемыша и, даже не позавтракав, побежал к фельдшеру Юдинцеву.

Побарабанил в окно, пока на крыльце не появился взлохмаченный Роман Васильевич.

– Громов, ты чего? Случилось что?

Я молча отвернул край бешмета.

– Матерь Божья... – Юдинцев поперхнулся зевком и сразу проснулся. – Это где ж ты его раздобыл, Андрей? И чем от него так несет?

– В тайге нашел. А несет... Я его коровьим молоком вчера накормил. А сегодня он... вот.

– Эх, Андрей, дурья твоя башка! Неглупый вроде парень, а таких простых вещей не разумеешь. Коровье молоко ему почитай, что яд. Ему козье надо, да утиных яиц можно. Иначе к вечеру издохнет от рези в кишках и обезвоживания. Заходи, чего стоишь? Обожди меня немного.

– Роман Васильевич, – вздохнул я, – тут дело такое... Просьба никому про него не рассказывать. Я крестному пообещал. Выхожу немного, оклемается и отпущу. Не смог я его в тайге оставить помирать, но станичникам знать не стоит. Мало ли...

– Хорошо, Андрей, – быстро сказал он, уже собираясь. – Вон в углу его размести.

Мы пошли по просыпающейся станичной улице. Возле одной калитки Юдинцев остановился, откинул щеколду и вошел во двор. Нас встретила старушка в фартуке с закатанными рукавами по локоть рукавами. От нее за версту пахло парным молоком.

– Здорово ночевали, баба Серафима! – Юдинцев сунул ей в руку пару мелких монет. – Козьего молочка надобно.

Бабка обтерла руки о подол и скрылась в сенях без лишних разговоров. Вернулась быстро, неся целую крынку с утрешней дойки.

– На вот. А прошлую крынку отчего не принес, лекарь? Верни обе, не забудь, а то в следующий раз в пригоршнях молоко домой понесешь! На вот еще, сыра вчера наварила. Поснедаешь, да и хлопца этого покорми, а то тощий какой-то, – перевела она взгляд на меня.

– Верну, баба Серафима, все верну, – отмахнулся Юдинцев. – А яйца утиные есть?

– Есть, отчего не быть. Да только пошто они тебе сдались? Тебя же от них воротит, сам не раз говорил.

– Да то не мне. Просто нужны.

Старуха оживилась, приподняла бровь и опять глянула на меня:

– Ишь ты... нужны ему. Этого, что ли, кормить?

– Это Громов Андрей, крестник Степана Кравцова. После плена хунхузского восстанавливается, лечу его.

– Да, слыхала, слыхала. А может... – задумалась она, – тебя, Андрейка, с Нюркой моей свести? Она тебя мигом выходит. Вдовая уж лет пять, но баба справная, кровь с молоком. А то я все внуков не дождуся...

Юдинцев прыснул в кулак и подтолкнул меня локтем:

– Баба Серафима, дашь яичек-то утиных? А ты, Андрей, и правда подумай. Нюрка хозяйка что надо.

– Андрюша, а ну подь сюды, – попросила бабка.

– Доброго здравия, баба Серафима.

– И ты не хворай, вьюнош, – довольно прищурилась она. – Расскажи-ка, откель же ты такой тут взялся?

– Баба Серафима, – Юдинцев вмешался, – времени в обрез. Бежать нам надо. Яйца-то дашь?

Старушка махнула рукой и скоро принесла узелок и небольшую крыночку.

– На вот, Роман Васильич. И поговорить не даешь старухе, – пробрюзжала она, протягивая узелок фельдшеру. – А ты, Андрюшенька, сметанки возьми. Нюрка ее сама взбивала, а завтра поутру крынку верни. Я на выпасе со своими козочками буду, вот Нюрке и передашь, не забудешь?

– Уговор, баба Серафима, – принял я глиняный горшок.

– Ну, ступайте с Богом, – бабка Серафима перекрестила нас и удивленно покачала головой. – Ишь ты, яйца утиные ему нужны...

Едва мы переступили порог фельдшерского дома, как услышали истошный вопль. Малой проснулся и мяучил во всю глотку.

Юдинцев снял с печи чугун с теплой водой, плеснулводы в таз, а сам отпер массивный сундук в углу. Достал склянку с сулемой и корпии.

Мы принялись приводить тигренка в порядок. Сначала обмыли чистой водой. Я больше держал, и процедура ему точно не понравилась. Он пытался вырваться, укусить, царапнуть здоровыми лапами, но мы все же сделали свое дело.

Особенно не по душе найденышу пришлось, когда Роман Васильевич принялся вычищать гной из лапы. Тут он снова заорал.

– Тише ты, тише... Потерпи, – Юдинцев осторожно прижал его ладонью к столу, обработал рану сулемой и заложил дегтярную мазь. – Как звать-то его, Андрей?

– Да я еще не придумал, Роман Васильевич, – ответил я, вытирая тигренка ветошью. – Вернее, нарочно кличку не даю, чтобы не привыкать. Как на ноги встанет, отпущу обратно в тайгу.

Фельдшер взял крынку с козьим молоком, перелил часть в плошку, разбил туда утиное яйцо и тщательно взбил мутовкой.

– Ишь ты, в тайгу... – задумчиво протянул Юдинцев, передавая мне плошку. – Чтобы его в тайгу отпустить, ему сперва охотиться надо выучиться. Иначе какой толк? Его самого быстро схарчат. А охоте его только мать могла натаскать, больше некому. Да и к людям если привыкнет, от станицы к станице будет слоняться, пока не пристрелят.

Я поставил плошку и ткнул тигренка носом. Он начал лакать, а я задумался над словами фельдшера. Ведь прав тот по сути. Может, природа и возьмет свое, вырастет из него хищник, но шансов не так уж и много.

Осушив плошку, тигренок потерся о мою ногу. Я взял его на руки, и тот почти сразу засопел.

– Давай-ка, Андрей, оставляй его пока у меня в чулане от греха подальше, – Юдинцев вытер руки полотенцем. – Кормить его по часам надо, пока не оклемается. Да и за лапой пару дней понаблюдать стоит. Кормить сам приходи, у меня дел и без него полно. А как поймем, что оклемался, заберешь. Дальше решай сам.

– Благодарствую, Роман Васильевич.

– Пока не за что. А теперь давай и твои раны глянем.

После того как Юдинцев обработал мои раны, я поблагодарил его и поспешил к Кравцовым. Солнце уже поднялось над сопками, в станице кипела жизнь. По улице бабы гнали стадо коров на выпас. Трое вооруженных казаков проехали к выезду из Лончаково. Может, в разъезд или в секрет какой их Огородник послал.

На подходе к нашему куреню я едва не столкнулся лоб в лоб с Сашкой Меренским. Он шагал навстречу, за спиной был ствол какого-то ружья. Похоже, шел к плацу.