Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

Глава 13. Старший дружка

Станица встретила меня привычным, размеренным гулом. После тишины гольдского гасяна лончаковская шумиха сперва показалась избыточной: над крышами тянулся печной дымок, бабы у реки полоскали белье и звонко перекликались меж собой. Где-то заливисто брехала собака, стучал топор. Станица готовилась к лету, а недавний ночной бой с хунхузами, казалось, уже забылся и остался в памяти еще одной тревожной страницей приграничья.

Едва я скрипнул калиткой, как с крыльца выскочил Олег.

– Андрей! Вернулся! – Он подлетел ко мне с горящими глазами. – Ну как там? Дошли без приключений? Шамана видел? Илькина родня как встретила? Из лука стрелял? А Анда как же?

Вопросы сыпались один за другим.

– Тпру, оглашенный, – усмехнулся я, стаскивая с плеча лук. – Все по порядку. Дошли хорошо. Шамана видел. Из лука постреляли. Козу с Илькой в распадке взяли.

На крыльцо вышел Степан Анисимович, вытирая руки рушником.

– Здрав будь, крестник. Вернулся в срок, это ты молодец.

– Доброго здравия, Степан Анисимович.

– Что со зверем решили?

– Анду оставил в гасяне у Ильки, в тайге ему лучше будет.

Крестный выдохнул с заметным облегчением и кивнул.

– Вот и слава Богу. Ступай в дом, Пелагея тебя покормит.

До Троицы оставалось всего два дня, приходился он в этом году на 28 мая. Для уссурийских казаков это был не просто церковный праздник, а одно из главных событий весны. Полевые работы уже почти отгремели, тяжелый сенокос еще не начался. Была короткая передышка. В станицах ждали ярмарку, гулянья и праздничные службы.

В кравцовском курене кипела жизнь. Бабушка Акулина и тетка Поля скоблили полы, белили печь, таскали в горницу пахучий аир и свежие березовые ветки. Зелень уже лежала охапками во дворе.

На следующий день ближе к обеду на наш баз влетел Сашка Меренский, словно за ним черти гнались. Обычно веселый и разбитной, сейчас он выглядел так, будто собирался не свататься, а идти в штыковую атаку.

– Андрей дома? – крикнул он, заскакивая на крыльцо.

Я вышел из сеней. До того мы с Олегом правили лавку.

– Дома, Саня. Ты чего бледный такой?

– Так приближается уже! – выдохнул он, озираясь. – Через два дня, на саму Троицу, свататься едем в Козловскую. К Любаше. Батя мой со Степаном Анисимовичем уже обо всем сговорились, он говорит обещался помочь.

Крестный, сидевший у окна в горнице, услышал шум и позвал нас внутрь. Там уже собрался малый военный совет: Степан Анисимович и Пелагея Александровна.

– Садись, жених, – усмехнулся крестный, указывая Сашке на лавку. – И ты, Андрей. Дело важное, порядок обговорить надо.

Сашка присел на самый краешек.

– Здорово дневали, Степан Анисимович.

– Здорово, Александр. Значит, так. Родители твои, как обычай велит, дома останутся. Самому отцу ехать – честь ронять, ежели Игнат Агафонов от ворот поворот даст. Главным сватом поеду я, с твоим батей о том уже сговорились. Пелагея Александровна свахой будет.

Тетка Поля чуть приосанилась.

– Лучшей свахи и не сыскать, – сказал крестный. – Едем открыто, поутру. На лучших конях, в гривы зеленые ленты вплетем, Троица как-никак. Игнат Агафонов упрежден. Добро дал, сказал: «Ворота запирать не стану». Но это еще ничего не значит. Торг будет серьезный.

Он перевел строгий взгляд на Меренского.

– Ты, Александр, слушай и запоминай. Одеться надо с иголочки. В дом зайдешь без оружия. Шашку в сенях у Агафоновых оставишь. С железом к будущему тестю идти – кровную обиду нанести. Весь обряд будешь стоять у порога. Глаза в пол опусти и рот не открывай. Заговоришь, только ежели хозяин напрямую спросит.

Сашка быстро закивал.

– Теперь подарки, – вступила Пелагея Александровна. – Отцу невесты повезем бутылку казенки и хороший китайский листовой табак. Матери – шелковый платок с бахромой да фунт кирпичного чая. Самой Любаше – отрез доброго атласа и сукна на парочку (кофту и юбку) в приданое, и голову сахара, чтобы жизнь сладкой была.

– Все собрано уже? – спросил Степан Анисимович.

Тут я вспомнил про подарок Ильки. Поднялся, подошел к своей дорожной суме и достал перевязанный ремешком сверток.

– Дозвольте добавить, Степан Анисимович.

Я развернул сверток и достал соболиный мех. Он заискрился на свету, Пелагея Александровна ахнула, а крестный прицокнул языком, проведя рукой по меху.

– Царский мех, – выдохнул Сашка. – Андрюха, откуда?

– Илька передал. Сказал, на сватовство моему другу.

Степан Анисимович одобрительно посмотрел на меня.

– Любо, Андрей. С таким подношением Игнат Агафонов точно согласиться.

Он отодвинул мех в сторону и посмотрел мне прямо в глаза.

– А теперь о твоей роли, крестник. Раз уж Сашка тебя просил, назначаю тебя старшим дружкой.

– Справлюсь, Степан Анисимович.

– Тут голова холодная нужна, – отрезал Кравцов. – Твоя задача – свитой жениха командовать. Ты будешь говорить от имени Александра. Когда я с Агафоновым по рукам ударю и нас в хату позовут, начнется ваша работа. Козловские парни, родственники невесты, просто так места за столом не отдадут. Будут косу выкупать, шутками поддевать, на слабо брать. Тебе нужно застолье поддержать, не дать ватаге в разные стороны расползтись и самому в грязь лицом не ударить. Шутку отбить шуткой, магарыч на стол выставить, место лучшее для лончаковских занять. Понял ли?

– Сделаю. Постараюсь изо всех сил, – ответил я, уже понимая, во что ввязался.

– Вот и добре. С тобой еще Прохор и Илюха пойдут?

– Угу.

– Это хорошо. Прохор парень крепкий, Илюха тоже не промах. Все, теперь ступайте. Собирай ватагу да поговори с ними заблаговременно.

Ближе к вечеру я нашел Прохора. Он сидел у забора своего подворья и точил топор. Нос почти зажил после моего удара, только едва заметная горбинка осталась на память. Услышав шаги, он повернул голову.

Вражды между нами больше не было. После того как мы вместе отбивались от хунхузов в темноте Гнилого Лога, появилось взаимное понимание. До дружбы еще далеко, но уважение уже имелось, и то хлеб.

– Здорово, Прохор.

– Здорово живешь, Громов, – ответил он, откладывая оселок. – Чего пришел? Меренский сказывал, ты старшим дружкой будешь на сватовстве.

– Верно. Через два дня в Козловскую едем. Ты с нами?

Мельников внимательно посмотрел на меня.

– В Козловской казаки задиристые. Просто так Любку Сашке не отдадут. Могут и за грудки прихватить.

– Ну, посмотрим еще, кто кого. В тебе я уверен. Если до кулаков дойдет, будем стоять стеной. Если до песен, тоже будем играть так, чтоб у них в Козловской стекла дрожали. Ну как? По рукам?

Прохор поднялся и широко ухмыльнулся.

– По рукам, Андрей, это по мне. Чего ж не поехать, коли так? Покажем козловским, какие нынче в Лончаково казаки. Илюха Бортеньев тоже согласен, мы с ним уже говорили. Коней справных приготовим.

– Добре.

Я протянул ему руку. Прохор ответил крепким рукопожатием. Команда жениха была собрана, а это уже половина дела.

***

Утро Троицы выдалось праздничным. Станица преобразилась. Курени, заборы, наличники, ворота – все утопало в свежей зелени. С вечера казаки нарубили молодых березовых веток, и теперь Лончаково походило на лесную слободу. В воздухе стояли запах нагретой листвы, речная сырость и резкий дух скошенного аира.

На станичной площади собирался наш свадебный поезд.

Степан Анисимович восседал на вороном Абреке: парадный темно-зеленый чекмень, желтые погоны, медали на груди, фуражка с околышем чуть набекрень. На боку покоилась шашка в черненом кавказском серебре. Кажись, родовая, от деда ему осталась.

В легком тарантасе устроилась Пелагея Александровна. На коленях она держала укутанный в рушник каравай, а в ногах лежали подарки для Агафоновых. На козлах сидел довольный Олег.

Сашка Меренский был на своем гнедом. Новый чекмень сидел как влитой, сапоги начищены до блеска, на голове красовалась отцовская фуражка. Мы, трое дружек, выглядели его боевой свитой. У всех папахи, на поясах клинки, у Прохора и Илюхи за спинами имелись берданки, в гривы коней красиво вплетены зеленые ленты.

Вместе с нами в Козловскую на праздник потянулись и другие лончаковские: кто верхом, кто на телегах, с женами в ярких ситцах и шумной ребятней.

– С Богом! Трогай! – скомандовал Степан Анисимович.

Кавалькада двинулась по тракту. Земля уже просохла после весенней распутицы и вскоре крестный перешел на резвую рысь. Олег на козлах коротко свистнул, увлекая погодков. Мы пристроились следом, придерживая коней. Тракт загудел под десятками копыт, из-под колес тарантаса вились облака пыли. Кони всхрапывали, ловя весенний свежий ветерок. От такой скачки кровь сама закипала в жилах.

До Козловской добрались быстро.

Прибыли к началу службы. Оставив лошадей у длинной коновязи возле Николаевской церкви, мы шагнули под деревянные своды. В храме пахло разнотравьем. Пол был устлан аиром и луговой зеленью, иконы украшали березовые веточки. Толпа заполнила церковь так плотно, ближе к иконостасу мы протолкнулись с трудом.

Как раз началась Троицкая вечерня с особыми коленопреклоненными молитвами, которую служили сразу после литургии. Батюшка Филарет в зеленых ризах затянул первую молитву, и станичники опустились на колени.

После службы на залитой солнцем площади уже вовсю шумели гулянья.

Купцы из Хабаровки развернули длинные ряды. На прилавках пестрели отрезы чесучи и ситца, рядом лежали топоры, пилы, подковы, домашняя утварь. Из-за соседних прилавков тянуло запахом свежей выпечки.

Под дубами звенела гармонь-тальянка, козловские девчата водили хоровод. На другом краю площади молодежь затеяла забавы: сбруя звенела, казачата гоняли коней, а прямо перед нами собрался плотный круг зрителей. Оттуда доносились азартные крики.

– А ну глянем, чего там? – кивнул Прохор, поправляя ремень.

Сашке с крестным по статусу полагалось держаться степенно. Они остались у тарантаса, а мы втроем протиснулись сквозь толпу.

В кругу шли перетяжки. Двое садились друг напротив друга, упирались ступнями в дубовую доску, брались за крепкую березовую палку и по команде тянули. Кто кого оторвет от земли или заставит выпустить палку, тот и победил.

Сейчас развлекался здоровенный казак со шрамом на скуле. Он легко перекинул очередного соперника через доску и победно глянул на толпу.

– Ну, кто еще рискнет? Или уже перевелись охочие? – крикнул он, утирая пот с лица. – О, никак лончаковские пожаловали! Чего жметесь, гости дорогие?

Друзья за его спиной загоготали.

Прохор дернулся вперед, но я положил руку ему на плечо, остановив Мельникова.

– Обожди, дай сначала я попробую.

Я скинул чекмень, отдал Илюхе Бортеньеву и остался в одной рубахе. Шагнул в круг. Козловский здоровяк ухмыльнулся, оценив мою сухую фигуру.

Мы уселись на землю, уперев подошвы в доску. Я перехватил гладкую палку. Толстые, как сардельки, пальцы здоровяка легли рядом.

– Держись, лончаковец, да гляди не порвись, – хохотнул он.

– Давай, потяг! – крикнул судья из стариков.

Козловский рванул сразу, со всей дури, рассчитывая выдернуть меня первым рывком. Я не стал тянуть на себя. Чуть подался вперед, дал слабину и в ту же секунду резко откинулся назад, включая ноги и спину.

Здоровяк потерял равновесие, дернулся, а встречный рывок вырвал его с места. Он нелепо кувыркнулся через голову, подняв пыль.

Лончаковские взвыли от радости. Козловские притихли.

Я поднялся, отряхнул шаровары и протянул руку здоровяку. Тот, красный как рак, руку проигнорировал, вскочил сам и сплюнул в сторону.

– А ну, дай я! – в круг шагнул еще один местный, шире первого в плечах, настоящий медведь.

Я собирался сесть снова, но меня отодвинула крепкая рука. Прохор Мельников скинул чекмень и шагнул к доске. Обернулся ко мне и подмигнул.

Они уселись. Сцепились руками в палку.

– Потяг!

Тут уже никаких хитростей не было. Тянули на силу. Два молодых быка уперлись ногами в доску так, что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.

Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.

В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.

Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.

– Годится, старшой, – выдохнул он, утирая пот.

Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.

– Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, – процедил он. – Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?

– А хоть бы и к Агафоновым, – спокойно ответил я. – Тебе какая печаль?

– Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.

– Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.

Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.

– Слышал? – тихо спросил Прохор, когда мы отошли. – Братья ее это. Ждать нас там будут.

– Слышал, – кивнул я, надевая чекмень. – Значит, не дадим им скучать.

До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.

Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.

– Ну, с Богом, – негромко произнес крестный.

Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.

Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.

– Гляди, Андрюха, пасут нас, – вполголоса процедил Илюха Бортеньев.

– Пущай пасут, – ответил я. – Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.

Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?

Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.

– Заходи, честная дружина! – зычно, на весь двор крикнул вахмистр.

– Ну, братцы, началось, кажись, – бросил я Прохору с Илюхой. – За мной.

Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.

В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.

Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.

Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.

– Места заняты, лончаковские, – протянул он, даже не думая вставать. – Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.

В горнице повисла тишина.

Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.

– Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.

– Ягода наша дорогого стоит, – хмыкнул парень со шрамом. – Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.

– Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.

Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.

– Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.

Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:

– Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.

Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.

Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:

– А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.

Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.

Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены:

Ой, на Усури, да на реке широкой,

Повстречал казак девчину чернооку.

И в станице нашей, под зарёю новой,

Застучало сердце поступью суровой.

Пел он с чувством, заполняя голосом всю горницу.

Эх, вокруг неё он ходил три года,

Но казачья служба – дальняя дорога...

И простился парень, обнимал у двери:

«Только жди, родная, жди меня и верь мне».

Прохор сделал паузу, набирая воздух, и бросил на нас с Илюхой короткий взгляд. Мы были готовы и дождавшись нужного места, ударили в три голоса.

А на Усури! В станице Лончаково!

С похода я вернусь, пусть и не так скоро.

Я построю баню, построю дом дубовый,

Потянется дымок к зореньке багровой.

Вырастим мы сына, воспитаем дочку,

И не будем ставить мы на этом точку.

Когда песня сошла на нет, в горнице повисла тишина. Оксана Петровна уже утирала слезы уголком платка. Игнат Агафонов поднялся из-за стола. Взял чарку, до краев налил себе и Степану Анисимовичу.

– Добрые голоса. Крепкие, как погляжу, у вас хлопцы, – произнес урядник, признавая наше право сидеть за этим столом. Потом перевел взгляд на жениха. – Ну что ж, Александр, заходи и ты в дом.

Сашка наконец поднял глаза, дело было сделано.

Степан Анисимович подошел к столу. Игнат протянул ему широкую мозолистую ладонь. Вахмистр размахнулся, и раздался звонкий хлопок. Рукобитье состоялось.

После этого на стол легли наши подарки. Когда Пелагея Александровна развернула соболиный мех от Ильки, в горнице ахнули. Игнат бережно провел рукой по искрящейся пушнине и одобрительно посмотрел на Сашку. Такой зять выглядел уже не только желанным, но и состоятельным.

Из-за цветастой занавески, с румянцем на щеках, вышла Любаша. Она робко поклонилась сватам и быстро окинула взглядом расцветшего Сашку.

Застолье вышло недолгим. Старшие выпили по чарке и решили главное: свадьбу сыграют по осени, на Покров.

Когда мы выходили со двора Агафоновых, местная молодежь уже расступалась перед нами с уважением. Костя, тот самый главный заводила из местных, со шрамом на лице, стоял, разглядывая нас. Он окликнул меня, когда я проходил мимо.

– Бывай, кубанец. На свадьбе еще погуляем.

– Бывай, Константин. Погуляем непременно.

Мы сели на коней, Пелагея Александровна устроилась в тарантасе. Олег звонко присвистнул, и наша кавалькада двинулась в обратный путь.

Сашка Меренский ехал рядом со мной. Он то и дело снимал фуражку, подставляя разгоряченное лицо весеннему ветру.

– Выгорело, Андрюха! Выгорело! – шептал он, постоянно улыбаясь.

– А ты сомневался? – усмехнулся Прохор, подгоняя коня. – С такими-то дружками да песнями.

Домой ехали неспешно. Солнце клонилось к западу, небо над Уссури густело золотом и багрянцем. Шутили, вспоминали сватовство, перебрасывались подначками.

У поворота, за которым должны были показаться крыши нашей станицы, Степан Анисимович вдруг поднял руку. Олег на козлах натянул вожжи, тарантас остановился со скрипом, а мы разом притихли.

Посреди дороги стояли трое. Двое были мне незнакомы, зато третьего не узнать я не мог.

– Илька, – негромко выдохнул я и направил коня вперед.

Степан Анисимович нахмурился, чуя неладное.

– Здравствуй, таежник. С чем пожаловал в такой день?

Илька подошел, коротко кивнул Степану Анисимовичу и повернулся ко мне.

– Худые вести, Андрей.

Гольд перевел взгляд на шумную толпу радостных парней, потом снова глянул на вахмистра.

– Степан Анисимович, Андрей, разговор с глазу на глаз есть. Важный очень.

– Стойте здесь, ждите команды, – обернулся крестный к парням.

Он спешился, и я соскочил на землю. Мы отошли чуть в сторону, к густому тальнику у дороги.

– Говори, Илларион, – сказал Степан Анисимович.

– Наши дозорные из гасяна на рассвете тропу проверяли, на том берегу Уссури. Хунхузского посыльного взяли. Он шел от импаня к импаню.

– И где он? – помрачнел вахмистр.

– Посыльного больше нет, – развел руками Илька. – А вот то, что он нес, при мне.

Гольд достал из-за пазухи сложенный в несколько раз лист плотной желтоватой бумаги и протянул Степану Анисимовичу.

Крестный развернул его. По листу сверху вниз бежали ровные столбцы иероглифов. Внизу алела круглая печать и несколько красных знаков.

– Тьфу ты, пропасть, – сплюнул Степан Анисимович, вглядываясь в текст. – Ни слова не разобрать. Это ж надо в Хабаровку везти, толмача в управе искать.

– Крестный, дозвольте глянуть. Может, хоть пару знаков узнаю. Мы у манз все-таки не один день провели, – я протянул руку.

Степан Анисимович удивленно взглянул на меня.

– Ну посмотри, коли не шутишь.

Я взял лист шершавой бумаги, пропахшей дымом. Часть знаков не поддалась. Другие вдруг сложились в слова. Добрецов, видать, и письменность ихнюю знал, пусть не очень и хорошо. Мне хватило, чтобы понять общий смысл.

«Малые реки, текущие порознь, теряются в песке. Но когда воды их сольются воедино, рождается великая река, которой не преградить путь ни камнем, ни берегом. Так и нам должно стать Великим Драконом, чтобы испепелить тех, кто пришел с севера и занял нашу землю».

Я пробежался взглядом до красной печати.

«Приходи в полнолуние седьмого месяца, и мы станем единой силой».

Если это не пустой треп, то хунхузы задумали против нас что-то скверное.

Я отдал бумагу обратно крестному, стараясь не показать, что смог прочесть.

– Ну и? – приподнял бровь Степан Анисимович.

– А шут их разберет, крестный. Одни каракули.