Читать книгу "Сердце Москвы. От Кремля до Белого города"

Проектирование нового дома длилось довольно долго: с 1773 г. над новым строением работал архитектор Василий Яковлев, его проект позже был переработан в Каменном приказе, а в 1781 г. его поручили Е.С. Назарову, который опять переделал проект, и по нему постройка была вчерне закончена. В центре здания – его называли «Новым печатным домом» – находились ворота, ведущие во двор и украшенные «прежде бывшими на воротах шереметевского дома старыми вазами и яблоками на приличных пьедесталах». В первой половине XIX в. здание перестроили, и над аркой в центре его появился купол на высоком квадратном основании.

Для увеличения доходов Синодальная типография сдала дом, где находились книжная лавка и квартиры служащих, внаем фирме «А. Пороховщиков и Н. Азанчевский». Пороховщиков, известный в то время подрядчик и общественный деятель, был основной движущей силой в фирме, и чем только он не занимался – и асфальтовыми работами, и огнестойким строительством, и общественной деятельностью! Скончался он в Петрограде 8 августа 1917 г., уже после свержения самодержавия и накануне кардинальных перемен в жизни России.

Счет из ресторана «Славянский базар»

Пороховщиков задумал построить на Никольской большой торгово-гостиничный и в то же время культурно-развлекательный центр под названием «Славянский базар», состоявший из гостиницы, концертно-лекционного зала и торгового помещения. Гостиница с залом располагалась в здании по линии Никольской улицы, а торговый зал позади него, во дворе. В 1869 г. состоялось определение Святейшего синода разрешить «перестроить за счет сумм Синода принадлежащий Московской Синодальной типографии так называемый Шереметевский дом на Никольской улице по проекту Профессора Архитектуры Гедике…», в 1870 и 1871 гг. представили новые проекты, на основании которых архитектор Р.А. Гедике изменил фасад здания и надстроил на нем третий и мансардный этажи, а во дворе построил полукруглое в плане торговое здание. Ему же, возможно, принадлежит и внутренняя отделка гостиницы, следы которой еще кое-где сохранились: так, на третьем этаже, над лестничным проемом на потолке, есть лепное украшение, где виден вензель «АП», то есть «Александр Пороховщиков». Возведение «Славянского базара» срочно заканчивали к открытию Политехнической выставки 1872 г. в ознаменование 200-летия со дня рождения Петра Великого. Газета «Русские ведомости» писала, что «работа кипит здесь и день и ночь, живо, толково, с энергией, едва ли виданной в сонной и ленивой Москве».

В здании гостиницы находился большой зал – «Русская Беседа», с затейливой деревянной отделкой по мотивом русской крестьянской резьбы, столь популярной в те годы, подобной той, которая украшает деревянный дом Пороховщикова в Староконюшенном переулке (№ 36), построенный в 1871 г. архитектором Андреем Леонтьевичем Гуном. Он же в то время отделывал «Русскую Беседу» на Никольской (совместно с П.И. Кудрявцевым). Зала была двухсветной, рассчитанной на 450 мест, стены ее вместо штукатурки покрыты поливными изразцами, украшены портретами «тех московских граждан, которые оставили после себя следы истинной благотворительности». По словам корреспондента газеты «Русские ведомости», по вечерам зала освещалась «тремя „солнцами“ (sunburners), выписанными из Лондона» – электрическими лампами, свет которых после обычных свечей казался сравнимым с солнечным. Критик В.В. Стасов очень высоко оценивал новую постройку: «В высшей степени интересна и поразительна русская зала „Славянского базара“ в Москве, не имеющая себе подобной во всей Русской империи, – так она изящна и нова с своими многосоставными разноцветными колонками, с своими разноцветными изразцами стен, с своими в русских узорах шелковыми тканями, с своими русскими рамками портретов, с своими резными и разноцветными карнизами».

Первой в комплексе открыли «Русскую Беседу», где 8 марта 1872 г. начались публичные лекции, начинавшиеся по будним дням в половине восьмого вечера, а по воскресеньям – еще и в час дня. Предметами лекций являлись русская история, народное здравие, естествознание и военная история, а в числе первых лекторов выступали известные ученые, историки М.П. Погодин («О начале Москвы») и Н.А. Попов («Как женился Иван III на греческой царевне»), физик Н.А. Любимов («Отчего происходят северные сияния»). Лекции стали очень популярны, и в газетах публиковалось тогда такое объявление: «Для удовлетворения безчисленных требований гг. желающих иметь входные билеты на чтения (которые стоили не так уж мало – 1 рубль. – Авт.), признано возможным повторять каждое чтение». О чтениях в зале «Русская Беседа» оставил свои впечатления П.И. Чайковский: «С первых месяцев нынешнего [1872] года открыта в Москве при Славянском базаре прелестная зала, в строго выполненном русском стиле, вполне оправдывающая присвоенное ей название русской палаты. Строитель великолепного здания, в котором она помещается, сколько можно судить по тому, для чего эта зала до сих пор служила, предназначает ее для устройства в ней по преимуществу вечеровых собраний, если так выразиться, полезно-приятных, в которых весьма нуждаются люди, более требовательные, нежели те, которые довольствуются составом наших клубных, так называемых семейных вечеров… Вечера Славянского базара с первого же дня их открытия пожелали стать особняком, и за это желание нельзя не быть признательным их учредителю. Он задался совершенно верной мыслью – удовлетворить потребность, которая действительно существует, и, по-видимому, не останавливался перед материальными для этого пожертвованиями. Он соединил на этих чтениях все, что только могла дать Москва для исполнения этой задачи. Достаточно было присутствовать хоть на одной из этих бесед, чтоб вынести убеждение, что это не спекуляция и не праздная забава желающего меценатствовать человека; что в основании этих собраний лежит серьезная мысль, для осуществления которой учредитель вечеров должен был принести немало жертв, преодолеть немало трудностей».

Для «Русской Беседы» Пороховщиков заказал большую картину «Славянские композиторы». Он обратился к Константину Маковскому, но тот запросил 25 тысяч, а молодой Илья Репин получил этот заказ за 1,5 тысячи рублей. Репин вспоминал: «Как только что окончившему курс Академии художества, назначенная за картину цена представлялась огромной, и я только из приличия умалчивал о своей радости от этого богатого заказа». На картине изображены славянские композиторы, как жившие в то время, так и уже умершие, что вызвало резкую критику Тургенева. Список персонажей был составлен самим Николаем Рубинштейном, непререкаемым авторитетом музыкальной Москвы. Именно он не включил в список известных тогда Бородина, Чайковского и Мусоргского. Картина висела очень высоко и освещалась только во время спектаклей и концертов. Осмотр зала с картиной Репина происходил 10 июня того же года, о чем оставил воспоминания сам автор: «Весело и живо наполнены богатством новехонькие, фантастические хоромы… Как сон из „Руслана“… И, вообразите, все-таки главным центром и тут заблистала моя картина: „особы“ и даже иностранцы повлеклись к ней, и она надолго приковала к себе их просвещенное внимание. Идут толки, разговоры и расспросы на разных языках, и в общем слышится большое одобрение. Пороховщиков сияет счастьем и блестит, раскрасневшись; косит глазом, – вижу, ищет меня.

– Где же вы? Ведь вы и не воображаете, какой успех! Все вас спрашивают, хотят видеть; а иностранцы даже не верят, что картина писана в России. Пойдемте скорее, я вас представлю… Прежде всего к его высокопреосвященству. Не забудьте, ради бога, подойти под благословение…

Вот и здесь я должен сказать правду: великий зиждитель не скупился на признание моих посильных трудов в любимом деле. Я был щедро награждаем славой и успехом выше меры. И здесь торжество было неожиданно и громко».

Теперь картина Репина находится в фойе Московской консерватории напротив входа в партер, где в окне прежде находился витраж «Святая Цецилия», разбитый во время войны взрывной волной. Окно заложили и поставили картину.

«Славянский базар»

«Славянский базар» в продолжение еще многих лет был местом проведения самых разнообразных музыкальных встреч и концертов: вот, в 1890 г. в газете «Русские ведомости» появляются объявления о том, что в «зале Славянского Базара имеет быть большой концерт соединенного хора московских цыган», в котором участвовали все тогдашние солистки – Саша Соколова, Ольга Дмитриева, Маша Филиппова и другие, а следующее объявление гласило, что там же дают музыкальный вечер кружок любителей игры на балалайках. В 1897 г. здесь состоялся «прощальный цыганский концерт Вари Паниной», а в 1900 г. давал представления Сиамский придворный театр.

Комплекс «Славянского базара» был центром панславянского движения, приобретшего большое распространение в 70-х гг. XIX в., и Александр Александрович Пороховщиков играл в нем не последнюю роль. Русское общество было взволновано тогда жестокими преследованиями славян в Болгарии, находившейся под властью оттоманской Турции. Как писал современник, «все в России было отставлено на второй план, и только один славянский вопрос завладел всеми умами до такой степени, что не было уголка России, где бы не горел славянский вопрос… Сборы, добровольцы, славянские комитеты – все пошло в дело…». Каждая отправка добровольцев превращалась в огромные демонстрации на московских улицах: служились молебны, кричали «ура», провожали на вокзал, где собирались такие толпы, что сами добровольцы не могли пробраться в вагоны.

Пороховщиков предоставил «Славянский базар» для вербовочной комиссии Московского славянского комитета. Со всех концов России сюда прибывали добровольцы, их осматривали врачи, снабжали деньгами на дорогу. Как позднее вспоминал Пороховщиков, «в Москве, на Никольской улице, во дворе Славянского Базара, с раннего утра до поздней ночи не расходилась толпа, ожидавшая очереди для опроса, собирания предварительных справок… Приходил и старообрядец Тимофей Морозов с вопросом, не шить ли ему на фабрике белье или какое платье для добровольцев, и, долго не получая ответа за недосугом вопрошаемого, бросил тысячу рублей на стол и ушел. Или вот, как лунь седой, монах, долго ожидавший очереди, спрашивает: „Чем могла бы помочь вам Свято-Троицкая Сергиевская лавра?“ Монах оказался настоятелем лавры, тем маститым архимандритом Леонидом, который 7 лет был настоятелем нашей посольской церкви в Константинополе. И получив ответ: „Готовьте больницу для больных и раненых“, он поклонился и, сотворя крестное знамение, засунул в кружку пачку денег, не говоря, каких и от кого». Пожертвования широким потоком шли в комитеты: если Московский комитет в 1875 г. имел всего 7 тысяч рублей, то за год, с 1 сентября по октябрь 1876 г., было собрано 742 тысячи. Часто бывало так, что не хватало времени считать деньги, и только зарегистрированные конверты с ними переносились в корзинах с Ильинки, где в Московском обществе взаимного кредита председательствовал глава Московского комитета И.С. Аксаков, на Никольскую, в «Славянский базар». Правда, приводили примеры деятельности исправников и становых на местах, «которые сумеют отобрать с пришибленного и безответного крестьянского населения огромные пожертвования не только в пользу славян, но и в пользу китайцев, японцев и даже турков».

Панславянское движение не брезговало экстремистскими заявлениями, призывая захватить силой черноморские проливы и присоединить Константинополь. «Турция должна прекратить существование. Россия имеет право занять Константинополь, так как свобода проливов для нее – вопрос жизненной важности», – призывал к неприкрытой агрессии идеолог панславянского движения И.С. Аксаков. Правительство косо смотрело на такую неконтролируемую и безответственную общественную деятельность, но не хотело принимать драконовских мер, а Пороховщиков даже удостоился аудиенции у императора Александра III, что вызвало саркастический отклик Салтыкова-Щедрина: «Совершенно гомерический рассказ о некоем проходимце Пороховщикове, который, не будучи никем уполномочен, ездил депутатом от гор. Москвы [к императору] и, к удивлению кн. Долгорукова, генерал-губернатора, посылал к нему телеграммы о своем времяпровождении в Ливадии… Ведь это почти повторение „Ревизора“».

С объявлением войны и началом регулярных военных действий надобности в добровольцах уже не было, да и пользы от них не так-то много.

«То, что происходило в России, – неслыханное явление в чьей бы то ни было истории: общество вело войну, помимо своего правительства и без всякой государственной организации, в чужом государстве. Явление величественное, но и уродливое в высшей степени, ненормальное до безобразия; ибо дело свойства государственного может вестись только государством», – признавались руководители панславянизма.

Открытие гостиницы «Славянский базар» состоялось 23 апреля 1872 г.; там было 68 номеров, стоимостью от 1,5 до 10 рублей в сутки, еще 12 кабинетов для заказных обедов и ресторан. По мнению Гиляровского, гостиница была фешенебельной и в ней «останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и… аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах».

«Славянский базар» был и местом, где готовился террористический акт – убийство московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Там сняла номер некая Дора Бриллиант, где она приготовила две бомбы. Как рассказывает член группы террористов Борис Савинков, «было неизвестно, в котором часу великий князь поедет в театр. Мы решили поэтому ждать его от начала спектакля, т. е. приблизительно с 8 часов вечера. В 7 часов я пришел на Никольскую к „Славянскому Базару“, и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В Большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы, и с 8 часов вечера Каляев стал на Воскресенской площади, у здания городской думы, а Куликовский в проезде Александровского сада. Таким образом, от Никольских ворот великому князю было только два пути в Большой театр – либо на Каляева, либо на Куликовского. И Каляев, и Куликовский были одеты крестьянами, в поддевках, картузах и высоких сапогах, бомбы их были завернуты в ситцевые платки. Дора Бриллиант вернулась к себе в гостиницу. Я назначил ей свидание, в случае неудачи, в 12 часов ночи, по окончании спектакля. Моисеенко уехал на извозчичий двор. Я прошел в Александровский сад и ждал там взрыва.

Был сильный мороз, подымалась вьюга. Каляев стоял в тени крыльца думы, на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя. Каляев тотчас узнал ее по белым и ярким огням ее фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..»

Великий князь Сергей Александрович был убит Каляевым через два дня: детей тогда не было, но погибло много невинных людей.

«Славянский базар» встречается в нескольких произведениях Антона Павловича Чехова. Один из ялтинских знакомых, заметив это, сказал писателю:

– А из московских гостиниц вы очень любите «Славянский базар».

– Как так? Где?

– В «Чайке», в «Даме с собачкой», в повести «Три года»…

– Это оттого, что я москвич. В «Славянском базаре» можно было когда-то вкусно позавтракать…

Герой повести «Мужики» (1897) Николай, лакей этой гостиницы, заболев, вынужден бросить работу и вернуться в родную деревню, откуда он когда-то ушел в город на заработки. Прообразом его послужил лакей другой московской гостиницы, где Чехов обычно останавливался, – «Большой Московской» на Воскресенской площади. Наверно, нет в русской литературе более беспощадного описания русской деревни, ее мрачной, беспросветной, тяжелой, грязной жизни, как в повести «Мужики». Упоминается ресторан «Славянский базар» и в рассказе Чехова «У знакомых» (1898): одного из героев его рассказа разорили поездки в Москву, где он завтракал в «Славянском базаре», обедал в «Эрмитаже» и кончал день на Малой Бронной или «на Живодерке у цыган». В пьесе «Чайка» Тригорин назначает свидание Нине Заречной именно в «Славянском базаре», и там же выбирают место для тайных встреч герои рассказа «Дама с собачкой» (1899) Дмитрий Гуров и Анна Сергеевна, чувствуя, что любовь изменила их обоих и что впереди «самое сложное и трудное только начинается»… Некоторые досужие критики прозрачно намекали, что под Гуровым писатель изобразил самого себя: может быть, поэтому «Славянский базар» и появляется несколько раз в его произведениях… А слова о вкусном завтраке в ресторане гостиницы могли быть просто отговоркой от любопытных.

Возможно, что «Славянский базар» помнился Чехову еще и потому, что ему пришлось прожить два дня в марте 1897 г. в номере, где остановился его друг, издатель и театральный деятель А.С. Суворин. Оба они встретились на съезде актеров и потом поехали в ресторан «Эрмитаж» на Трубной площади. За обедом у Чехова горлом пошла кровь, и его пришлось отвезти в «Славянский базар», где писатель лежал у Суворина в номере. Потом его поместили в клинику доктора Остроумова, в которой побывал Суворин: «Больной смеялся и шутил по своему обыкновению, отхаркивая кровь в большой стакан. Но когда я сказал, что смотрел, как шел лед по Москве-реке, он изменился в лице и спросил: „Разве река тронулась?“ Я пожалел, что упомянул об этом. Ему, вероятно, пришло в голову, что не имеет ли связи эта вскрывшаяся река и его кровохарканье. Несколько дней тому он говорил мне: „Когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: „Не поможет. С вешней водой уйду“». Через семь лет после открывшегося кровотечения, грозного признака туберкулеза, Чехов скончался.

В «Славянском базаре» Чехов останавливался еще и в мае 1900 г., когда, приехав в Москву, он навещал тяжелобольного друга, художника Левитана.

П.И. Чайковский

Петр Ильич Чайковский остановился в гостинице «Славянский базар» в 1880 г., когда композитор приехал 11 ноября в Москву из Каменки для встречи с братом Анатолием. Он очень занят в Москве, встречается со многими «музыкальными приятелями»; беседует о постановке «Евгения Онегина» в Большом театре; присутствует в концертном зале консерватории на первом исполнении недавно написанной «Литургии Иоанна Златоуста», испытав, как он написал в письме к Н.Ф. фон Мекк, «одну из самых сладких минут своей композиторской карьеры». Для него было устроено и исполнение замечательной «Серенады для струнного оркестра» под управлением Николая Рубинштейна. Через пятнадцать дней Чайковский, утомленный активной московской жизнью, уехал в Петербург. В конце 1886 г. он приезжает в Москву дирижировать оперой «Черевички». Премьера 19 января 1887 г. прошла чрезвычайно успешно, публика приветствовала композитора, и вечером его чествовали в ресторане «Славянский базар». Здесь проходило и чествование другого замечательного славянского композитора. По инициативе Чайковского в Москву приезжает Антонин Дворжак и 27 февраля 1890 г. дает концерт из своих произведений в Колонном зале, а после успешного выступления его приветствовали в ресторане «Славянский базар».

Другой известный композитор также останавливается в гостинице «Славянский базар». Н.А. Римский-Корсаков приехал в Москву в апреле 1879 г., и в письме в Петербург он отзывается о своих первых впечатлениях: «Какой славный отель этот Славянский Базар; я живу под небесами в № 106 (в 1¹/₂ рубля), но все очень хорошо. Ел московские калачи – петербургские нисколько не хуже и ничем не отличаются». Он дирижирует в Большом театре увертюрой к опере «Псковитянка» и фантазией на сербские темы, которые принимаются публикой с большим воодушевлением. Это было первое выступление композитора в роли дирижера в Москве. В этот приезд Римский-Корсаков встречается с художником Репиным, писателем Горбуновым, певцом Барцалом, композитором Бларамбергом, издателем Юргенсоном.

Известно, что в гостинице останавливались писатель Глеб Успенский (в 1887, 1888 и 1890 гг.), художественный критик В.В. Стасов.

Гостиница соединялась с полукруглым зданием во дворе, которое было отведено для торговли. Там по периметру находились 50 магазинов без окон и дверей, только с решетками, а середину заняло Чешское торговое общество. Но когда гостиница стала привлекать много постояльцев, а торговый базар, наоборот, не пользовался популярностью из-за неудобства и темноты, то в 1873 г. его переделали в ресторан, а для освещения накрыли здание стеклянной крышей (переделки производил архитектор А.Е. Вебер, которого Пороховщиков выписал из Вены. Этот же архитектор строил и доходное здание Пороховщикова на Тверской, № 28). Частый переплет потолка приводил к таким анекдотическим рассказам, как переданный Гиляровским: «Сидели однажды в „Славянском базаре“ за завтраком два крупных афериста. Один другому и говорит:

– Видишь, у меня в тарелке какие-то решетки… Что это значит?

– Это значит, что не минешь ты острога! Предзнаменование!

А в тарелке ясно отразились переплеты окон стеклянного потолка».

Он же писал, что «Славянский базар» первое время был единственным рестораном в центре города, все остальные назывались трактирами, так как их посещали главным образом купцы.

Вот описание известного московского писателя, автора книги «Китай-город» П.Д. Боборыкина: «Зала, переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором, светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями. Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине, с купидонами и завитушками, наполняли пустоту огромной махины, останавливали на себе глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у заскорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина. Идущий овалом ряд широких окон второго этажа, с бюстами русских писателей в простенках, показывал изнутри драпировки обои под изразцы, фигурные двери, просветы площадок, окон, лестниц. Бассейн с фонтанчиком прибавлял к смягченному топоту ног по асфальту тонкое журчание струек воды. От них шла свежесть, которая говорила как будто о присутствии зелени или грота из мшистых камней. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа успокаивали зрение и манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцовито выглаженным бельем. Столики поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов, сгущали трактирную жизнь. Черный с украшениями буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками, смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты. Справа и слева в передних стояли сумерки. Служители в голубых рубашках и казакинах со сборками на талье, молодцеватые и степенные, молча вешали верхнее платье. Из стеклянных дверей виднелись обширные сени с лестницей наверх, завешанной триповой веревкой с кистями, а в глубине мелькала езда Никольской, блестели вывески и подъезды».

По рассказам Гиляровского, а он был знатоком ресторанной и трактирной московской жизни, «обеды в ресторане были непопулярными, ужины – тоже. Зато завтраки, от двенадцати до трех часов, были модными, как и в „Эрмитаже“. Купеческие компании после „трудов праведных“ на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали „журавлями“.

– Завтракали до „журавлей“, – было пословицей. И люди понимающие знали, что, значит, завтрак был в „Славянском базаре“, где компания, закончив шампанским и кофе с ликерами, требовала „журавлей“.

Так назывался запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми журавлями, и в нем был превосходный коньяк, стоивший пятьдесят рублей. Кто платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое время спорт коллекционировать эти пустые графины, и один коннозаводчик собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью».

Правда, по мнению В.И. Немировича-Данченко, этот ресторан не имел такой скандальной репутации: «Ресторан при гостинице „Славянский базар“ был как бы серьезнее других… Ресторан „Славянского базара“ предпочитали и артисты Малого театра. Здесь бенефицианты и авторы после премьер, по установившемуся обычаю, угощали актеров ужином в отдельных комнатах или в больших отдельных залах». Именно в этот ресторан пригласил он 21 июня 1897 г. Станиславского для того, чтобы обсудить положение театральных дел: «Мы с Константином Сергеевичем заняли отдельную комнату… Точно он ждал, что вот придет, наконец, к нему такой человек, как я, и скажет все слова, какие он сам давно уже имел наготове. Беседа завязалась сразу с необыкновенной искренностью. Общий тон был схвачен без всяких колебаний. Материал у нас был огромный. Не было ни одного места в старом театре, на какое мы оба не обрушились бы с критикой беспощадной. Наперебой. Стараясь обогнать друг друга в количестве наших ядовитых стрел. Но что еще важнее – не было ни одной части во всем сложном театральном организме, для которой нас не оказалось бы готового положительного плана: реформы, реорганизации или даже полной революции… Самое замечательное в этой беседе было то, что мы ни разу не заспорили. Несмотря на обилие содержания, на огромное количество подробностей, нам не о чем было спорить. Наши программы или сливались, или дополняли одна другую, но нигде не сталкивались в противоречиях. В некоторых случаях он был новее, шел дальше меня и легко увлекал меня, в других охотно уступал мне. Вся наша беседа заключалась в том, что мы определяли, договаривались и утверждали новые законы театра, и уж только из этих новых законов вырисовывались наши роли в нем. И Станиславский, и я много курили (впоследствии оба сумели бросить). В кабинете „Славянского базара“ стало нестерпимо; мы в нем уже и завтракали, и кофе пили, и обедали. Тогда Константин Сергеевич предложил переехать к нему на дачу с тем, чтоб я там и заночевал. Это была собственная дача семьи Алексеевых. От одного из центральных вокзалов минут сорок великолепными лесами вековых пышных, гигантских елей и сосен, а потом версты три в пролетке. Дача называлась „Любимовка“». Знаменательная восемнадцатичасовая встреча закончилась на подмосковной даче Алексеевых, после которой оба собеседника начали работать над созданием Художественного театра.

В этом же ресторане начались переговоры певца частной мамонтовской оперы Федора Шаляпина с представителем Императорских театров. Только что на пост управляющего театрами был назначен бывший кавалерийский офицер, энергичный и культурный В.А. Теляковский, который поставил себе целью оживить и осовременить рутинный театр. Он услышал Шаляпина, решил, что такой певец должен петь на императорской сцене, и поручил своему сотруднику переговорить с Шаляпиным, и не где-нибудь, а в «Славянском базаре». «За завтраком денег не жалеть!» – распорядился он. Шаляпин согласился, но просил никому пока не говорить и разорвал контракт с Мамонтовым именно тогда, когда его отдали под суд и разорили – очень многие отвернулись от него в то время.

В советское время ресторан закрыли, устроили столовую, и только в 1966 г. его опять открыли. Помнится, что внутри ресторан был довольно необычен из-за своего большого и высокого зала, потолок которого вечером терялся в темноте, а из-за величины зала звуки оркестра буквально наполняли все помещение и нормально разговаривать было совершенно невозможно.

В ночь с 20 на 21 декабря 1993 г. случился пожар, от которого пострадали театр Покровского, ресторан и несколько фирм. В тушении пожара принимали участие 200 пожарных на 48 машинах. Удалось его потушить только к утру, ибо, как сообщалось, не хватало воды в трубах. После пожара ресторан закрыли на ремонт, который длится вот уже более 10 лет.

Почти сразу после Октябрьского большевистского переворота гостиница была занята Народным комиссариатом юстиции, там же устроили Дворец строителей имени М.И. Калинина, потом его занимали и Еврейский театр музыкальной комедии и драмы, и электроминистерство, и Театр юного зрителя, и кукольный театр (театральные традиции поддерживались и до советской власти – там находился так называемый Никольский театр). Сюда энергичная Наталья Сац решила вселить свой детский музыкальный театр. Она вспоминала: «Свободных театральных зданий в Москве не было. Знала. Просить никогда не любила, да, потом, надо прежде мобилизовать свою инициативу и обращаться за помощью, когда созреет план, кого и о чем конкретно надо просить. Но если крепко хочешь, то в конце концов появляется и чудесное „а вдруг“. Так внезапно „вцепилась“ в идею овладеть помещением бывшего кукольного театра на улице 25 Октября. Уже много лет в центре Москвы стояло здание, считавшееся аварийным, и никто его не ремонтировал. Входная дверь не запиралась. На нижнем этаже кто-то строгал и пилил. Зрительный зал на втором этаже был объявлен опасной зоной, и он задыхался от собственной пыли. На третьем этаже предприимчивые семьи сами себе разрешили въезд без ордеров, а левую часть здания заняло Министерство энергетики. Все это уже много лет никого не интересовало. Но как только эта полуразвалюха понадобилась мне – она стала „предметом первой необходимости“ для многих». Только с ее настойчивостью, верой в необходимость своего дела можно было добиться, да и то с огромными трудностями, получения здания для театра. Он проработал на Никольской с 1965 до 1979 г., когда уже заканчивалось строительство специального здания на проспекте Вернадского. Ныне на Никольской – Камерный музыкальный театр под руководством Б.А. Покровского и еще множество мелких учреждений.

Одно из самых интересных строений на Никольской – № 19, с проходом на соседний Театральный проезд.