Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

Глава 14. Желтый конверт

Степан Анисимович аккуратно сложил плотный лист вдвое, потом ещё раз и убрал за пазуху.

– Ладно, Илларион. Спасибо за службу. Теперь уж в Хабаровке пусть с этим делом разбираются. Там толмачи есть, мигом эти каракули на наш лад переложат. Завтра передам атаману Огороднику. – Он помолчал и добавил: – А ты про это больше ни с кем не говори. И про то, что ваши на ту сторону ходили, я тоже не слышал.

Илька кивнул. Степан Анисимович развернулся к ожидающей на тракте свите.

– По коням! Трогай к дому!

Сашка, Прохор и Илюха стали разворачивать лошадей, Олег натянул вожжи. Кавалькада медленно пришла в движение, поднимая пыль с дороги.

– Степан Анисимович, – негромко окликнул Илька. – Мне бы ещё с Андреем переговорить.

Крёстный придержал Абрека.

– Добре. – Он махнул мне. – Только затемно не задерживайся, Андрей.

– Скоро буду, крёстный.

Степан Анисимович тронул коня и рысью догнал тарантас. Мы с Илькой остались на дороге одни. Его сородичи молча ждали чуть поодаль.

Едва пыль осела, Илька повернулся ко мне:

– Ты же понял, о чём там написано, Андрей?

Отпираться смысла не было. Откуда у меня эти знания, гольду знать не обязательно, но суть дела от побратима скрывать глупо.

– Да. Ровно о том самом объединении, про которое ты у нас на базу намедни говорил. Верно?

– Верно. Только я говорил, что в сентябре, а тут выходит в начале июля. Почитай, на носу!

– Почему июль? До сбора урожая далеко. Провианта в тайге на большую ораву не напасёшься.

– Потому что в июне в наших краях дожди идут почитай целый месяц, – пояснил Илька. – Уссури разольётся, мари вспухнут так, что пешему не пройти. Тракт развезёт, телеги по самую ступицу в грязь сядут. Отряд казаков на подмогу из Хабаровки или даже из соседней Козловской по земле быстро не поспеет. А хунхузы на лёгких плоскодонных лодках по протокам пройдут. Им распутица не помеха.

Расклад выходил скверный.

– Так отчего же ты сейчас, раз понял всё, Степану Анисимовичу не рассказал? – удивился Илька. – Сам ведь понимаешь, беда в станицу прийти может.

– Илька, сам посуди. Мы с тобой одни с разграбленного купеческого катера чудом выжили. Ты для них чужак. Я пришлый казак, пока без документов. Выбрались из самого бандитского логова, а теперь вдруг маньчжурские грамоты переводим. Да ещё тобой добытые. Чуешь, чем это пахнет?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Как это будет выглядеть для окружного правления? Даже у моего крёстного вопросы появятся, и у атамана Огородника тоже. Нас первыми в шпионы и запишут.

– Твоя правда, Андрей, – кивнул Илька.

– Письмо до Хабаровки дойдёт быстро. Там люди головастые, с большими чинами. Без нас разберутся. Я видел сотню из Хабаровки, да и не одна она там, наверняка ещё отряды подтянуть могут. У Чжан Фэна ничего не выйдет. Только зубы себе обломает.

– Хорошо. Так тому и быть. Нам пора в гасян возвращаться.

– Бывай, Илька. Скоро свидимся. Анде от меня дополнительный кусок мяса докинь.

– Обязательно, – усмехнулся гольд.

Он махнул своим сородичам, и тройка таёжников бесшумно растворилась в зарослях, словно их здесь и не было.

Я вскочил в седло и пустил Грома намётом к Лончаково, вдогон своим.

Вечером, когда суета улеглась, Степан Анисимович собрал нас во дворе. Крёстный снял парадный чекмень, остался в простой холщовой рубахе и по-хозяйски оглядел подворье.

– Значит так, братцы. Праздники отгуляли славно, пора и честь знать. – Он присел на чурбак. – Крыши на сараях, да и на бане прохудились. На конюшне только и успели поправить. Зиму пережили, а в летние дожди потечь могут. Завтра струмент готовить будем. Пойдём артелью в тайгу корьё заготавливать. На всю станицу одним махом.

Олег тут же оживился:

– Батя, а ружья возьмём? Может, постреляем кого в тайге? Зайца там или козу выследим!

– Я тебе постреляю. Мы работать идём, кору драть, а не по лесу ради потехи шастать. Ружья возьмём для порядка. Но без моей команды или урядника чтоб ни-ни. Понял?

– Понял, бать, – вздохнул Олег.

Вечером, накануне выхода, я устроился под навесом и достал из холстины свои стрелы. Их нужно было довести до ума. Развёл в жестянке немного дёгтя и щепочкой аккуратно обмазал жилы у самых наконечников.

Таскать стрелы за поясом тоже не дело. Решил сделать себе колчан уже в лесу, если на привале выкрою минуту. Сейчас не успевал. В сидор сложил куски плотной сыромятной кожи, цыганскую иглу, шило и моток вощёной нити.

В тайгу собирались основательно. Степан Анисимович с Олегом готовили телегу. Я укладывал на дно топоры, двуручные пилы да широкие скобели, которыми кору со стволов драть будем. Следом крёстный закинул свёрнутые холстины для шалашей, походный чугунный котёл, полпуда соли и мотки верёвки.

Тётка Пелагея хлопотала в доме, собирая нам харч на несколько дней.

Наутро Лончаково проснулось раньше обычного. Мы с крёстным и Олегом вышли к правлению, где собирались казаки. У крыльца толпилась кучка пришлых: человек десять китайцев в синих куртках и коротких штанах, с длинными косами, заплетёнными на затылках. Рядом на земле лежали коромысла с плетёными с корзинами.

– Это ещё кто такие? – спросил я у Олега.

– Манзы-отходники, – ответил брат. – За работой пришли.

На крыльцо вышел атаман Огородник. Старший из китайцев, седой, с лицом, похожим на печёное яблоко, шагнул вперёд. Кланялся, лопотал вперемешку то на своём, то на русском. Просил дозволения на работу наниматьсся.

Атаман выслушал, окинул взглядом колпаков. Так у нас казаки на Кубани, Тереке и Дону крестьян называли, которые приходили в станицы на отхожий промысел.

– Добре. – Огородник махнул рукой. – Ставьте лагерь у старой протоки. За порядок головой отвечаешь. Чуть что не так, выгоню всех взашей, а с тебя спрошу в три счёта.

Манза снова начал бить поклоны.

Степан Анисимович подошёл к атаману.

– Что-то поздно в этом году пришли, – заметил крёстный, глядя на китайцев. – Обычно со сходом снега уже тут как тут.

– Видать, своих бандитов боятся, эти-то мирные, – ответил атаман. – Ну да нам рабочие руки, глядишь, будут не лишние.

– Тоже верно. Как из тайги вернёмся, найму парочку. Навоз из конюшни покидать, заборы подправить, плотницкие дела накопились. У них это споро выходит, и берут недорого.

– Крёстный, а эти манзы не хунхузы часом? – спросил я. – Переоденутся работягами, выведают, кто где живёт, а ночью учинят что-нибудь.

Степан Анисимович махнул рукой и добродушно усмехнулся:

– Окстись, Андрей. Эти, почитай, четвёртый год к нам ходят. Знаем их давно, всех и каждого. Вон тот, с мотыгой на плече, это Ли. Мы его Лёшкой кличем. У нас на базу не раз работал. Добрый мужик, работящий. Тут без подвоха.

У правления строилась наша артель. Шли не все. Границу оголять никак нельзя. Часть казаков оставалась в дозорах, секретах и в самой станице. Старшим над артелью атаман назначил крёстного, а урядника Гордеева определил ему в помощь. Малолеток приготовительного разряда набралось шестеро: мы с Олегом, Сашка Меренский, Прохор Мельников, Илюха Бортеньев да Митька Медведовский.

– Ну, братцы, не зевать! – гаркнул нам урядник Гордеев, поправляя портупею.

Артель двинулась со станичной площади к лесу. Впереди шли старшие казаки с берданками за спинами, за ними, поднимая пыль, катились пустые телеги под корьё, а мы замыкали колонну и сдерживали коней.

Едва углубились в тайгу, навалился гнус. Жара стояла сильная, ветра почитай не было. Мы наглухо завязали вороты исподних рубах под рабочими чекменями, шеи обмотали пропитанными дёгтем холстинами, порты туго заправили в голенища сапог. Лица и руки измазали дёгтем, смешанным с медвежьим салом. Дышать было тяжко, зато мошка не лезла в глаза и рот.

Только после полудня мы вышли к месту заготовок: в глухой лиственничник вперемешку с ельником, раскинувшийся в распадке у безымянной речушки.

– Стой! Приехали! – скомандовал Степан Анисимович, осаживая Абрека. – Телеги в круг. Коней распрячь, стреножить, пусть пасутся. Малолетки, айда за лапником и дровами.

Урядник Гордеев велел запалить по краям лагеря дымокуры. В огонь бросили сухой трутовик-чагу. Едкий дым отбивал мошкару от лошадей.

Полевой кухней у нас ведал хромой казак дядька Семён. Он соорудил костровище, подвесил чугунный котёл и наполнил его водой из ям-отстойников у еловых корней. Вода была чистейшая, не то, что речная, ещё мутная после половодья.

Как закипело, он бросил в котёл куски солонины, а потом засыпал чумизу. Улучив время, Семён Семёнович сделал надрез на коре большой берёзы, вставил деревянный желобок, примотал его к стволу и подставил берестяной туесок под берёзовый сок.

Старшие казаки, не теряя времени, взялись за топоры. Валка леса пошла лихо. Строевой лес не трогали. Степан Анисимович лично выбирал подходящие деревья.

Казаки подрубали стволы так, чтобы те падали, не ломая соседние. Звонкие удары топоров эхом разносились по распадку, а потом очередная лиственница с протяжным треском рушилась на землю. Наша задача была проще: обрубать со сваленных лесин сучья. Работа вроде нехитрая, но руки с непривычки быстро наливались тяжестью.

Пока на костре томилась пшённая каша, дядька Семён взял себе в подмогу Митьку Медведовского, и они сложили на берегу речушки походную баню. Из гладких голышей вывели каменку, набили внутрь пихтового сушняка и развели огонь, чтобы к вечеру камни накалились докрасна.

Когда спина уже промокла от пота, крёстный скомандовал остановить работы.

– Любо, братцы, потрудились! Пора и кости пропарить! – ухмыльнулся Гордеев.

Угли длинными жердями выгребли в реку, золу присыпали песком. Над раскалённой каменкой поставили низкий шалаш, накрыли его холстинами, привалили лапником, края прижали камнями. Внутри тоже устелили пихтой. Степан Анисимович первым протиснулся под полог. Гордеев плеснул ковш воды на красные камни, и из щелей повалил густой пар. Парились по очереди, быстро, чтобы жара хватило на всех. Потом вываливались наружу и с разбегу прыгали в холодную речушку.

На второй день началось самое тяжёлое: пластание.

Старшие казаки делали на очищенных стволах продольные и поперечные надрезы. Мы следом вгоняли под кору деревянные лопатки-клинья и отдирали её от влажной древесины, помогая себе широкими скобелями. Корьё шло длинными, до двух метров, полукруглыми пластами, похожими на желоба.

Работа выматывала быстро. Смола липла к ладоням, въедалась в одежду, руки к обеду покрылись ссадинами и занозами. Снятые пласты сразу укладывали под гнёт, иначе скрутятся. Переслаивали сухими ветками, сверху накатывали брёвна. Так корьё должно было лежать дня три, чтобы лишний сок вышел и пласт принял форму.

Но тайга не только выматывала, она и кормила. По утрам, пока старшие правили инструмент, мы с Олегом и Сашкой Меренским проверяли силки. За два дня сняли пяток зайцев. В заводи сплели из тальника верши, натаскали ленков да хариуса. Рыбу сразу просаливали, перекладывали крапивой и листьями черёмухи, чтобы муха не села. Митька Медведовский и вовсе на току глухаря снял.

По вечерам коптили рыбу на густом ольховом дыму. В эти часы я ладил свой колчан и к третьему дню управился. Теперь стрелы не растеряются даже на бегу.

К вечеру выдался свободный час до заката. Я достал лук, отошёл на край поляны, выбрал толстую лиственницу шагах в сорока и пустил пару стрел. Обе легли кучно, глубоко пронзив кору.

Олег, крутившийся рядом, выпросил лук. Первый раз стрельнул мимо. Я поправил ему хват, показал, как тянуть тетиву к скуле. Со второго раза брат всадил стрелу в ствол.

Следом прибежал Сашка Меренский. У него почти получилось: стрела чиркнула по коре. А вот Митька Медведовский с непривычки так отпустил тетиву, что та хлестанула его по щеке, оставив красную ссадину.

За нашей вознёй наблюдал Прохор Мельников.

– С виду-то лук простецкое оружие, – усмехнулся Прохор, кивая на потирающего щёку Митьку. – Палка да верёвка. А вижу, в неопытных руках кусается крепко. Ну-ка, Андрей, покажи, что тут да как.

Я объяснил, как вставать, показал, как крепить стрелу. Прохор натянул тетиву, выстрелил. Стрела впилась в край дерева.

– Ишь ты! – глаза у Прохора загорелись. – А можно ещё?

– Можно.

Второй выстрел вышел лучше.

– Слушай, Андрей, а за сколько сможешь мне такой сладить? Занятная игрушка.

– За сколько... – хмыкнул я. – Вон с Олегом договаривайся. Почитай, он этот лук и мастырил. И тебе сладит.

Я подмигнул Олегу.

Тот подхватил с ходу:

– За десять целковых сделаю! В лучшем виде!

Прохор аж поперхнулся.

– Ну и запросы у вас, братцы! Я за такие деньжищи себе берданку-переделку под охоту куплю, ещё и на патроны останется.

– Берданка в тайге шумная, – не унимался Олег, войдя во вкус, – А тут сам видишь, можно по-тихому бить. Для тайги лук завсегда лучше ружья будет!

– А давай проверим! – хохотнул Прохор. – Если Андрей положит стрелу точно туда, куда я пулю всажу, заплачу за новый лук. Только не десять, а два целковых. А ежели нет, ты мне, Олег, за так сладишь такой же. По рукам?

Олег замялся, а я улыбнулся:

– Дело интересное. Разбивай.

Спор быстро дошёл до взрослых. Казаки во главе со Степаном Анисимовичем и урядником Гордеевым побросали самокрутки и с интересом потянулись на поляну.

– Поглядим, чья возьмёт! – посмеивался Гордеев. – Давай, Мельников, выбирай мишень.

Прохор подошёл к делу серьёзно. Отмерил шагов сорок и указал на сухую ель с приметным белым пятном содранной коры.

– Вот в это бельмо и бью.

Он тщательно прицелился из винтовки. Грянул выстрел, разорвав таёжную тишину. Эхо прокатилось по распадку. На белом пятне появилась чёрная точка от свинцовой пули.

– Добре! – одобрительно загудели казаки. – Тут уж луку точно не достать. Далече будет. Силёнки не хватит у Андрюхи.

Прохор посмотрел на Олега:

– Ты, когда мне лук делать будешь, сделай его тёмного цвета.

Я вышел вперёд, оценил расстояние, прикинул ветер, тот дул слева. Достал стрелу, наложил на тетиву, поднял лук и натянул до самого уха. Он чутка скрипнул и я взял поправку чуть выше и левее пробоины от пули, замер на полувдохе и плавно разжал пальцы.

Тетива щёлкнула. Стрела с отчётливым «тук» вонзилась точно в центр пулевого отверстия, расщепив края древесины.

Над поляной повисла тишина.

– Ну дела-а-а... – протянул Гордеев.

Казаки одобрительно загудели. Семён Семёнович даже подошёл, взял у меня лук, покрутил в руках, попробовал натянуть упругую тетиву.

– Не, мне с ружьём сподручнее, привычнее как-то, – сказал старый казак, возвращая оружие. – Но вещь достойная.

Прохор уважительно кивнул и повернулся к сияющему Олегу.

– Два целковых, как уговаривались. Но чтоб тёмного цвета. И стрел пяток в придачу!

– Сделаем! – просиял брат, уже мысленно подсчитывая барыш.

На четвёртый день, оценив количество очищенных от коры брёвен, Степан Анисимович собрал казаков.

– Чего добру пропадать? Брёвна неплохие. Срубим-ка мы, братцы, тут зимовье. Места богатые, речка рядом. Летом за рыбой ходить будем, зимой за пушниной.

Казаки быстро разметили прямоугольник и принялись рубить чашки, укладывая венцы для небольшой заимки. Остатки лесин пилили двуручными пилами на чурбаки.

Пользуясь суетой, я подошёл к крёстному.

– Степан Анисимович, я тут неподалёку свежие тропы приметил. С луком сходить хочу. Глядишь, не с пустыми руками вернусь.

– Беги. К вечеру чтоб в лагере был.

Я пошёл по тайге, стараясь ступать бесшумно. У небольшой лесной поляны уловил едва заметный треск веток и тут же затаился в валежнике. Комары жрали нещадно, но я замер, даже дыхание придержал.

Наконец кусты на противоположной стороне шевельнулись, и из чащи прямо на меня вышел огромный изюбрь. На голове красовались покрытые нежным бархатом панты.

Я плавно натянул тетиву. Расстояние плёвое, шагов двадцать. Тяжёлая стрела ушла с глухим щелчком и вошла аккурат в основание шеи. Изюбрь рванулся обратно в лес, сделал всего несколько шагов и рухнул.

Подойдя к добыче, я обомлел. Пудов пятнадцать живого веса. В одиночку из тайги такого не вытащить. Бросить тушу и бежать в лагерь тоже нельзя. На свежую кровь со всей округи сбегутся хищники, потом только кости грызть останется.

Действовать надо было быстро. Первым делом я срезал панты, пока кровь внутри них не запеклась. Потом нарезал елового лапника и завалил им тушу.

Рядом развёл небольшой костерок. Накидал сырого мха да трухлявых веток, чтобы огонь не полыхал, а дымил как можно дольше. Убедившись, что ветер гонит дым на поляну с тушей, подхватил лук с пантами и во всю прыть побежал к стоянке.

Казаки быстро смекнули, что к чему. С телегами через чащобу не пробиться, нужны верховые с вьюками. Но пока лошадей приготовят, время уйдёт.

– Прохор, Сашка! – крикнул я. – Хватайте ножи с топорами, бежим обратно. Пока суть да дело, уже свежевать начнём!

Остальным троим казакам, которых отрядил Гордеев, я на ходу объяснил ориентиры: держаться сухой гривы, потом к кривой ели, дальше на дым идти.

Добрались вовремя. Костерок уже догорал. Минут за сорок освежевали тушу, беря только мясо. Потроха да кости решили оставить зверью.

Вскоре рядом захрапели лошади. К их приходу мы уже заканчивали.

Тяжёлую добычу в мешках погрузили на конские спины. Обратно к лагерю двинулись пешком. Лошадей вели под уздцы, то и дело настороженно вглядываясь в тайгу. Казаки держали ружья наготове. В любую секунду могли встретить хищника свинцовым гостинцем.

На стоянке артель одобрительно загудела. Кто-то поздравлял меня с первой добычей, кто-то расспрашивал, куда столько мяса девать стану. Почитай семь пудов вышло, панты, да ещё шкура.

Жаль, на меха её сейчас не пустить. Изюбрь линял, волос лез клочьями. Зато кожа крепкая. Я отдал её казакам. Те быстро раскинули шкуру на бревне, острыми ножами начисто соскоблили шерсть, засыпали мездру солью и свернули в тугой тюк. В станице из неё выделают отменную сыромятную ровдугу. На ремни, на сбрую и на обутки пойдёт.

Степан Анисимович, осматривая панты, уважительно покачал головой:

– Ну, Андрей, даёшь. Сам лук сладил, почитай без копейки, а на пантах этих теперь и на новое ружьё заработать можешь.

Мяса было много, и я вызвался кашеварить на всю артель. У весеннего оленя мясо суховатое. Закладывая куски в котёл, я вспомнил, как Сенька Рыжий рассказывал, что малолетком кашеварил на сенокосе. Для сочности бухнул в котёл хороший кусок сала, который нам в дорогу дала Пелагея Александровна.

Потом, вспомнив поход в стойбище Ильки, сходил к реке. В сырых низинках росла дикая черемша и острый таёжный лук-манги. Я нарвал охапку, мелко порубил тесаком и бросил зелень в кипящий котёл в самом конце, чтобы не выварить аромат. Перед этим от души добавил пшена уже в готовый бульон.

Наши казаки траву в суп обычно не кидали, считали это баловством. Но когда я снял крышку, над поляной поплыл такой дух, что Степан Анисимович скомандовал закончить работы пораньше. Получился не просто саломаха, а новый таёжный деликатес.

– Ну, Андрюха, всех ты сегодня удивил! – вытирая усы, оценивал крёстный мою кухню.

– B вот что-то крутиться в памяти, а вспомнить не могу, а хотя нет! – он хлопнул он себя по ноге ладонью и, обернувшись к казакам, добавил:

– Помню, ещё на Кубани, односум мой, Василий Игнатьевич , Царство ему Небесное, – крестный перекрестился, – стало быть батюшка Андрея, так тот тоже кашеварить умел знатно. Он лук как-то по-особенному сначала зажаривал, потом мясо добавлял, и только потом воды. Томил это все, а под конец уже пшена засыпал, да тоненько так сверху сало нарезал. Так что, Андрей, это у вас семейное! Духовито вышло, порадовал крестник! Громовская саломаха, стало быть.

Все засмеялись, продолжая уплетать наваристую похлёбку.

Утро пятого дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, ветер сменился, потянуло сыростью. Верный признак, что скоро начнутся затяжные дожди.

– Вовремя мы, братцы! – скомандовал Степан Анисимович, поглядывая на небо. – А ну, сворачивай лагерь!

Подсохшие под гнётом пласты корья вытащили из-под брёвен. Теперь это были ровные листы, отличный материал для крыш. Мы плотно укладывали их пачками и накрепко увязывали верёвками, чтоб не рассыпались в дороге.

Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.

Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.

К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.

Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.

Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.

– Ты про уговор не забудь, – усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. – Тёмного цвета чтоб!

– Сделаю, не боись, – устало, но довольно ответил Олег.

– А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:

– Бывай, повар таёжный!

Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.

Степан Анисимович озадаченно огляделся.

– Не понял... Поля! – позвал он.

Ответа не последовало.

– Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.

Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.

Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.

Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.

– Это что за повод такой? – спросил он, переводя взгляд со стола на жену.

Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.

– День сегодня особенный, Стёпушка, – мягко ответила она.

Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.

– Да что за день-то такой, Поля? – Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. – Вы чего удумали?

Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.

Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

– От Громова Василия Игнатьевича.