Читать книгу "Путешествие дилетанта"

Часть вторая
Старый Свет, Новый Свет…

13.05.1990. Загреб

Телефонный звонок зубной болью вонзился в сон.

Обычно трубку брала жена, но этим вечером Мели с отцом отправились на стадион. Оба яростные болельщики, они не могли пропустить эту игру Кубка Югославии по футболу. Загребское «Динамо» принимало столичную «Црвену Звезду». Синие шарфы, дурацкие шапки, пластиковые дудки и, разумеется, бренди в плоских фляжках – Пьер с раздражением смотрел на приготовления к походу на «Максимир». Футбол его никогда не интересовал. Радовала только возможность завалиться спать пораньше – понятно было, что после матча жена с тестем продолжат спортивный праздник в одном из личных кафе.

Телефон продолжал звонить. Не открывая глаз, Пьер прижал трубку к голове:

– Molim.

– Пьер, папа в реанимации! – было понятно, что Мели пытается не расплакаться. – Я в Университетской Клинике. Приезжай!

* * *

19.07.1985. Аэропорт Никола Тесла, Белград

Весь полет от Манагуа до Белграда Пьер хмурился, представляя встречу с незнакомыми людьми – как объяснить свое появление?

– Здрас-с-сьте, я друг вашей девочки?

Он всегда неуютно чувствовал себя в гостях, а в данном случае совсем непонятен был его статус – гость, жених? В белградском аэропорту, слава Богу, их никто не встречал. Пограничник повертел в руках синий служебный паспорт Пьера, с удивлением удостоверился, что тот прибыл не из Москвы, а совсем с другого конца света, забрал заполненную в самолете регистрационную форму и гостеприимно открыл металлическую калитку:

– Добро дошли!

Потом началась суета – надо было получить багаж, поменять доллары на динары по непонятному курсу и договориться с таксистом. Пока Пьер разглядывал незнакомые югославские купюры, Мели успела узнать расписание поездов до Загреба и даже позвонить родителям, накидав кучу монеток в телефон-автомат.

Таксист почему-то назвал цену в дойчмарках. Пьер приготовился долго и нудно торговаться, но тут в дело вмешалась Мели. Поняв, что она не иностранка, водитель вздохнул и безнадежно махнул рукой:

– Тарифа.

Очень хотелось спать после многочасового перелета, но, сидя в машине, Пьер с интересом вертел головой – куда его жизнь занесла? Сначала дорога шла среди аккуратных полей, потом начались новостройки.

– Купчино, вид сбоку… – пробормотал он, но все-таки отметил, что газоны аккуратно пострижены, много деревьев и нет привычной свалки, которая обычно остается от строительства. Надписи были, в основном, понятны: «Хотел», «Апотека», «Банка»… Иногда попадались такие же понятные вывески, но на латинице.

– Тут что – два языка в ходу? – спросил он у Мели.

– Язык один – сербскохорватский, но не все так думают. – Ответила она и, показав глазами на водителя, дала понять, что лучше эту тему сейчас не обсуждать.

Два дорожных указателя привлекли внимание – тот, что налево, гласил: «Владимира Поповића», направо: «Jуриja Гагарина». Постояли в пробке на мосту над рекой, пару километров тащились в потоке вдоль железнодорожных путей, еще раз потолкались в пробке на площади и остановились у двухэтажного желтого здания вокзала. Пьер попытался расплатиться, но понял, что запутался в незнакомых купюрах, отдал все деньги Мели и предоставил ей рулить ситуацией.

«Буду вести себя как положено дураку-иностранцу», – решил он и занялся багажом. Оттащив чемоданы в сторонку, стал с интересом вертеть головой. После Никарагуа, сидящей на военном пайке, и хмурого Ленинграда, одетого в основном в ширпотреб от «Большевички», люди вокруг выглядели нарядными и веселыми. Особенно бросалась в глаза яркая и добротная обувь. Много было молодежи. В ярких футболках и джинсах, с легкими рюкзачками за спиной, они, весело перекрикиваясь, дружно покупали билеты, пили лимонад из маленьких бутылок или бежали, куда-то опаздывая. Люди старшего поколения выглядели элегантно – легкие летние костюмы, яркие рубашки и платья, туфли с перфорацией. Вместо рюкзачков они катили за собой еще не виданные Пьером чемоданы на колесиках.

Попадались группы явно деревенских жителей: женщины в темной одежде с головами, замотанными в платки по самые брови, и мужчины в мешковатых костюмах и белых рубашках без галстуков. Многие старики щеголяли в явно военных пилотках со звездочками. Только носили они их не по-советски, набок на затылке, а натянув, словно шапку, до ушей.

Прошла группа нарядно одетых цыган. Впереди гордо вышагивал бородач: джинсы, заправленные в начищенные сапоги, красная рубашка явно европейского покроя и толстая сигара в лошадиных зубах. За ним, волоча тяжелые спортивные сумки с надписями «Rome» и «Paris», поспевали женщины в пышных юбках и накрахмаленных белых блузках. На ходу они успевали курить и громко переговариваться.

Вокзал в СССР всегда напоминал Пьеру фильмы про войну и эвакуацию. Общая нервозность, грязь, плевки… Люди со злыми лицами, одетые по-дорожному – потеплее и потемнее. Запах немытых тел и столовского супа из бачка. Здешний вокзал больше походил на ярмарку или толчею в фойе БКЗ «Октябрьский». Казалось, сейчас прозвенит третий звонок и начнется концерт. Пьеру определенно нравилось в СФРЮ. Приятные мысли прервала Мели, вернувшаяся с билетами. До отхода поезда на Загреб оставалось полчаса.

Вагон тоже не был похож на советский. Двери в купе со стеклом, а внутри вместо полок – шесть удобных кресел, по три с каждой стороны. Распихав чемоданы и рюкзаки под сиденья, Пьер устроился у окна и приготовился знакомиться с Югославией. Заснул он, однако, еще до отправления. Когда открыл глаза и стал разминать затекшую шею, снаружи уже была темнота. Мели с увлечением читала купленный на вокзале толстый журнал на латинице. Встал, прошел в конец вагона, брезгливо приоткрыл дверь в туалет. В советских поездах посещение сортира напоминало работу сапера – надо было умудриться не коснуться стен и железного ржавого толчка в узком пространстве. Здешний санузел удивил своей чистотой. Даже пахло чем-то приятным. Пьер с удовольствием умылся прохладной водой и вытер лицо бумажной салфеткой. Посмотрел на себя в зеркало над умывальником. Всклокоченные волосы, неровно отросшая борода, грязный «рабочий» загар, мятая рубашка – хорошего типа везет Мели родителям…

– А как там мои? Они ведь до сих пор уверены, что сын трудится переводчиком в Латинской Америке. Очень быстро все произошло – валюта, Моторыгин, госпиталь, отправка в Югославию в непонятном статусе… И каждый раз кто-то решал за меня. Всегда считал, что смысл жизни в том, чтобы я влиял на обстоятельства, а не наоборот, – металлическая ручка на двери качнулась вниз. – Замечтался в сортире… Живой – и ладно. Не в Магадан, в конце концов, приехал.

Вернулся на место. Соседка по купе, полная брюнетка, вытаскивала из сумки всякую снедь. Про еду в дорогу они как-то и не вспомнили. Запах копченой колбасы, казалось, разъедал глаза. Мели шумно сглотнула и уткнулась в журнал. Пьеру ничего не оставалось, как смотреть в окно, в глухую темноту. Есть хотелось невыносимо. Почему-то вспомнились сентенции школьного историка про то, что «при капитализьме никто упавшему руки не подаст и хлебушком не поделится…» Хотя в Югославии социализм…

– Služite se, molim vas. – тетка разломила круг колбасы и протянула им с Мели.

Пьер вопросительно посмотрел на Мели. Та рассмеялась и махнула рукой – давай!

Языковой барьер преодолели после третьей стопки «Виньяка» из зеленой бутылки, которую соседка, заговорщицки подмигнув, извлекла из своей бездонной сумки. Жидкость сильно напоминала дагестанский коньяк. Перестав стесняться, Пьер бодро поднимал пластиковый стаканчик и радостно произносил первое выученное сербскохорватское слово:

– Живели!

Тетка вышла на станции Сремска-Митровица, оставив им два яблока и остатки «Виньяка».

– А жизнь-то налаживается… – подумал Пьер.

* * *

Поезд прибыл в Загреб под утро. На перроне Мели бросилась обнимать довольно молодую пару – худую высокую женщину с короткой стрижкой и спортивного вида здоровяка с блестящей лысиной. Совсем не так Пьер представлял себе родителей невесты. Смотрины ему устраивать никто не стал. Мать первой по-мужски протянула руку и представилась:

– Вера.

– Небойша. – пожал руку отец и, подхватив чемоданы, понесся в конец перрона.

Все оказалось просто. Стесняться времени не оставалось – надо было запихать вещи в старенький фольксваген (чемоданы – в багажник, рюкзаки – на сиденье) и помочь Вере вырулить со стоянки задним ходом, размахивая руками и перекрывая дорогу сердитым таксистам. При этом Пьер успевал с интересом вертеть головой. Здание вокзала здесь оказалось пошикарнее, чем в столице. Однако здесь пути не обрывались, уперевшись в пункт назначения, а шли куда-то дальше, как в провинциальных городах. Длинное здание с центральным классическим портиком чем-то напоминало Смольный. Привокзальная площадь казалась просто огромной и переходила в парк, скрывающийся в темноте. Надпись на латинице гласила: «Glavni Kolodvor».

– Тут тебе и кол, и двор… – пробормотал Пьер. – Приехали домой.

Отец Мели, повернувшись с переднего сиденья, протянул открытую пачку Jadran.

– Спасибо. Не курю, – покачал головой Пьер.

Родители синхронно закурили, выпуская дым в открытые окна. Про гостя сразу забыли, принявшись оживленно обсуждать последние новости. Судя по обилию имен, речь шла о друзьях и родственниках. Ночной Загреб разглядеть толком не удалось – мешал рюкзак, падавший на плечо и ветер вперемешку с табачным дымом. Ехали долго – минут тридцать. Вера, не вынимая сигареты изо рта и не прекращая разговора, бойко гнала машину по пустому ночному шоссе. Затолкав очередной окурок в пепельницу, она требовательно щелкала пальцами и муж прикуривал для нее следующую.

«Итальянцам, чтобы поговорить, руками махать надо, а югославам, похоже, без курева двух слов не связать», – подумал Пьер.

Мелькнул дорожный указатель Samobor, машина съехала с шоссе и запетляла по узким улочкам. Выросший в центре города, Пьер поморщился. Это, похоже, был дальний пригород или вообще соседний городок.

– Сестрорецк, судя по удаленности, – подумал он. – Лишь бы не Кириши. Интересно, а как у них с нравственными устоями? Нас вместе положат или меня на раскладушке пристроят?

– А вот и наш домик! – радостно воскликнула Мели. – Приехали!

Пьеру, ожидавшему увидеть деревенское жилье, дом понравился – аккуратная двухэтажная вилла с небольшим палисадником. Простенькая железная решетка – никаких выкрутасов, но зато и не плетень и не забор, собранный из спинок от железных кроватей. Мели с отцом открыли ворота, и машина втиснулась на маленькую мощеную площадку перед входной дверью.

* * *

– Александр Дмитриевич в Белграде. Приезжайте на следующей неделе.

Согласно полученной в Манагуа инструкции, сразу после приезда в СФРЮ Пьер должен был встать на учет в консульстве СССР в Загребе, а после этого обратиться к Александру Дмитриевичу Белгородскому – руководителю корпункта ТАСС.

– Он о тебе знает. И поможет, и проконсультирует, и что делать скажет. На ближайшее время он – твой начальник, – инструктировал его Геннадий Иванович, обосновавшийся в бывшем кабинете Моторыгина.

На консульский учет Пьер встал без проблем – приехал в часы приема, предъявил паспорт и заполнил короткую анкету. На прощание получил настоятельное приглашение на ближайшие мероприятия, проводимые Обществом дружбы «СССР-СФРЮ».

– На следующей неделе концерт детского хора будет – не опаздывайте!

– Всенепременнейше. Держите для меня место в первом ряду, – пробормотал Пьер, унося ноги.

А вот Белгородского застать не получалось. Уже в третий раз приезжал он в старинный особнячок на Босанской улице, но «начальник» все время был разъездах. Пришлось опять не солоно хлебавши топать уже знакомым маршрутом к автовокзалу – на автобус в Самобор. Можно было, конечно, остаться погулять по Загребу, но Мели уже провела для него пару подробных экскурсий по городскому центру. Они долго гуляли по Долнему и Горнему градам, прокатились на коротеньком старинном фуникулере, пофотографировались на площадях… Больше Пьер себя туристом не чувствовал и одному ходить по городу без цели как-то не улыбалось. Ресторанчики и кафе в центре Загреба были намного дороже, чем в Манагуа или даже в Самоборе. А вот наличные доллары, привезенные в кармане, подходили к концу. Оставалась надежда на счет в Bank of America, но здесь в Народном Банке только разводили руками и помочь со снятием наличных не могли.

Погода стояла отличная, и Пьер все-таки сошел с автобуса за пару остановок от дома, чтобы размять ноги. Здесь не было такой туристической толчеи, как в Загребе и прогулка доставляла удовольствие. Самобор оказался уютным чистым городком с романтическим налетом средневековья – даже руины замка сохранились. По старинным, мощеным светлым камнем улочкам хотелось ходить в домашних тапках – так здесь было чисто и спокойно. Перед домами на стульях сидели бабушки, провожая прохожих задумчивым взглядом, а на дверях домов висели «посмертницы» – объявления о кончине близких людей. И горем, и радостью здесь было принято делиться. Как в русских деревнях, здесь люди здоровались, встретившись взглядом даже с незнакомцами. Если же встречался знакомый человек, не ленились перейти на другую сторону улицы для рукопожатия. Пьер никак не мог привыкнуть, что здешние женщины первыми по-мужски протягивали руку при встрече, и надо было энергично ее потрясти.

Здешняя лучшая половина человечества вообще отличалась энергичностью и эмансипированностью. Почти все водили автомобили (что в родном Ленинграде пока было редкостью) и практически все женщины курили (что, увы, уже редкостью на родине не являлось). Говорили они уверенно и в разговоре употребляли слова, о значении которых Пьер не мог не догадываться (филолог, все-таки…) Он спросил об этом Мели, и та объяснила ему, что здесь языковая норма не такая строгая, как в русском языке, и табуированной лексики почти нет. Пьер после этого стал прислушиваться, и вскоре понял, что не только молодые женщины, но и старушки, и даже дети чувствуют себя свободно в употреблении идиоматических выражений, которым позавидовали бы его бывшие коллеги по работе в овощном магазине на улице Дзержинского.

– Тогда почему же ты не материшься? – спросил он Мели.

– Ну, я же знаю, что тебе это будет неприятно, – ответила она. – Но иногда очень хочется…

– Фрейд, кажется, писал, что культура – это система табу. Вы, конечно свободнее, чем мы, но что-то очень напоминает нашу армию, – добавил он. – Похоже, что матом здесь не ругаются, им разговаривают.

Ароматы ванили и свежей выпечки отвлекли Пьера от размышлений. Приятный запах исходил из множества маленьких кафе вокруг центральной площади, и он не смог отказать себе в удовольствии зайти в знакомое заведение. Здесь Мели в первый же день угостила его замечательным пирожным со сложнозапоминающимся названием «кремшнит». Выглядело оно невзрачно – как кусок обыкновенного бисквита, и Пьер вежливо поцокал языком, отдавая дань искусству местных кондитеров (эх, не были вы у нас в «Севере» на Невском…) Но на вкус этот невзрачный бисквит оказался чем-то необыкновенным. Крем был теплым, почти горячим, и, казалось, обволакивал язык ароматным облаком.

– Надо угостить родителей, – подумал он и решил взять несколько пирожных с собой.

Вот тут-то и возникло непонимание. Официантка никак не могла понять, почему он не хочет есть кремшнит за столиком, а требует упаковать с собой. Она мотала головой, пыталась предложить коробку печенья, конфеты, насильно усаживала его за стол. Пришлось проявить настойчивость и в итоге ей все-таки пришлось уложить пяток пирожных в коробку. При этом она озабоченно покачивала головой и употребляла местную нормативную лексику.

– Brzo! Brzo! – напоследок несколько раз повторила она.

– Разберемся, – ответил Пьер и, помахивая коробкой, отправился гулять дальше.

Причина выяснилась уже дома. Удивленная Мели предложила не ждать родителей, а попытаться съесть кремшниты немедленно, «если еще не поздно». Открыв коробку, Пьер удивился – пирожные уменьшились в объеме в несколько раз. Оказалось, что едят их только в кафе, пока они теплые. После этого крем садится, и волшебный аромат улетучивается вместе с возможностью испытать «гастрономический оргазм». Поковыряв остатки ложкой, Пьер запихал коробку в помойное ведро.

* * *

Белгородский позвонил сам – телефон родителей Мели был указан в регистрационной форме консульства.

– Это Александр Дмитриевич, знакомый вашего папы, – представился он. – Хотел узнать новости из Ленинграда.

– Мне приехать на Босанску? – спросил Пьер.

– Нет-нет, что вы! Лучше посидим где-нибудь в кафе – поболтаем. Давайте в «Калипсо». Завтра в час дня. Договорились?

Ура! Конец неопределенности. Пошла уже третья неделя после приезда в Югославию, а что делать дальше, Пьер не представлял. Родители Мели лишних вопросов не задавали, но и им, несомненно, было интересно – как надолго в их доме появился советский гость и каковы его планы на жизнь вообще и на их дочь в частности. А Геннадий Иванович обещал любую поддержку (и материальную в том числе).

Придя в «Калипсо» за пятнадцать минут до назначенного времени, Пьер сел так, чтобы его было видно от входа. Они ведь не договорились с Белгородским, каким образом узнают друг друга. Было жарко, хотелось пить, но он взял только маленькую чашечку эспрессо (чтобы не пришлось убегать в туалет во время столь важного для него разговора).

Ровно в час в дверях кафе появился спортивного вида седой крепыш лет сорока. Джинсы, голубая рубашка с закатанными рукавами, белые кроссовки на ногах, спортивная сумка. А Пьер ожидал увидеть типичного сотрудника советского загранучреждения, вышедшего пообедать – темный костюм, галстук, пятна пота под мышками…

Крепыш приветственно помахал рукой и уверенной походкой направился к столику. По пути успел перехватить официанта и что-то ему сказать, показывая на столик.

– Привет, – сказал он, усаживаясь. – Я нам пива заказал. Не против? А то два русских мужика на жаре кофе пьют – как-то совсем по-шпионски. И давай сразу на «ты» – меня Сашей зовут.

– Давайте… то есть – давай, – кивнул Пьер.

– Ну, как тебе новая родина?

– Какая еще родина? – растерялся Пьер. – Я здесь в гостях.

– Правильно – статус у тебя, прямо скажем, несолидный. Ты пока – гость, прибывший по приглашению семьи Хаджич. Согласно межправительственному соглашению между СССР и СФРЮ можешь здесь находиться до 90 дней без оформления визы. Надо решать вопрос.

– Что значит «решать вопрос» – визу получать?

– А на каком основании? Ты что – ценный научный кадр? Или завод сюда приехал строить?

– Геннадий Иванович сказал, что вы.. что ты поможешь.

– Ну, извини, – Белгородский развел руками. – В ТАСС я тебя взять не могу. Вакансий нету. Так что все в твоих руках.

– Я-то что могу сделать?!

– Ты? Ты можешь получить легальное основание для того, чтобы закрепиться здесь основательно. Статус надо менять.

– В каком смысле? Убежища, что ли в Югославии просить?

– Фантазия у тебя! Жениться тебе, барин, пора. Же-нить-ся! Подаете со своей барышней (ее ведь Мели зовут? ) документы в общинный суд, назначаете день, и – оп-ля! Ты – легальный резидент. И жить можешь, и работать, и в сопредельные страны наведываться.

– Но мы пока не планировали… Какая семья – оба не работаем. У родителей на шее сидеть?

Принесли пиво и Александр, изобразив пальцами уменьшение громкости на радиоприемнике, заставил Пьера замолчать.

– Отличное здесь пиво… – Белгородский с удовольствием сделал глоток. – И климат замечательный. Чего тебе, хороняка, надо? Женись – и нет проблем. А у родителей на шее сидеть не дело. Надо дальше двигаться. Вам же в Чинандеге все ясно объяснили – вы нам в ФРГ нужны. По месту учебы Мели. И контакты ее старые нам интересны. А как мы тебя иначе туда отправим? Ночью на парашюте?

– Хорошо, я поговорю с Мели. Пойми, такие вещи по приказу не делают…

– А куда она денется с подводной лодки? Она же сотрудничать согласилась, расписку дала. У Югославии с нами сейчас совсем не шоколадные отношения и советских агентов здесь ох как не любят…

– Какую еще расписку?!

– А ты у нее спроси. Или тебе охота копию посмотреть?

Пьер почувствовал, что закипает от злости и безысходности.

– Ладно. А домой я могу уехать?

– А вот этого, милый друг, делать категорически не советую. Тебе же объяснили – появление в Ленинграде сейчас совершенно нежелательно. Пока ты здесь – я за все отвечаю. А если домой прилетишь, то в каком качестве? – Белгородский начал загибать пальцы. – Во-первых, не выполнил условий командировки – прогул и увольнение. Во-вторых, самовольно покинул Никарагуа – нарушение правил пребывания за рубежом. Тебя куда отправляли? А ты где всплыл? В-третьих, занимался нелегальными валютными операциями. В-четвертых, помогал арестованному изменнику родины Моторыгину… Дальше продолжать? Поезжай-поезжай – и родственники тебе спасибо скажут, когда их со всех должностей попрут.

– Что с родителями? Они же думают, что я в Манагуа. Что им сообщить?

– А вот с этим давай подождем. Напиши им письмо, что работы сейчас много, аврал. Живешь и ночуешь на объекте. Станет посвободнее – напишешь подробно. Давай, пиши, – он вытащил из сумки лист бумаги и ручку. – Только покороче и по-русски. Обойдемся без армянского фольклора…

Пьер написал короткое письмо. Белгородский забрал листок, пробежал его глазами, одобрительно хмыкнул и убрал в сумку.

– Геннадий Иванович обещал материальную поддержку…

– Это возможно. Но только если вы оба нам будете полезны. Т. е. на территории ФРГ. Так что в твоих интересах поскорее создать новую ячейку югославского общества и поторопить Мели с восстановлением на учебе во Франкфурте. А содержать советского туриста с подружкой в Югославии мы не можем – фондов, понимаешь ли, не выделили. Пивом, вот, могу тебя угостить. Короче, действуй, давай. Да, и в консульство больше не езди – не привлекай внимания. Я тебя сам через неделю найду – отчитаешься…

Всю обратную дорогу в автобусе Пьер сжимал кулаки в бессильной ярости и беззвучно матерился. Получалось, что опять все решили за него.

Еще в Никарагуа он как-то попал на местную бойню – кухарка попросила свозить ее за мясом. Увиденное потрясло его. Из широкого загона два бойких индейца заталкивали в узкий длинный проход очередную корову и гнали ее к зданию бойни, толкая в бока длинными палками с электрическими контактами на концах. Пьер не видел, что происходило внутри, но, после оглушительного рева, через очень короткое время во двор выходил человек в длинном фартуке и бросал коровьи рога в большой металлический ящик. Все работало как часы, а коровы в загоне стояли и ждали своей очереди…

– Меня что же теперь – всю жизнь будут по проходу гнать?

* * *

Мели на удивление спокойно восприняла его рассказ о встрече в «Калипсо».

– Все правильно. Надо думать о будущем. Мы что – всю жизнь прятаться будем? В сентябре у нас будет слава – можно будет в этот день устроить свадьбу.

– Какой еще Слава? Или какая?

– Слава – это семейный праздник в Хорватии, – улыбнулась Мели. – У каждой семьи он свой. Собираются родственники, готовят печенье. Ну, как Рождество для американцев.

– Свадьба с печеньем… – проворчал Пьер. – А манную кашу варят?

– Печенье – это жареный поросенок, – рассмеялась она. – Пора тебе учить сербскохорватский язык. Хотя здесь его лучше называть хорватским. Жалко, что твоих родителей нельзя пригласить. А какое мне платье больше пойдет – белое, розовое или светло-бежевое?

– Слушай… – Пьер замялся. – Этот тип сказал, что ты дала какую-то подписку. Это правда?

– А у меня что – был выбор?

– А нельзя было просто согласиться, без подписи?

– Ты бы хотел, чтобы меня, как Райнхарда, с дыркой во лбу нашли?

* * *

Родители Мели, Вера и Небойша, мало походили на родителей друзей Пьера. Молодые духом и телом, несмотря на наличие взрослой дочери, они еще переживали период почти юношеской влюбленности друг в друга. Все старались делать вместе – вместе завтракали и ужинали, одновременно шли спать, смотрели одни и те же передачи по телевизору, дружно курили и даже (Пьер видел это, сидя в гостиной) вместе шли принимать душ. Вера преподавала английский в Загребском университете, а Небойша работал инженером на местном стекольном заводе.

Известие о том, что дочь выходит замуж не повергло их в шок. Не было и вполне логичных (с точки зрения Пьера) вопросов материального плана: на что вы будете жить и где? Отец радостно потер руки – вот повеселимся! А мать с дочерью тут же сели обсуждать фасон свадебного платья.

– Мы поженились, когда я поняла, что беременна Мели. Родители помогли. И мы поможем. Этот дом – бабушки Небойши. Мы с ней жили до самой ее смерти, – объяснила Вера. – У вас прибавления не ожидается?

Пьер с Мели дружно замотали головами.

Как бы то ни было, садиться родителям на шею Пьер не собирался. Привезенные из Манагуа наличные кончались – оставалось около трехсот долларов. На эти деньги свадьбу не сыграешь… Красно-синяя чековая книжка и пластиковая карточка Bank of America, на которой лежали двенадцать тысяч долларов, полученных от Моторыгина, здесь, в СФРЮ, были недоступны. Оставался еще счет во Внешторгбанке СССР, но про него до возвращения домой можно было забыть. Проблему надо было решать.

Пришлось еще раз пойти в местное отделение Народного Банка вместе с Мели. Пожилая начальница долго слушала объяснения Мели, рылась в справочниках, звонила куда-то. Наконец, вынесла вердикт: представительства Bank of America есть только в Париже и Брюсселе, но получить деньги наличными по чеку, как она выразилась «gotovinom», можно в соседней Италии, в BNP Paribas или в Deutsche Bank.

Замечательно! Осталась самая малость – попасть в Италию с советским паспортом. Для граждан Югославии такая проблема не стояла – они регулярно наведывались в соседние Триест и Падую за покупками. Многие ездили надолго – на заработки. Почти в каждой семье были брат или отец, работающие в Италии, Австрии или Германии. Никто их изменниками не считал, а они регулярно приезжали на родину – прогуливать заработанные на стройках Рима и Гамбурга лиры и марки.

– Давай, я тебя в багажнике вывезу, – предложила Мели. – На границе почти не проверяют.

– «Почти» не считается, – огрызнулся Пьер. – Мне в лотерею не везет.

Потом была безумная идея поехать на юг Хорватии, в портовый город Бар. Тамошние цыгане освоили нехитрый бизнес – каждое утро садились на небольшой паром, который шел в итальянский Бари. Там, не выходя за территорию порта, покупали у местных оптовиков небольшие партии джинсов и к вечеру возвращались назад, чтобы продать их с небольшим наваром на местном вещевом рынке. В порту документы у них никто не проверял, а в город, известный своими монастырями и мощами св. Николая Мирликийского, у них выходить времени не было – надо было успеть на обратный паром.

– Ты с бородой похож на цыгана, – уверяла Мели. – Выйдешь за территорию – никто и не заметит. Оденем тебя поярче. Заодно на обратном пути джинсы привезешь – оправдаем дорогу.

Пьер с негодованием отверг и эту идею.

Решение неожиданно подсказал Небойша, с которым Мели поделилась, не особо надеясь на помощь. Вникнув в проблему, он позвонил кому-то и после недолгих переговоров сказал:

– Венеция тебя устроит? Мой двоюродный брат ходит туда на яхте два раза в неделю из Пулы, туристов возит. Говорит, что для однодневного круизного визита виза не нужна. Просто внесет тебя в судовую роль. За день управишься?

– Попробую, – пожал плечами Пьер.

* * *

Собирались недолго. Яхта ходила в Венецию по вторникам и субботам. В выходные там делать было нечего – наверняка банки были закрыты. Выезжали в понедельник вечером, чтобы успеть к отходу яхты. Пьера удивило, что про доверенность на старенький фольксваген Небойши никто даже не вспомнил, а когда спросил об этом, будущие родственники только пожали плечами:

– Ты же не будешь его продавать?

Вера принесла бутерброды в пластиковой коробке и плед. Помахала рукой:

– Sretan put!

– Laku noć! – блеснул знанием языка Пьер.

Мели вывела машину на дорогу и путешествие «за gotovinom» началось. Пьеру была уготована роль штурмана, но он с ней не справился – постоянно путался в названиях на карте. Пришлось поменяться. Он сел за руль, а будущая жена дремала рядом, завернувшись в плед. Иногда она просыпалась и задавала направление:

– Ястребарско. Делнице…

Полюбоваться пейзажами в темноте не удалось. Зато когда подъехали к портовому городку Риека, взошло солнце, и Пьер даже притормозил, пораженный увиденным. В лучах рассвета перед ними лежала Адриатика. Дорога представляла собой узкий серпантин. Справа – скала, а слева – море и огромный остров вдали. По водной глади медленно двигался белоснежный паром, оставляя на ровной поверхности многокилометровый след.

– Давай, я поведу, – предложила Мели.

Пьер с радостью согласился. Всю оставшуюся дорогу он, несмотря на бессонную ночь, вертел головой и жалел, что не взял с собой фотоаппарат.

Когда въехали в Пулу, Мели периодически останавливалась и спрашивала у редких ранних прохожих дорогу к какой-то Марине.

– Кто эта Марина? – спросил Пьер. – Жена твоего дяди?

– Марина – это место, где стоят яхты, – объяснила она.

Брат будущего тестя, Милан, оказался таким же лысым здоровяком, как и Небойша. Он бойко болтал по-немецки и по-английски, помогая пергидрольным старухам в шортах и кроссовках перебираться на борт небольшой яхты. Старухи визжали и кокетничали с ним. На корме их встречал жизнерадостный коротышка, одетый опереточным морячком – тельняшка с глубоким декольте и берет с помпоном. Он подхватывал старух и заставлял их скидывать кроссовки в пластмассовый ящик. Далее на борт все шлепали босиком. Пьер сбросил кроссовки в ящик и неловко запрыгал на одной ноге, снимая носок. Он никак не мог привыкнуть носить обувь на босу ногу. Как объяснила Мели, в Югославии мужчины летом носили «чарапе» только с костюмом и черными туфлями.

Несмотря на неразбериху, от причала отошли ровно в семь. Милан встал у штурвала, а коротышка в тельняшке угощал пассажиров кофе и сладким печеньем. Старухи фотографировались в соблазнительных позах и громко галдели по-немецки. Милан что-то шепнул Мели и она утащила Пьера в маленькую каюту.

– Надо занять место и немного поспать. Все внутри не поместятся.

Пьеру, конечно же, хотелось поглазеть на Адриатическое море, но тут он понял, что на Венецию его может не хватить – заснет на ходу.

Проснулся он от жары и громких криков, напоминающих саундтрек из немецкого порнофильма. Размяв ноги и шею, выбрался на палубу. Кричали старухи на носу, с восторгом уставившись на открывающуюся панораму. Пьер замер от удивления – прямо перед ним оживала эрмитажная картина Каналетто «Прием французского посла в Венеции». Знакомые арки Дворца Дожей, Большой канал… Только здание Таможни в реальности находилось чуть левее. Еще впечатление портил огромный круизный лайнер, стоящий на рейде.