Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 2"

Глава 12. Старый шаман

Утренний туман стелился по распадкам. Сапоги быстро намокали от росы, но с вечера мы обработали их бабушкиной ваксой из сажи, воска и жира. Вотрешь как следует, и вода какое-то время не берет.

Мы углубились в лес и двинулись охотничьими тропами. Анда послушно семенил, между нами, отфыркиваясь от мокрой травы.

Илька шел впереди мягко, почти бесшумно. Я старался ступать след в след и по сторонам глядеть, но все равно в тайге чувствовал себя неуклюжим: то ветка под сапогом хрустнет, то плечом зацеплюсь за сучок. Надеюсь, что это временно. У Ильки в этой науке было чему поучиться.

Гольд безошибочно находил путь даже там, где мне виделся сплошной непролазный бурелом. Он быстро угадывал звериные тропки, обходил заболоченные места, словно сам лес подсказывал ему дорогу.

Солнце едва пробивалось сквозь кедровые кроны, когда мы поднялись на небольшой хребет. Илька остановился у вывернутого пня, показал на едва заметные зарубки на коре и объяснил, как они с малых лет определяют направление в тайге.

– Русские обычно наши селения стойбищами кличут, будто мы кочевники, – негромко сказал он, поправляя ремень винтовки. – Старикам это не по нраву. Мы не кочуем с места на место, веками на одной земле живем. Деревню свою зовем гасян, а дом в ней – дё. Это, Андрей, наша земля. Земля наших предков.

– А почему сам все время говорил про стойбище?

– Так проще. Чем каждому объяснять да время тратить. Ваши уже привыкли. А тебе рассказываю, потому как ты мне не чужой человек.

– Добре, – кивнул я. – Может, привал небольшой? Оправимся чутка.

– Хорошо. Вон туда пошли, – махнул Илька рукой.

За спиной у меня висел новый лук. Повозиться с ним пришлось немало. Колчан для стрел сделать я еще не успел, да и опробовать толком не вышло. А руки уже чесались.

Мы скинули поклажу на землю. Я выбрал сухую лиственницу, натянул тетиву, наложил стрелу и плавно потянул к щеке.

Добрецов в этот раз не объявился, не подсказал, но я все равно чувствовал, что умею стрелять. Как и многое другое. Будто его знания лежали где-то рядом и сами всплывали, когда требовалось.

Плечи ровно. Дыхание спокойное. Полувыдох.

Тетива мягко тренькнула. Стрела вошла аккурат рядом с сучком, в который я целил.

Илька одобрительно покачал головой, попросил лук и тоже выстрелил. Его стрела легла рядом с моей, ладони на две левее. Лук вышел легким и почти бесшумным. Для тайги доброе оружие, если в умелых руках, конечно.

Двинулись дальше. Примерно через час Илька вдруг замер, поднял сжатый кулак и медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, вслушиваясь в лес. Как ни напрягал слух, ничего подозрительного не разобрал. Только редкие капли с листьев да дятел где-то далеко.

Гольд плавно снял с плеча переделанную берданку и повел стволом в густой орешник. Лишь тогда я разглядел среди листвы рыжеватый бок. Молодая косуля спокойно жевала побеги, не чуя опасности.

Выстрел разорвал утреннюю тишину. Коза дернулась и рухнула в траву.

Анда сперва шарахнулся от грохота, но к туше подскочил первым. Втянул носом запах горячей крови, и вся его детская неуклюжесть разом исчезла. Шерсть на полосатом загривке поднялась дыбом, из маленькой пасти вырвался уже не писк, а настоящий рык.

– Кровь почуял, – спокойно сказал Илька. – К парному мясу не пускай. Отрежь кусок жилы и брось в сторону. Он должен знать, Андрей, что это не его добыча. Таков закон.

Я срезал небольшой кусок жилы и швырнул под куст. Анда жадно вцепился зубами, глухо заворчал и оттащил добычу в сторону.

– Хорошая коза, пуда на полтора потянет, – прикинул я на глаз. – Тут разделаем, чтобы легче тащить? Потроха да мослы в лесу оставим.

– Не след добычу в лесу бросать, – качнул головой Илька. – До гасяна уже недалеко. У нас в хозяйстве от зверя ничего не пропадает. Шкура, жилы, требуха, каждая кость сгодится. На волокуше утащим.

– Добре. Нам не впервой, да? – улыбнулся я, похлопав друга по плечу. – Командуй, лесовик.

Пока Анда возился под кустом, я срезал ножом пару толстых веток. Волокушу собрали, как и в прошлый раз: гибкие ивовые прутья, поперечины, тугая вязка. Илька крепко привязал тушу косули.

Впряглись вдвоем и пошли вперед, волоча добычу по мху.

К гасяну Ильки мы вышли, когда солнце перевалило за полдень. Но в лесу все равно не было жарко, даже свежо было, я бы сказал.

Тайга расступилась, открыв небольшое ровное плато на высоком берегу речушки, что петляла внизу меж галечных кос.

Я замедлил шаг, разглядывая селение. На нашу станицу оно походило мало. На утоптанной земле стояли несколько строений: пара основательных фанз с обмазанными глиной стенами и покатыми камышовыми крышами, рядом низкие летние шалаши. По виду здесь жили давно, и вовсе это были не кочевники.

Вдоль берега тянулись длинные деревянные вешала с распластанной вяленой рыбой. Под навесом пластами сушилось темное мясо, скорее всего, перед тем прокопченное. У стены ближней фанзы стояли нарты, рядом висели связки сушеных трав, а на жердях были растянуты большие шкуры сохатых.

Первыми нас учуяли собаки. Свора мохнатых псов с лаем вылетела навстречу. Я уже готов был бросить волокушу и отбиваться чем придется, но Илька опередил. Громко крикнул что-то на своем языке, и собаки, признав хозяина, остановились.

Стоило им учуять тигра, лай поднялся с новой силой. Анда прижался к моей ноге и зашипел. Мы бросили волокушу. Илька шагнул в ощетинившуюся свору, ухватил за загривок самого крупного кобеля и силой прижал его морду к земле рядом с тигренком.

Пес рвался, хрипел, потом замер и принюхался. Илька разжал пальцы. Кобель обнюхал Анду уже без злобы, ткнулся носом в мои сапоги и завилял хвостом. Стая тоже угомонилась. Теперь псов больше занимала косуля.

Мы подхватили волокушу и спокойно вошли в гасян. Свору это не смутило, а тигренок жался к моим ногам.

На шум из фанз и от реки стали выходить люди. Для них я был чужак, но встретили меня не враждебно. Скорее настороженно. Пожилой гольд, чинивший у порога рыболовную снасть, отложил костяную иглу и глянул на нас из-под кустистых седых бровей. Чуть поодаль старушка, сидевшая на корточках перед растянутой шкурой, замерла со скребком в руках.

Из-за угла дальней постройки высыпала чумазая ребятня. Глядели, разинув рты, и явно были готовы в любой миг дать деру.

Илька выступил вперед, что-то сказал старику и показал на меня. Настороженность на лицах сменилась интересом. Старик кивнул мне, а старушка у шкуры одобрительно зацокала языком.

Со стороны плеса долетел девичий крик:

– Ила!

От реки во всю прыть бежала девчонка лет двенадцати, бросив на гальке плетеную корзину с рыбой. Синий суконный халат, узкие кожаные штаны, мягкие замшевые сапожки. Две черные косы с вплетенными полосками кожи.

Она подскочила к Ильке и замерла в двух шагах. Ни объятий, ни поцелуев. Только улыбнулась, почтительно склонила голову и быстро защебетала на гольдском. Илька ответил так же сдержанно. Даже не коснулся.

– Сестра моя, Аси, – обернулся он ко мне. – Младшая.

Услышав свое имя, девчонка едва слышно обронила мне какое-то «мэнди» и уставилась в землю. Робела, но любопытство все равно тянуло взглянуть краем глаза.

Я кивнул ей в ответ.

Заметив тигренка, Аси опустилась на корточки и протянула к Анде раскрытую ладонь. Тихо, нараспев, принялась приговаривать что-то ласковое. Тигренок настороженно повел носом, потом вытянул мордочку и ткнулся в ее пальцы.

– Гляди-ка, признал, – усмехнулся я.

Аси заливисто засмеялась и самыми кончиками пальцев погладила полосатого по загривку. Хищник, час назад рвавший зубами мясо только убитой косули, теперь смешно жмурился и урчал под рукой девчонки.

Когда Аси убежала помогать у вешал, я спросил Ильку, отчего сестра встретила его так сухо. Тот лишь усмехнулся, сказав, что у гольдов взрослому брату и сестре невместно обниматься на людях и даже касаться друг друга. Такой уклад.

Косулю мы притащили к странной постройке у самой кромки леса. Это был небольшой бревенчатый амбар, поднятый высоко над землей на четырех гладких столбах. Ближе к верху на опорах были вытесаны круглые оголовки, похожие на перевернутые грибные шляпки.

– Такто, – пояснил Илька. – От мышей да бурундуков. Чтобы снизу к припасам не пробрались.

Он поднял с травы тяжелое бревно с вырубленными уступами и прислонил к помосту вместо лестницы. Мы уложили косулю на настил, а Илька припер тяжелую деревянную дверь амбара на засов.

– Ну что, Андрей, пора тебе с нашим шаманом познакомиться. А как вернемся, косулей займемся. Вечером сородичей угощать станем, как у нас заведено. Добычей делиться нужно, иначе тайга удачу заберет.

Мы пошли к шаману. Анда понуро семенил рядом, то и дело прижимая уши и оглядываясь по сторонам.

У низкого входа в фанзу, прямо на камышовой циновке, сидел старик. Лицо ссохшееся, изрезанное морщинами, словно кора векового кедра. Седые волосы заплетены в косу. В сухих руках он держал глиняную пиалу, от которой тянуло терпким отваром.

Шаман поднял глаза, только когда мы подошли близко. Мутный от старости взгляд на миг остановился на Ильке, потом перешел на меня. Старик что-то спросил у внука, кивнув в мою сторону.

Илька тотчас опустился перед дедом на колени и заговорил. Старик выслушал, ни разу не перебив. Потом отставил пиалу и снова уставился на меня.

– Внук про тебя много говорил, Андрей.

Илька поднялся и легонько подтолкнул меня плечом вперед.

– Андрей, это дед мой, Пасса. Великий шаман нашего рода.

Я поклонился, выказывая уважение старейшине. Дед Пасса медленно протянул ко мне сухие руки ладонями вверх.

– Дай руку, казак, – негромко сказал он.

Я шагнул вперед и вложил свои ладони в его. Старик прикрыл веки и замер. На миг показалось, что вокруг наступила полная тишина.

Наконец он открыл глаза, но ладони не отпустил.

– Особенный ты человек, Андрей. Не простой казак. Глубоко в тебе сила сидит. И сильный, грозный сэвэн стоит за твоим плечом. Не враг он тебе, пока не враг, скорее друг. Духи не зря вывели тебя к нашему очагу. Старый мир уходит, новый наступает. Раз предки послали тебя в такой час, значит, не бросили нас.

Старик разжал пальцы и опустил взгляд к моим сапогам. Почуяв чужого, тигренок испуганно прижал уши.

Пасса осторожно положил ладонь Анде на полосатый загривок. Наш приемыш вздрогнул, но не отпрянул.

– Привести дитя Хозяина тайги в гасян – дело небывалое, – произнес дед. – К злому или трусливому человеку такой зверь не пойдет. К тебе пошел, Андрей, потому что сэвэна почуял. Первым он твою силу признал.

Старик убрал руку с тигренка и вдруг заговорил громче, уже не только для нас двоих:

– Слушайте, что старый Пасса скажет. Тяжело было нашему гасяну последние годы. Я думал, отвернулись предки, ушла наша каса, охотничья удача. Но тигр пришел неспроста. Того, кто спасет Амбу, сам Хозяин возьмет под защиту. А ты, Андрей, отныне связан с нашим родом.

– Завтра важный день будет для всех нас. А теперь ступайте.

– Чудной у тебя дед, – тихо сказал я Ильке, когда мы отошли. – Глядит так, будто насквозь все видит.

– Это для тебя он чудной, – отозвался друг. – А для нас шаман – проводник к духам предков.

Мы вернулись к такто, сбросили косулю на траву и достали охотничьи ножи.

– Раз вместе добычу взяли, то и разделать ее должны вместе, – сказал Илька. – И тебе поучиться не лишне. Все же в тайге жить собрался. Запоминай.

Мы быстро освежевали тушу, стараясь не попортить шкуру. Илька позвал ту самую старушку, что выскабливала шкуры у фанзы. Она подхватила ее и унесла к вешалам.

Мясо порубили на большие куски. Потроха и ливер женщины тут же прибрали в деревянные корыта. Желчь Илька аккуратно вырезал и отнес шаману. Обрезки и мослы швырнули собакам.

Анду завели в фанзу Ильки. Тигренок поначалу жался ко мне, но, получив кусок мяса, урча принялся набивать брюхо.

– Тут пока поживет, – сказал Илька. – А мы похлебку варить будем.

К вечеру посреди гасяна над костром закипал большой закопченный котел. В кипятке томились куски косули, дикий лук и черемша. Когда мясо разварилось, Илька сыпанул туда китайской чумизы, крупы вроде нашего пшена. Получалось что-то похожее на шулюм, только по-таежному. Запах быстро стянул к костру людей.

Ели вместе, рассевшись вокруг огня на камышовых циновках. Мне, как гостю, первым поднесли деревянную чашу с большим куском мяса на кости. Сородичи Ильки хлюпали похлебкой молча. Пламя выхватывало из темноты скуластые лица, а над гасяном загорались первые звезды.

– Пойдем, ополоснемся перед сном, – кивнул мне Илька, когда мы повечеряли.

Смыв с себя накопленную за день усталость ледяной водой из местной речушки, мы вернулись в фанзу. Илька расстелил на глинобитных нарах шкуры изюбря, выдал плотный кожаный валик, набитый мхом, и протянул одеяло.

– Накройся, Андрей. Ночи в конце мая уже не такие холодные, но к рассвету тайга сырость нагонит. Замерзнуть можешь.

Я разулся, бросил поверх шкур свою скатку и вытянулся на лежанке. Тигренок тихо посапывал, свернувшись клубком у моих ног.

А утром меня разбудил негромкий голос.

– Вставай, Андрей. Дед уже ждет. Обряд проводить будем.

– Какой еще обряд?

– Анда – это не только имя для зверя, – сказал гольд, стоя у порога. – Когда шаман связывает судьбы, души сплетаются в одну нить. После обряда мы станем братьями не только перед людьми, но и перед тайгой, перед ее духами. Моя удача станет твоей, а твоя боль – моей. Понимаешь?

– Понимаю.

Я уже успел увидеть достаточно, чтобы уважать обычаи этих людей.

– И еще, Андрей. Что бы дед сейчас ни делал, как бы ни выглядел и ни звучал, не пугайся. Он предков кликать будет, духа-помощника в себя впустит. Для чужого глаза это непривычно. Ты будь спокоен и делай, как я. Вреда не будет.

Когда мы вышли из фанзы и подошли к реке, оказалось, что гасян уже не спит. Сородичи Ильки стояли поодаль в строгом молчании, образуя широкий полукруг.

У самой воды рос древний вяз. Узловатые корни уходили прямо в каменистый берег. На ветвях трепетали выцветшие лоскуты ткани.

У корней священного дерева сидел старый Пасса. Перед ним на плоском камне тлели пахучие травы. Тонкая струйка дыма тянулась ровно вверх.

Мы с Илькой подошли ближе. Шаман усадил нас на колени друг против друга, закрыл глаза и начал нараспев бормотать. Язык не был похож на гольдский. Старик покачивался все сильнее, дыхание стало прерывистым. Сухие пальцы подхватили обтянутый кожей бубен.

Пасса ударил в него колотушкой раз, другой. Резко распахнул глаза. Зрачков почти не было видно.

И тут он запел.

Песня его не была похоже человеческую. Низкий рокот опускался до медвежьего рыка, затем поднимался до тоскливого воя. В этом пении было что-то древнее и дикое.

Не прерывая песни, шаман на ощупь достал костяной нож. Сделал короткий надрез сначала на ладони внука, потом перехватил мою руку. Илька подался вперед, и мы крепко сцепили окровавленные ладони.

Пасса подставил деревянную чашу с водой, где плавали темные коренья. Багровые капли сорвались вниз. Дед протянул чашу Ильке. Тот сделал глоток, не размыкая нашей хватки, и передал сосуд мне. Вода была терпкой, отдавала смолой и горькой травой.

Шаман ударил в бубен в последний раз. Голова его опустилась на грудь. Он тяжело выдохнул и окинул нас усталым взглядом.

– Теперь вы анда, – хрипло произнес дед по-русски, откладывая бубен. – Духи тайги тому свидетели.

Со стороны реки донесся одобрительный гул голосов. Люди радовались завершению обряда и тому, что приняли в род нового человека.

Гольды стали расходиться, возвращаясь к хозяйственным заботам. Илька тоже поднялся. Я собирался двинуться за ним, но Пасса остановил меня.

– Внук пойдет к себе, – хрипло произнес шаман. – А ты, казак, пойдешь со мной, в мое дё.

Илька коротко кивнул: иди, мол, все хорошо, и направился к своему дому.

Фанза шамана была полутемной, пропахшей сухими травами. Дед по-стариковски тяжело опустился на циновку у очага и рукой указал мне на место напротив.

Долгое время мы сидели в полной тишине. Только дрова негромко трещали да сквозняк гулял под камышовой крышей. Пасса смотрел не на меня, а будто сквозь.

– Я скажу тебе сейчас то, о чем никто не должен знать. Даже твой анда, – наконец произнес он. – В тебе живут двое, Андрей. Два человека.

Я замер. Холодок прошел по спине.

– Один молодой, горячий, – продолжал старик. – Второй видел то, чего не видел ты и никто здесь не видел. Оттого тебе порой страшно закрыть глаза. Боишься, что уснешь ты, а проснется уже тот другой.

Я опустил голову. Впервые с пятого февраля кто-то вслух и так уверенно сказал о моей тайне. Я уже давно понял, что это не безумие и не последствия контузии. В моем сознании и правда уживались двое.

Юлить перед шаманом смысла не было. Возможно, он единственный человек на белом свете, который способен хоть что-то объяснить.

– Твоя правда, дедушка, – почти шепотом ответил я. – Двое. И бывают минуты, когда я не знаю, кто из них я.

Шаман кивнул. Потянулся к кожаному мешочку на поясе, достал щепотку серого снадобья и бросил в пиалу с водой. Смесь забурлила и быстро окрасилась в розовый цвет.

– Чтобы два духа в одном теле жили в мире, надо дать им встретиться, – сказал старик, протягивая мне пиалу. – Пей, Андрей. Пей, не бойся.

Я колебался лишь секунду. Принял пиалу и сделал несколько больших глотков. Напиток был сладковатым, отдавал незнакомыми ягодами и терпкой корой.

Через несколько минут пламя в очаге стало расти, заполняя собой все пространство. Стены фанзы поплыли, растворяясь в сером тумане. Звуки исчезли, потом где-то далеко снова ударил бубен.

Попытался проморгаться, но, открыв глаза, понял: я уже не на циновке в доме шамана. Я сидел на поваленном дереве в ночном лесу.

Передо мной горел костерок. Дрова трещали, постреливая искрами в звездное небо. Напротив, по ту сторону огня, на таком же поваленном стволе сидел человек. Я узнал его сразу.

Андрей Добрецов. Тот, кто приходил на помощь в минуты смертельной опасности.

Он сидел в пятнистой зеленой куртке. На коленях лежал вороненый ствол АК. Лицо немолодое, усталое, под глазами глубокие тени. Добрецов прикурил сигарету от тлеющей головешки и улыбнулся.

– Ну здравствуй, тезка.

– Здравствуй, Андрей, – сказал я странным, словно чужим голосом.

– Страшно тебе? – спросил он, стряхивая пепел. – Думаешь, с ума сошел? Или боишься, что я заберу себе твое тело?

– Думал об этом, – честно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Мое время вышло. Свое я отвоевал. А у тебя все только начинается. Не знаю, как это произошло. В момент смерти мое сознание, видать, оторвалось и пришло к тебе. Но все это догадки, не более того.

Добрецов подался вперед.

– Ты можешь брать и использовать мои знания, а их много, поверь. Мне не жалко, что уж теперь, я хоть со стороны смогу посмотреть за твоей жизнью. Не знаю, как долго это продлиться, но сколько бы высшие силы не отвели времени, я буду рядом и постараюсь прийти на помощь, когда понадобиться.

Я кивнул, не найдя, что ответить.

– Но главное запомни: это твоя жизнь, Андрюха. Тебе решать, как поступать, кого любить, за кого кровь проливать.

Он чуть заметно улыбнулся, затянулся в последний раз и бросил окурок в костер.

Пламя полыхнуло, обдало меня жаром. Я зажмурился, резко выдохнул. В этот миг голову словно разорвало изнутри.

Я видел быстро сменяющиеся картинки.

Серые коробки высотных домов, асфальтовые улицы, шумные и такие непонятные. Чужие отец и мать, школьный класс с черной доской, университетские коридоры, плац военной части. Чертежи оружия, тактические схемы, лица погибших друзей.

Все это больше не было мутным расплывающимся знанием, что появлялось лишь в минуты опасности. Ощущение было такое, словно я сам прожил часть жизни Добрецова. Словно он пытался таким образом побольше рассказать о себе.

Воспоминания кружились бешеной круговертью, пока в глаза не ударила ослепляющая вспышка. Такая же, как пятого февраля на африканском берегу.

Я открыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и огляделся.

Старый Пасса сидел на своем месте и невозмутимо раскуривал длинную костяную трубку. Посмотрел на меня так, будто ничего особенного не произошло.

– Теперь ты знаешь, кто ты, – произнес он. – Ступай к брату, Андрей.

***

Обратный путь до Лончаково мы проделали почти в молчании. Шли втроем: я, Илька и Анда. Тигренок охотился на бабочек, кидался на шорохи в кустах, но стоило нам отойти чуть дальше, бросался догонять.

В голове после встречи с Добрецовым стало как-то тихо. Не пусто, а скорее упорядочено. Знания, что раньше были обрывками теперь уложились по полочкам стройными рядами.

Когда мы вышли на знакомую сопку, Илька снял с плеча походную суму, покопался в ней и достал тугой сверток, перевязанный сыромятным ремешком. Развернул. Внутри оказалась красивая соболиная шкура отличной выделки. На солнце она искрилась серебром.

– На сватовство, – сказал гольд, протягивая мех мне. – Дружке твоему, Александру. Или тебе, если девицу какую приглядишь. На воротник или на шапки пойдет. Пусть ваши знают, что у тебя в тайге друзья. За такой подарок сразу уважение получишь.

– Благодарствую, Илька, – сказал я, принимая дар. – От всего сердца.

За пару верст до станицы мы остановились и пожали друг другу руки.

– Не прощаемся надолго, – сказал я. – Совсем рядом живем-то оказывается. – Да и с Андой надолго расставаться не хочу, – добавил я, потрепав прижавшегося к моей ноге тигренка за ухом.

– Верно, – кивнул Илька. – Я буду ждать встречи.

Он улыбнулся и глянул на тигренка.

– Мы вместе будем ждать.

Я развернулся и зашагал по натоптанной тропе, ведущей к Лончаково. Спину обдувал легкий ветерок. Перед тем как спуститься в низину, я не выдержал и оглянулся.

Илька стоял на том же месте, провожая меня взглядом, а рядом с ним сидел мой полосатый друг.