Читать книгу "Путешествие дилетанта"

Нащупав в кармане паспорт, Пьер пробрался к Милану и попытался выяснить, когда будет пограничный контроль. Тот что-то ответил, и Мели объяснила, что сейчас яхта на пару минут причалит у заправочной станции для катеров. Высадив пассажиров, она уйдет на бесплатную якорную стоянку и вернется на то же место в четыре часа. За пятнадцать минут до отхода всем надо собраться в кучку и ждать. Выходило, что оформлять пересечение границы никто и не собирался.

– Ну и чем мы не цыгане? – пробурчал Пьер, глядя на старух в шортах, приготовившихся десантироваться. Выбирать, впрочем, было не из чего – он даже в мыслях не допускал возможности не сойти на берег в этом сказочном месте.

Оказавшись на берегу, Пьер моментально забыл о цели своей авантюры – далеко вперед уходила каменная набережная, из воды торчали кривые полосатые причальные столбики, мерно покачивались черные гондолы с металлическими рострами, похожими на тараны… Мели нетерпеливо дернула его за руку:

– Потом полюбуешься. Нам в банк надо!

Пьер кивнул и они устремились вперед – к видневшемуся за горбатым пешеходным мостиком Дворцу Дожей. С причаливающих больших катеров на камни набережной выпрыгивали, как союзнические десантники в Кале, все новые туристы. Гремела музыка, слышалась разноязыкая речь, гиды держали над головой разные яркие предметы, чтобы не растерять свою группу. Юркие цыганята дергали туристов за сумки и карманы, что-то выкрикивая на всех языках. Пьеру это напомнило посещение Луна-парка в детстве: хотелось вертеть головой, бежать сразу во все стороны и страшно было потерять родителей в толпе. Это, несомненно, была Венеция, но не такая, какой он себе ее представлял – с мерным плеском воды в узких каналах, тишиной безлюдных переулков и вычурными палаццо, покрытыми следами протечек на выцветшей штукатурке…

Мели не давала ему останавливаться. Они пронеслись вдоль Дворца Дожей, повернули направо к Сан-Марко и в растерянности остановились посреди площади – куда дальше? Пока пытались разобраться в карте, к ним несколько раз подошли продавцы корма для голубей. Туристы охотно разбирали пакетики, высыпали зерно на ладони, и тут же им на плечи и головы усаживались стаи птиц. Щелкали камеры, слышался радостный смех. Жизнерадостная тетка в майке с Эйфелевой башней, смеясь, снимала с головы голубиный помет.

Судя по карте, отделение банка находилось в стороне от Большого канала, в паутине улиц. Пробираться приходилось, постоянно останавливаясь и ориентируясь на местности. Туристическая толчея осталась позади, на площади, и тут начался тот город, с которым Пьер был знаком по книге «Смерть в Венеции» Томаса Манна и самиздатовским стихам Бродского:

 
«… Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены…»
 

Нестись дальше было просто невыносимо. Это была его первая встреча с городом-мечтой, а он с ним даже не поздоровался. Пьер резко остановился:

– Подожди…

Видимо было в его интонации нечто такое, что заставило Мели замедлить шаг.

– Хорошо, – она взяла его за руку. – Давай передохнем.

Они постояли на узкой набережной, а потом сели на камни, свесив ноги к воде. Перед ними был водный перекресток, очертаниями напоминавший площадь Пять углов в Ленинграде. Пьер принюхался – пахло сырым камнем и немного рыбой. Ощущение нереальности проходило, действительность выстраивалась в ровную линию. Да, это он еще месяц назад лежал в госпитале Чинандеги. Белесые следы от швов на правом предплечье можно было потрогать, сдвинув вверх рукав футболки. Потом Манагуа, Белград, Загреб – и все это независимо от его воли. Как бильярдный шар катился он от стенки к стенке, направляемый руками опытных игроков: Моторыгина, Хуана, Геннадия Ивановича, Белгородского… Впрочем, в Венеции он оказался по собственной воле – уже позитив. Была цель, пусть и не вселенского масштаба, но он к ней шел сам, успокаивал себя Пьер.

«Тот, кто знает, „зачем“, преодолеет почти любое „как“», – вспомнил он. – Ницше был не дурак…

Он встал на ноги, помог подняться Мели:

– Веди меня, Ариадна.

– Пошли, Тесей, – улыбнулась она.

Надпись «Deutsche Bank» они увидели одновременно. Несмотря на тесноту, перед фасадом старинного особняка даже уместилось маленькое подобие площади, что, несомненно, придавало солидности заведению. Пьер полез в карман летней куртки: паспорт, чековая книжка, пластиковая карточка и документ с непонятным названием «Statement», выданный ему в банке в Манагуа, были на месте.

– Ну, с богом, – он толкнул тяжелую дверь с красивой бронзовой ручкой.

Разговор шел тяжело. Объяснить, что ему надо, Пьер еще мог, но большинства посыпавшихся на него вопросов не понимал. К счастью, одна из сотрудниц оказалась словенкой и, при помощи Мели, дело сдвинулось с мертвой точки. В банке сняли копии его паспорта, карты и, зачем-то, водительских прав, дали заполнить небольшую анкету. Потом попросили погулять часок – необходимо было проконсультироваться с отделением в Риме.

Ребята вышли на улицу.

– Может, на гондоле прокатимся? – предложил Пьер.

– Боюсь, что пока у нас на это денег не хватит, – ответила Мели. – Пойдем вдоль Большого канала прогуляемся.

Пьер согласился, но, пока они шли, его не оставляло беспокойство, что они не смогут найти дорогу назад, к банку. Безлюдные переулки закончились, и они снова оказались в густой толпе. Мост Риальто, знакомый по фотографиям, неожиданно повис над каналом прямо перед ними. Пока любовались видом, чья-то ловкая рука залезла в сумку Мели. Почувствовав неладное, она резко дернула за ремешок. Моментально широкая спина скучавшего рядом молодого парня загородила убегающую девушку в пестром платке. Паспорт и ключи от машины, к счастью, оказались на месте, но больше они расслабляться не хотелось. Мели держала сумку на груди, плотно прижав к себе, а Пьер не вынимал руку из кармана джинсов, где лежали наличные.

Обратную дорогу они нашли на удивление легко. В банке их ждал следующий вердикт: за один раз по чеку стороннего банка им могут выдать пять тысяч долларов – около десяти миллионов итальянских лир по курсу. Комиссия банка составит три процента. Если нужна более крупная сумма, необходимо прийти еще раз в другой день. Пьер махнул рукой:

– Согласен. Давайте ваши миллионы.

Пачка оказалась большой. В карман не лезла. Повертев деньги в руках, Пьер запихал их за пояс под футболкой на манер пистолета. Кассир, улыбнувшись, протянула ему несколько цветных резинок для купюр. Не зная, что с ними делать, он сунул их в карман, поблагодарил и вышел.

На улице он сразу понял, что долго так ходить не сможет – толстая пачка врезалась в тело и норовила выпасть или провалиться в штанину.

– Стоп, – сказал он. – Давай зайдем в кафе.

Они нашли полупустую забегаловку и, сев за столик, заказали невероятных размеров бутерброд – разрезанный вдоль батон, внутри которого чудесным образом поместились сыр, ветчина, листья салата и помидоры. Пьер, придерживая заветную пачку под футболкой, направился в туалет.

Задача оказалась не из простых. Даже разделенные на две порции, деньги в карманы не лезли. В итоге пришлось запихать их в трусы, обмотав пачку в целях гигиены туалетной бумагой. Когда он возвращался за столик, Мели перестала жевать и оторопело уставилась на внушительный рельеф его джинсов. Поняв в чем дело, она упала лицом на руки и затряслась в конвульсиях. Пьер поймал на себе мечтательный взгляд официантки и поскорее сел за стол.

– Ничего – целее будут, – пробурчал он.

– А если тебя похитят?

– Кому я нужен, – не понял Пьер.

– В сексуальное рабство продадут, – опять затряслась Мели.

Пришлось обмотать летнюю куртку вокруг пояса и короткими перебежками пробираться в сторону Сан-Марко. Всю дорогу он завидовал шотландцам…

До отправления оставалось больше часа и, чтобы не толкаться с драгоценным грузом в толпе, они купили билеты во Дворец дожей. Пьер с трудом передвигал ноги, особенно когда пришлось карабкаться по каменным лестницам тюрьмы.

– Оставь меня здесь, – простонал он, присев на лавку в одной из камер.

– Как раз для тебя место – тут Казанова сидел, – отозвалась Мели.

На втором этаже музея в стеклянной витрине они обнаружили зловещую металлическую конструкцию – пояс верности.

– Они их годами носили, а ты часок потерпеть не можешь! – прошептала Мели, незаметно похлопав его по «портмоне».

Остаток времени до отправления прошел как в бреду. Было больно, жарко, хотелось чесаться и еще безумно хотелось залезть в прохладную воду лагуны. В каюте Пьер, постанывая, стянул штаны и вытащил ненавистный компресс.

– Все – теперь ты их таскай, – заявил он, запихивая пачку в сумку Мели.

* * *

Белгородский через неделю не позвонил. Не позвонил и через две. Собственно, Пьер и не рассчитывал теперь на какую-то помощь с его стороны, да и «отчитываться» пока было не о чем. Мели направила во Франкфурт письмо с просьбой о восстановлении на учебе, но ответа пока не было. Вопрос финансами был на какое-то время решен. Единственное, что сильно угнетало, была невозможность связаться с родными и все им рассказать.

Подготовкой к свадьбе рулила Вера. Ее подруга, владелица небольшого загородного кафе, согласилась сдать свое заведение на вечер и даже разрешила использовать продукты и вино с рынка. Коллега с работы привезла из Австрии, где работал ее муж, недорогое, но стильное свадебное платье. Костюм для жениха, оказывается, можно было взять напрокат.

– Как на карнавал, – пошутил Пьер. – Можно хоть Чебурашкой одеть.

Наступал сентябрь, цены на мясо и овощи падали, так что процедура получалась не разорительная. Дороже всего обходилась аренда автобуса для доставки гостей от ратуши в Загребе до места проведения банкета в Самоборе.

При подаче документов выяснилось, что жениху необходима справка из советского ЗАГСа о том, что он не состоит в другом браке, да еще и переведенная на сербскохорватский. Также на церемонии должен был присутствовать переводчик.

– Ну, с переводчиком – это правильно. А то еще выяснится потом, что меня не женили, а усыновляли или в армию провожали… – рассудил Пьер. – А вот справку-то где взять?

Хочешь – не хочешь, а пришлось звонить Белгородскому. Тот его похвалил, узнав о приготовлениях, спросил про новости из Франкфурта и пообещал помочь с документом. Тут как раз пришел ответ из Германии. В лаконичной форме студентку Загребского университета Мелиху Хаджич информировали о том, что «спонсорская программа закрыта и продолжение дипломной работы в ФРГ на данный момент невозможно…»

Как быть? Первым желанием было сразу сообщить Александру, но, поразмыслив, Пьер решил не торопиться. Пока была нужна помощь Белгородского, лучше было его не разочаровывать. Письмо спрятали и даже не стали говорить о нем родителям.

– Делай, что должен, и будь, что будет, – мудро заметила Мели. – Умный человек сказал…

– И что же я должен?

– Сейчас ты должен поменять лиры на динары и оплатить аренду автобуса для гостей. В субботу ты должен съездить с отцом в деревню за вином и ракией. Справку эту дурацкую должен добыть. Достаточно? Список гостей я, так и быть, сама составлю – ты здесь все равно никого не знаешь.

– А что будет?

– А будет все просто замечательно. По сравнению с тем, что было, можно сказать, что наступает самый приятный период нашей жизни. Малярии здесь нет и убивать нас пока никто не собирается!

* * *

Свадьба Пьеру неожиданно понравилась. Честно признаться, он с тоской ждал дня «икс». Не то, чтобы жениться не хотел или к невесте охладел, просто бывал он на нескольких свадьбах в Ленинграде и всегда поражался натужности этого действа. Обилие незнакомых и почему-то некрасивых людей, свидетели с идиотскими лентами через плечо, иногда – стихи и стенгазеты, как на детских утрениках… От всего этого ему становилось невыносимо жаль брачующихся и хотелось, в нарушение традиций, украсть не только невесту, но и жениха, и не возвращать их ни за какой выкуп.

Публика в ратуше собралась приятная на вид и на ощупь (обниматься лезли, но пóтом ни от кого не пахло) : много молодежи, преподаватели из университета, заводские коллеги Небойши с загорелыми женами и на удивление немногочисленная родня. В последний момент появился Белгородский с огромным букетом.

– Интересно, – подумал Пьер. – На свои купил или из «фондов» списал?

Удивил подбор музыки – на регистрации не было традиционного марша Мендельсона, а звучала какая-то средневековая лютня. В кафе молодые люди с удовольствием выплясывали под народную музыку. Пьер попытался представить себе своих питерских друзей, танцующих под «Валенки-валенки», но его фантазии на это не хватило. Иногда раздавались грубые аккорды, и хриплый голос что-то немелодично выкрикивал. Гости начинали с энтузиазмом подпевать, перекрикивая друг друга. Это была сверхпопулярная в Югославии группа Bulldozer.

– Наверное, все дело в словах, – решил Пьер. – Надо учить язык…

С обреченностью он ждал, когда народ дойдет «до кондиции» и начнутся подходы с бокалом в руке с целью пообниматься с новым родственником и объясниться в любви на непонятном языке. К счастью, гости произнесли несколько тостов и начали вполне мирно веселиться – танцевать и болтать по углам. Периодически подливали себе ракию в длинные высокие рюмки, напоминающие лабораторные пробирки. Никто Пьеру не надоедал, стенгазету не вывешивал, пьяные под столом не валялись и даже драки не было. Вроде, как и не погуляли, по питерским меркам.

* * *

На следующий день молодожены уехали на Плитвицкие озера. Поселились в маленькой гостинице в городке у реки. Каждое утро садились на прогулочный катер и ехали к водопадам. В удивительно чистой воде травертиновых озер плавали ленивые форели. Густой лес вокруг напоминал тропические джунгли. Можно было часами гулять по тропинкам вдоль каскадов, постепенно карабкаясь наверх к речкам Черной и Белой, которые и питали это чудо природы. Каждое озеро, даже самое маленькое имело свое название. Как объяснил местный гид, все они были названы в честь утонувших в них людей.

Погода стояла сказочная – не жарко и не холодно. Ветра практически не было и казалось, что время остановилось. Было здорово не думать о будущем, а только гулять вдвоем или купаться украдкой, пока не заметили работники заповедника.

Медовый месяц продлился целых три дня. Вернулись. Отдохнули еще пару дней. Пора было сообщать Белгородскому об отказе, пришедшем из Германии.

По телефону Пьер сказал коротко:

– Есть новости.

* * *

На этот раз Александр назначил встречу в жилом районе на окраине Загреба. Подошел вовремя.

– Пройдемся.

– Далеко? – поинтересовался Пьер, не заметивший поблизости кафе или ресторанов.

– Тут рядом.

В соседнем переулке Белгородский остановился возле стандартной пятиэтажки и открыл подъезд своим ключом. Пропустив Пьера вперед, закрыл дверь. Потом подошел к почтовому ящику, повозился с замочком и достал из него спичечный коробок.

– Там что – шифровка из Центра? – пошутил Пьер.

– «Флажок». Если коробка нет, то, значит, квартира занята. Не я один ей пользуюсь. Уходя, на место положу.

Поднялись на второй этаж, зашли в квартиру. Старая мебель, ковер на стене. Ни карты мира с воткнутыми флажками, ни шпионской аппаратуры… Александр задернул шторы и сел на диван, кивнув Пьеру на кресло напротив.

– Рассказывай.

Ничего не говоря. Пьер протянул ему письмо из Германии. Тот прочитал, поморщился:

– Давно пришло?

– Позавчера.

– Конверт покажи.

– Дома оставил.

– Ясно… Значит так, встречаться теперь будем здесь раз в две недели. Ключи тебе в следующий раз передам. – Белгородский достал из портфеля лист бумаги. – А теперь бери, пиши.

Пьер приготовился писать очередное письмо родителям.

– Я, – диктовал Александр. – Фамилия, имя, отчество. Запятая. Дал добровольное согласие… Донесения буду подписывать псевдонимом «Семенов». Число, подпись.

Пьер перестал писать и положил ручку на журнальный столик.

– Чего остановился. Подписывай.

– А зачем?

– Что зачем?

– Все это – зачем? Встречаться, ключи… Подписка эта для чего? С Германией не вышло – какой с меня прок?

Выражение лица у Александра стало злым.

– Найдем мы тебе применение, раз уж ты здесь оказался. Подписывай давай!

– А что взамен – пивом угостишь? Сам же сказал, что здесь ничем помочь не можешь.

– С огнем играешь…

– А чего мне терять – безработный, живу у тещи, домой уехать не могу. С работы меня уволишь? Или убьешь? На кой ляд я тебе сдался – ни вреда, ни пользы.

Белгородский неожиданно заулыбался, похлопал Пьера по плечу успокаивающе:

– Ух, ты, какой ершистый. Но я ведь помог тебе – справку добыл. Могу и с работой помочь – связи имеются. Иногда можно и премию подкинуть.

– Вот как поможешь, так и поговорим. А мне теперь семью кормить надо.

– Ладно. Пока отложим. Но не забывай – жена твоя подписку все-таки дала. Так что ведите себя спокойно, молодожены.

Выходили молча. Уже на улице, сунув руку на прощание, Александр вдруг сказал:

– Родители твои уже в Ленинграде. Закончилась их Индия. Можешь им позвонить.

– И что я им скажу?

– Скажешь, встретил девушку своей мечты и не смог без нее жить. Прилетел в СФРЮ на крыльях любви и женился. Благословите.

– Да уж… Самое время благословения просить.

– Разберетесь.

* * *

Начался новый учебный год. Мели восстановилась в Загребском университете. Надо было досдать несколько предметов за пропущенный год и готовиться к защите диплома. Пьер опять оказался в ситуации годичной давности, когда все вокруг были заняты делом, а он неожиданно выпал из игры. Опять, как и год назад, старался просыпаться попозже, чтобы не мешать остальным членам семьи собираться на работу и чтобы день казался короче. Опять бесцельно гулял по городу, чувствуя себя Печориным.

Решение за него приняла теща. На педагогическом факультете сформировали дополнительную группу по изучению русского языка, и Вера договорилась о собеседовании. Проводила его заведующая кафедрой иностранных языков – хрипатая рыжая тетка по имени Барбара. Она курила как паровоз и почти без акцента говорила по-русски. Выяснилось, что знакома со многими преподавателями с питерского филфака и часто бывает в Ленинграде. Пьер старался изо всех сил – делал комплименты и блистал эрудицией. Это ли повлияло на решение, или действительно очень был нужен преподаватель, но через полтора часа она сказала насквозь прокуренному Пьеру:

– В понедельник приходи с дипломом и паспортом.

Пьер растерялся:

– Паспорт есть. И вид на жительство оформляется. А вот диплом – в Ленинграде. До понедельника не пришлют…

Она махнула рукой:

– Ладно. По факсу копию отправят – покажешь. Ну и я о тебе справки наведу – позвоню на твой филфак.

Домой он летел, подпрыгивая от радости как Пятачок с шариком в руке из известного мультфильма. Позвонил родителям в Ленинград:

– Мама, я на работу устраиваюсь!

– Опять грузчиком?

– Преподавателем! Университета!

– Сынок, да ты – карьерист. Из грузчиков сразу в профессора. Когда приедете с молодой женой?

Пьер нахмурился:

– Да все пока сложно, мама. Вид на жительство надо оформить, на работе закрепиться…

– А живете все с родителями Мели?

– Пока с ними. Но будем снимать что-нибудь в Загребе – поближе к университету.

* * *

13.05.1990. Загреб

Во время утренней пары в аудиторию заглянула Барбара.

– Зайди ко мне после обеда. Дело есть, – прохрипела она, пряча сигарету за спиной, чтобы дым не попадал в аудиторию.

– Хорошо.

Пьер повернулся к студентам. Половина группы пришла в синих шарфах, на которых красовались бульдоги и надписи «Dinamo ja volim». Сегодняшнего матча с «Црвеной звездой» ждали давно. У Мели с Небойшей тоже были такие шарфы, но за те пять лет, что он прожил в Загребе, в стан болельщиков они его так и не затащили. И футбол его не очень интересовал, и болели здесь как-то зло – скорее, не за загребское Динамо, а против соседей-сербов.

– Какие прогнозы на сегодняшний матч? – вежливо поинтересовался он.

– Ajmo plavi! (Вперед, Синие! ) – вскочил один из студентов в майке с логотипом «Bad Blue Boys». – Srbi – na vrbi! (Сербов на вербы! )

Пьер предпочел дальше не развивать эту тему.

Кабинет Барбары находился в соседнем здании. Мощеная камнем дорожка проходила через большой газон, на котором в хорошую погоду любили посидеть на солнышке и студенты, и преподаватели. Демократизм здешних нравов импонировал Пьеру. Он был ненамного старше своих учеников и не отказывал себе в удовольствии поболтать с ними на отвлеченные темы, а иногда и выпить пива в кафе неподалеку от университета. Пьер вспомнил, как в свой первый рабочий день пришел на кафедру в костюме и галстуке. Коллеги тогда решили, что он собрался на похороны. «Формально» здесь одевались только по торжественным поводам, а в остальные дни ходили в свитерах и джинсах. Сегодня газон пестрел синими шарфами. Развернув на траве длинное полотнище, несколько человек выводили на нем краской: «Ajmo plavi!» и пытались изобразить бульдога. Нестройный хор распевал динамовский гимн на мотив «Лили Марлен».

Поднявшись на второй этаж, он толкнул дверь в кабинет Барбары. В кресле напротив начальницы сидел посетитель. Пьер хотел закрыть дверь и подождать снаружи, но она, увидев его, замахала рукой:

– Заходи, заходи. Познакомься – это Йосип Блажевич из министерства образования.

Пьер протянул руку:

– Очень приятно.

Чиновник внимательно посмотрел ему в глаза:

– Так это вы у нас кириллицу преподаете?

– Я преподаю русский язык.

– Да-да, конечно… А латиницей русские не пользуются?

– Ну почему же, пользуются. Например, когда иностранные названия пишут.

– Понятно. А вы хорошо говорите по-хорватски!

– Наверное, по-сербскохорватски?

Барбара за спиной чиновника делала предостерегающие знаки. Блажевич даже привстал:

– Вы, конечно, иностранец, но должны были уже разобраться – нет такого языка! Есть хорватский и есть сербский.

– Наверное, вы правы, – благоразумно согласился Пьер. – Мне, как иностранцу, сложно заметить разницу.

– Поверьте, она есть. Собственно, об этом я и хотел поговорить с вами. Вы ведь православный?

– Сложно сказать… Я не хожу в церковь.

– Но вы приехали из страны с православной традицией и кириллическим письмом. Как вы относитесь к новому хорватскому руководству?

– Очень хорошо отношусь. Можно сказать, одобряю и поддерживаю новое руководство.

– Замечательно! Тогда вас не затруднит подписать этот документ? – Блажевич протянул ему отпечатанный на машинке текст.

– «Лист лояльности»… Что это такое?

– Хорватское руководство ценит труд православных сотрудников, работающих в государственных учреждениях, если они, в свою очередь, лояльны к хорватскому руководству. В чем и расписываются. Многого от вас не требуется – просто исключите кириллицу из официальной переписки. Все ваши коллеги-сербы уже подписали.

– Хорошо – оставьте. Я после работы ознакомлюсь и подпишу.

– Договорились. Только сильно затягивайте – через неделю я должен доложить в министерство о том, что Университет, оплот хорватской культуры, полностью лоялен. Приятного дня.

Чиновник поднялся и вышел.

– Барбара, что это было?! – Пьер был в бешенстве.

– Я ничего не могу поделать, – развела руками она. – На философском факультете два преподавателя отказались подписывать – их уволили! Слушай, лучше не спорить. Ты же видишь, что творится. А тебе надо вид на жительство продлевать…

* * *

Съемная квартира находилась в десяти минутах ходьбы от университета. Пьер с удовольствием ходил пешком по старым улочкам. Купленный в Италии Fiat был в полном распоряжении Мели – работа гида-переводчика требовала мобильности.

Сегодня прогулка удовольствия не доставляла. Настроение было испорчено встречей в кабинете Барбары. К тому же на обычно пустынных улицах то и дело попадались группы возбужденных молодых людей в синих майках. Пьер благоразумно переходил на другую сторону, предпочитая не реагировать на крики: «Ajmo plavi!»

Обсудить с Мели то, что произошло на работе, не удалось – на кухне сидел тесть в синем шарфе. Они с дочерью собирались на стадион. Незадолго до их ухода позвонила Вера. Сказала, чтобы были осторожны – в городе начались драки между Bad Blue Boys и приехавшими из Белграда Делије (фанатами Звезды).

– Успокойся, дорогая, – ответил Небойша. – Мы сидим не в фанатском секторе.

Оставшись в одиночестве, Пьер попытался отвлечься, переключая каналы на телевизоре, но из головы не шел сегодняшний разговор с чиновником. Пришлось прибегнуть к испытанному средству – горячему чаю с ромом. Он несколько раз подливал в чашку и того, и другого, пока глаза не начали слипаться. Сопротивляться Пьер не стал и с удовольствием завалился спать.

После звонка Мели он не сразу смог проснуться. Долго соображал, где могут быть ключи от машины, вспоминал, где находится Университетская клиника. Потом пришлось поплутать по улицам Нижнего города – на многих перекрестках стояли полицейские и отправляли всех в объезд, чтобы машины не пересекались с колоннами фанатов.

Запарковаться во дворе клиники оказалось невозможно – постоянно подъезжали машины скорой помощи и дежурившие там полицейские освобождали для них проезд. Оставив Fiat в двух кварталах, Пьер почти бегом рванул к пандусу приемного отделения, где уже росла толпа родственников и друзей пострадавших. Не сумев протолкнуться к входу, он стал слушать рассказы очевидцев. Выходило, что побоище на Максимире началось практически сразу после начала матча. Все в один голос обвиняли гостей из столицы и полицию, состоявшую, в основном, из сербов. Капитан Динамо Звони Бобан даже поучаствовал в драке с полицейскими, защищая хорватских фанатов. Напряжение росло. Слышались крики: «Srbi – na vrbi!» Когда из стеклянных дверей выходил очередной человек в синей майке с забинтованной головой или рукой, люди бросались к нему, ожидая увидеть родственника или друга.

Мели сама разыскала его в толпе. Постояла, уткнувшись заплаканным лицом ему в плечо, потом сказала:

– Он уже в сознании. Думали, будет хуже…

* * *

Небойшу выписали через неделю. Блестящую лысину здоровяка теперь украшали пятнадцать швов. Выяснилось, что озверевшие фанаты били его по голове оторванными пластиковыми сиденьями, пока он не потерял сознание.

– Но вы же сидели не в фанатском секторе, – удивился Пьер.

– Мы сидели между фанатскими секторами. Через нас все и прокатилось…

Через день Мели возила отца на обработку швов и перевязку. Потом Вера научилась делать это сама. Страсти понемногу утихли, а газеты перестали печатать фотографии со стадиона. Новый всплеск эмоций произошел, когда стало известно о дисквалификации капитана Динамо Бобана, ударившего полицейского. На территории университета появились его портреты с надписью «Национальный герой».

За всеми этими событиями Пьер как-то забыл о пресловутом «листе лояльности», но Барбара сама напомнила ему:

– Подписал?

– Нет. И не буду. Почему только сербы подписывать должны? Может, потом еще повязки на рукав оденут, как евреям в гетто!

Барбара затянулась сигаретой, глядя в окно.

– Ладно. Можешь не подписывать. Все равно это не помогло бы.

– Что, теперь и «лояльных» увольняют?

– Нет, – развела руками она. – Просто приняли решение с нового семестра сократить курс русского языка.

– А что взамен?

– Немецкий учить будут. Слушай, ты понимаешь, что сейчас не лучшее время для иностранца в Хорватии?

Пьер кивнул:

– Понимаю… А куда мне деваться? В Союзе сейчас то же самое творится. Только еще и продуктов не купить. Мать говорит, макаронами и крупой, как в войну, запасаются.

– У меня есть друзья в ACTR. Могу дать рекомендацию.

– Это что за партия такая?

– Это не партия. ACTR – American Council of Teachers of Russian. Американский совет преподавателей русского языка. У них бывают гранты для учителей. Деньги невеликие, но ты – парень умный, два учебника за пять лет написал, методичек куча. Зацепишься…

– Спасибо. Я поговорю с женой.

* * *

– А как же моя работа? – озабоченно сказала Мели.

– Эти копейки ты и в Штатах заработаешь. Там тоже переводчики нужны.

– Да я научную работу имею в виду.

– А в США библиотеки хуже?

– Все архивы здесь и в Белграде…

Вот уже два года жена писала диссертацию по истории Русского Охранного Корпуса. Он был создан осенью 1941– го бывшими врангелевскими офицерами на территории оккупированной немцами Югославии. По всей стране тогда прокатились нападения коммунистических партизан Тито на православных священников и русских, которых они считали пособниками Гитлера. Своя логика в этом была – среди белоэмигрантов были сильны позиции «пораженцев», то есть тех, кто считал, что надо выступить на стороне Германии и помочь разгромить Сталина. Под эгидой защиты местных русских от коммунистов и объединил белое офицерство бывший генерал-майор Скородумов.

Материалов в архивах было предостаточно, но, пока был жив Тито, такие исследования не поощрялись. К тому же почти все документы были на русском, реже на немецком, языках. Мели в удачный момент взялась за эту тему – судя по формулярам, с конца сороковых годов никто ими не интересовался. Пьер помогал жене чем мог – помогал разбирать длинные донесения, написанные с дореформенными «ерами» и «ятями», выписывал на карточки имена и звания, копировал фотографии и наградные листы. Казавшаяся поначалу скучной, эта работа постепенно увлекла его словно детектив.

Выяснялись интересные подробности. Члены Корпуса носили форму Югославской армии с царскими знаками различия. На головных уборах – старые русские кокарды. А вот Уставы гарнизонной и караульной службы взяли у РККА. Скородумова, рвавшегося воевать в Россию, немцы быстро заменили на генерал-лейтенанта Штейфона – личность весьма примечательную. Сам из крещеных евреев, он был ярым монархистом и видным деятелем Добровольческого движения. Гестапо было отлично осведомлено о его происхождении, но именно на Бориса Штейфона немцы сделали ставку при выборе командующего. Под его умелым руководством Корпус боролся с коммунистами Тито, с 57– й советской армией, с болгарами, перешедшими на сторону СССР. Вот только с четниками, доставлявшими немало неприятностей немцам и считавшими СССР своим союзником, он держал твердый нейтралитет. Складывалась странная ситуация – к концу войны Корпус от несения гарнизонной службы перешел к активным боевым действиям, Штейфон даже требовал переброски на Восточный фронт, но при этом встречался с представителями «Дяди Дражи» – лидера четников Драголюба Михайловича. А немцы за голову Драго объявили награду в 100 000 золотых марок.

Вот тут и начиналось самое интересное. 29 апреля 1945 года Борис Александрович прибывает в Загреб. Делает смотр русским частям, после этого проводит ревизию кассы. Надо сказать, что бюджет Корпуса был совсем не детский. Воины неплохо питались и получали солидное денежное вознаграждение. Кроме внушительной суммы в рейхсмарках, в ведомости перечислены швейцарские франки и, в графе «пожертвования», огромное количество золотых царских червонцев, собранных русскими эмигрантами. В тот же вечер в отеле «Esplanada» у него происходит встреча с эмиссарами четников. Протокол встречи не сохранился, а может и не велся. А на следующий день Штейфон, что называется «почил в бозе». Причинами смерти в разных источниках указаны: болезнь печени, сердечный приступ, самоубийство и даже неизвестная инъекция.