Читать книгу "Древняя Русь. Избранные главы «Истории России с древнейших времен», тома 1–9"

О набегах печенежских кроме упомянутых выше при борьбе Ярослава с Святополком древнейшие списки летописи сообщают известие под 1036 годом. Находясь в это время в Новгороде, Ярослав узнал, что печенеги осаждают Киев; он собрал много войска, варягов и новгородцев, и вступил в Киев. Печенегов было бесчисленное множество; Ярослав вышел из города и расположил свое войско так: варягов поставил посередине, киевлян – на правом крыле, а новгородцев – на левом, и началась битва перед крепостью. После злой сечи едва к вечеру успел Ярослав одолеть печенегов, которых погибло множество от меча и перетонуло в реках во время бегства. После этого поражения имя печенегов хотя и не исчезает совершенно в летописи, однако нападения их на Русь прекращаются.

Относительно внутренней деятельности Ярослава упоминаются распоряжения в Новгороде. Сам Ярослав, княжа здесь, отказался платить дань в Киев; ясно, что он не мог установить снова этот платеж, ставши князем киевским, тем более что новгородцы оказали ему такие услуги; вот почему он дал им финансовую льготную грамоту, на которую они ссылаются впоследствии при столкновениях с князьями. Вместо себя Ярослав оставил в Новгороде сначала сына своего Илью, а потом, по смерти его, – другого сына, Владимира, и по смерти последнего – третьего сына, Изяслава. В связи с этими распоряжениями Ярослава находится известие о заточении и смерти Константина, сына Добрыни: Ярослав, сказано в летописи, рассердился на него, заточил в Ростов и потом на третий год велел убить в Муроме. Быть может, Константин хотел большего для новгородцев за их услугу, чем сколько давал Ярослав; быть может также, Константин, как дядя великого князя, как сын Добрыни, хотел большего для себя[32]32
  Владимир, старший сын Ярослава, родился в 1020 году, но Ярославу было тогда около 40 лет; не может быть, чтоб он не был женат до Ингигерды; ясно, что Илья был от первого брака и был уже в 1019 году в таком возрасте, в каком мог быть посажен на столе новгородском, тем более что Владимир сажал малолетних детей своих; посажение Ильи могло оскорбить Константина. Мы заметим также, что в летописи не упоминается об участии новгородцев в борьбе Ярослава с Мстиславом.


[Закрыть].

Из дел церковных в княжение Ярослава замечательно поставление митрополита Илариона русина независимо от византийского патриарха собором русских епископов, что было следствием недавней вражды с греками. Как видно, поведение прежнего митрополита Феопемта во время этой вражды было таково, что Ярослав хотел на будущее время предохранить себя от подобного в случае нового разрыва.

В 1054 году умер Ярослав. Он, как видно, не заслужил такой приятной памяти в народе, как отец его; несмотря на то, и его деятельность имеет важное значение в нашей начальной истории; в скандинавских сагах Ярослава называют скупым, но этот отзыв может служить ему только в похвалу: и отец его, который вовсе не был скуп, не любил, однако, удовлетворять жадности норманнских наемников, которые особенно любили приобретать; раздача большой суммы денег новгородцам скорее будет свидетельствовать о щедрости Ярослава. По отзыву летописи, Ярослав был на своем месте: «Он был хромоног, но ум у него был добрый, и на рати был он храбр»; прибавлена еще замечательная черта, что он был христианин и сам книги читал[33]33
  Это выражение летописи отзывается глубокою древностью.


[Закрыть]. Последнее обстоятельство было чрезвычайно важно для преемника Владимирова. В приведенном известии значение христианина тесно связано в Ярославе с чтением книг; Владимир не читал сам книг, он мог только слушать Священное писание; сын его Ярослав сам читал книги, был представителем нового поколения грамотных христиан, выученных при Владимире, которые могли находить для себя утверждение в вере в книгах священных. Уже при Владимире греческое духовенство единственным средством распространения и утверждения христианства считало грамотность, учение книгам; сын Владимира сам читал книги, сам был утвержденным христианином, и потому, разумеется, в его княжение христианство и грамотность должны были распространяться. И точно, по свидетельству летописи, христианство начало преимущественно распространяться при Ярославе, при нем начали также умножаться монахи. Ярослав, говорит летопись, любил церковные уставы, очень любил попов, но больше всего монахов; книги читал часто, ночью и днем, собрал много писцов; они переводили книги с греческого на славянский и переписали много книг, много он и купил их. Отец его Владимир распахал землю и умягчил, т. е. просветил крещением, Ярослав насеял книжными словами сердца верных людей, а мы, прибавляет летописец, пожинаем, принимая книжное учение. Сравнение очень важное: в нем ясно указано значение деятельности Владимира и Ярослава и постепенность движения: при одном имело место крещение, при другом – надлежащее наставление в вере[34]34
  Нельзя заключать, чтобы Ярослав сам писал или умел писать, прямо сказано только, что он умел читать. Единственное число прекладаше (книги) заменяется в списках множественным прекладаша, но и единственное число нисколько еще не доказательство, что он сам переводил и писал: оно могло быть очень легко употреблено вместо: велел переводить и писать; мы говорим, что такой-то построил дом, зная, что не сам он строил, но архитектор и плотники.


[Закрыть].При книгах нужны были особенно церкви и грамотные священники, которые могли бы учить народ неграмотный. Ярослав строил церкви по городам и местам неогороженным, ставил при них священников, которым давал содержание из собственного имущества, приказывая им учить людей и приходить часто к церквам. При Ярославе в Новгороде было сделано то же, что при Владимире в Киеве: князь велел собрать у старост и священников детей (300 человек) и учить их книгам.

Кроме этой деятельности княжение Ярослава важно еще в других отношениях: подобно отцу – Владимиру, Ярослав не был князем только в значении вождя дружины, который стремится в дальние стороны за завоеваниями, славою и добычею; Ярослав, как видно, был более князем-нарядником страны. Он любил церковные уставы, был знаком с ними: неудивительно, что к его времени относится и первый писаный устав гражданский, так называемая Русская Правда. Подобно отцу Владимиру, Ярослав следовал совету Добрыни, что народы, ходящие в сапогах, не будут охотно давать дани, и потому не любил войны с ними, а преимущественно обращал свое оружие на варваров – чудь, литву, ятвягов. Мы не знаем, какими, собственно, расчетами руководился Ярослав в польских отношениях; но знаем, что он, возвратив свое, принял сторону порядка и христианства, не захотел усиливать варварства и победою над Моиславом мазовецким нанес последнему сильный удар. Наконец, Ярослав, подобно отцу своему и вещему Олегу, населял пустынные пространства, строил города; от языческого имени его получил название Ярославль на Волге, от христианского – Юрьев (Дерпт) в земле Чудской; он огородил острожками южную границу Руси со степью; в 1031 году поселил пленных поляков по реке Роси, в следующем начал ставить здесь города.

Глава восьмая
Внутреннее состояние русского общества в первый период его существования

…Сознание о необходимости нового порядка вещей, власти одного общего князя из чужого рода явилось на севере; северные племена призвали князя как нарядника; здесь, следовательно, новый порядок вещей должен был приняться и развиться преимущественно; здесь должно было начаться определение княжеских отношений; вот почему в Новгороде мы видим и некоторое движение вследствие этого начавшегося определения. Потом местопребывание князя переносится на юг, в Киев; на севере остаются посадники до самого Владимира. Мы видим, что большему влиянию княжеской власти подчинена сначала только озерная Новгородская область и потом довольно узкая полоса земли по берегам Днепра, где в городах Смоленске и Любече еще со времен Олега сидели мужи княжне. Отношения к князю племен, живших далее к востоку и западу от Днепра, как видно, ограничивались вначале платежом дани, для собирания которой сам князь с дружиною ездил к ним. По свидетельству Константина Багрянородного, русские князья со своею дружиною выходили из Киева при наступлении ноября и отправлялись на полюдье или уезжали в земли подчиненных им племен славянских и там проводили зиму. Обычай полюдья удержался надолго после: князь объезжал свою волость, вершил дела судные, оставленные до его приезда, и брал дары, обогащавшие казну его. Такой обычай княжеских объездов для вершения судебных дел необходимо условливается самым состоянием юного общества: так, мы встречаем его в древней скандинавской и в древней польской истории; ясно, следовательно, что это – обычай общий, а не частный, скандинавский, принесенный варягами в Русь. Любопытно, что в приведенном свидетельстве Багрянородного полюдье отделено от зимнего пребывания князя и дружины его у славянских племен; из этого различия видно уже, что к некоторым ближайшим и более подчиненным племенам князь отправлялся для суда, к другим же, отдаленнейшим, – только для собрания дани мехами и другими сырыми произведениями, составлявшими предмет заграничной торговли; что князь сам ходил за данью к племенам, это ясно показывает предание о судьбе Игоря у древлян. Более отдаленные племена принуждены были платить дань русскому князю и платили ее тогда, когда тот приходил за нею с войском; но этим, как видно, и ограничивались все отношения; племена еще жили по-прежнему, особными родами, каждый род имел своего старшину или князя, который владел у него, судил и рядил; у древлян были свои князья в то время, когда они платили дань киевскому князю; из этих князей один был Мал, которого они прочили в мужья Ольге.

Дань, за которою ходил сам князь, была первоначальным видом подчиненности племени одной общей власти, связи с другими соподчиненными племенами. Но при таком виде подчиненности сознание об этой связи, разумеется, было еще очень слабо: племена платили дань и козарам и все оставались по-прежнему в разъединении друг с другом. Гораздо важнее для общей связи племен и для скрепления связи каждого племени с общим средоточием была обязанность возить повозы — обязанность, вследствие которой сами племена должны были доставлять дань в определенное князем место, ибо с этим подчиненность племен, участие их в общей жизни принимали более деятельный характер. Но еще более способствовала сознанию о единстве та обязанность племен, по которой они должны были участвовать в походах княжеских на другие племена, на чужие народы: здесь члены различных племен, находившихся до того времени в весьма слабом соприкосновении друг с другом, участвовали в одной общей деятельности под знаменами русского князя, составляли одну дружину; здесь наглядным образом приобретали они понятие о своем единстве и, возвратясь домой, передавали это понятие своим родичам, рассказывая им о том, что они сделали вместе с другими племенами под предводительством русского князя.

Наконец, выходу племен из особного, родового быта, сосредоточению каждого из них около известных центров и более крепкой связи всех их с единым, общим для всей земли средоточием способствовало построение городов князьями, умножение народонаселения, перевод его с севера на юг.

Мы коснулись непосредственного влияния княжеской власти на образование юного общества, но это влияние сильно обнаружилось еще посредством дружины, явившейся вместе с князьями. С самого начала мы видим около князя людей, которые сопровождают его на войну, во время мира составляют его совет, исполняют его приказания, в виде посадников заступают его место в областях. Эти приближенные к князю люди, эта дружина княжеская могущественно действует на образование нового общества тем, что вносит в среду его новое начало, сословное, в противоположность прежнему, родовому. Является общество, члены которого связаны между собою не родовою связью, но товариществом; дружина, пришедшая с первыми князьями, состоит преимущественно из варягов, но в нее открыт свободный доступ храбрым людям из всех стран и народов, преимущественно, разумеется, по самой близости, туземцам; с появлением дружины среди славянских племен для их членов открылся свободный и почетный выход из родового быта в быт, основанный на других, новых началах; они получили возможность, простор развивать свои силы, обнаруживать свои личные достоинства, получили возможность личною доблестью приобретать значение, тогда как в роде значение давалось известною степенью на родовой лествице. В дружине члены родов получали возможность ценить себя и других по степени личной доблести, по степени той пользы, какую они доставляли князю и народу; с появлением дружины должно было явиться понятие о лучших, храбрейших людях, которые выделились из толпы людей темных, неизвестных, черных; явилось новое жизненное начало, средство к возбуждению сил в народе и к выходу их; темный, безразличный мир был встревожен, начали обозначаться формы, отдельные образы, разграничительные линии.

Обозначив влияние дружины вообще, мы должны обратиться к вопросу: в каком отношении находилась она к князю и к земле? Для легчайшего решения этого вопроса сравним отношения дружины к князю и земле на западе и те же самые отношения у нас на Руси. На западе около доблестного вождя собиралась толпа отважных людей с целью завоевания какой-нибудь страны, приобретения земель во владение. Здесь вождь зависел более от дружины, чем дружина от него; дружина нисколько не находилась к нему в служебных отношениях, вождь был только первый между равными. «Мы избираем тебя в вожди, – говорила ему дружина, – и куда поведет тебя твоя судьба, туда пойдем и мы за тобою; но что будет приобретено общими нашими силами, то должно быть разделено между всеми нами, смотря по достоинству каждого», и проч. И действительно, когда дружина овладевала какою-нибудь страною, то каждый член варварского ополчения приобретал участок земли и нужное количество рабов для его обработания. Но подобные отношения могли ли иметь место у нас на Руси с призванием князей? Мы видели, что князь был призван северными племенами как нарядчик земли; в значении князя известной страны он расширяет свои владения; с ним приходит дружина, которая постоянно наполняется новыми членами, пришельцами и туземцами; но ясно, что эти дружинники не могут иметь значения дружинников западных: они не могли явиться для того, чтобы делить землю, ими не завоеванную, они могли явиться только для того, чтобы служить князю известных племен, известной страны; те из них, которые приходили за тем, чтоб получать города и села, как, например, Аскольд и Дир, обманывались в своей надежде и отправлялись искать лучшего в другом месте. Рюрик раздает города мужам своим; Олег сажает мужей своих в занятых им городах – Смоленске и Любече, они здесь начальники отрядов, они заступают место князя, но при этом должно строго отличать характер правительственный от характера владельческого; мы и после будем постоянно видеть везде княжих посадников, наместников, но везде только с характером правительственным. С другой стороны, если князь с дружиною покорял новые племена, то это покорение было особого рода: покоренные племена были рассеяны на огромном пустынном пространстве; волею или неволею соглашались они платить дань – и только, их нельзя было поделить между членами дружины; мы знаем, как покорял Олег племена: одни добровольно соглашались платить ему дань, какую прежде платили козарам, на других накладывал он дань легкую; некоторых примучивал, т. е. силою заставлял платить себе дань, но опять только дань. Большое различие, когда дружина займет страну цивилизованного народа, покрытую городами и селениями, или когда займет страну пустынную, редко населенную, построит острожек и станет ходить из него к племенам за мехами. Земли было много у русского князя, он мог, если хотел, раздавать ее своим дружинникам, но дело в том, выгодно ли было дружинникам брать ее без народонаселения[35]35
  Из этого не следует, чтобы члены княжой дружины вовсе не могли иметь сел, населенных военнопленными, купленными рабами или наймитами.


[Закрыть]; им гораздо выгоднее было остаться при князе, ходить с ним за добычею на войну к народам еще не покоренным, за данью к племенам подчиненным, продавать эту дань чужим народам, одним словом, получать от князя содержание непосредственно…

Как же разделялась дружина, как назывались младшие ее члены, не бояре? Для означения отдельного члена дружины, дружинника, без различия степеней, употреблялось слово муж. Муж, мужи – значило человек, люди, но преимущественно с почетным значением: муж с притяжательным местоимением, относящимся к князю, означал дружинника: муж свой, муж его. Но, как видно, слово «муж» имело и более тесное значение, означало дружинников второго разряда, низших, младших членов дружины, в противоположность боярам; это видно из следующего места летописи, хотя относящегося к позднейшему времени. Князь Игорь северский, попав в плен к половцам, так горюет об истреблении своего войска: «Где бояре думающие, где мужи храборствующие, где ряд полчный?» Итак, бояре были лучшие, старшие в дружине, советники, думцы князя по преимуществу; мужи были воины по преимуществу; другое, более определенное название для этого разряда дружинников было гриди, гридь, гридьба, что означает также сборище, толпу, дружину. Комната во дворе княжеском, где собиралась дружина, называлась гридницею; так, говорится о Владимире: «Он учредил на дворе в гриднице пиры, куда приходили бояре и гриди, соцкие и десяцкие, и нарочитые мужи, при князе и без князя». Мужи княжие, жившие по городам, занимавшие там разные должности, в отличие от бояр, живших при князе, в стольном его городе, назывались уменьшительным – болярцы.

В Русской Правде и в Новгородской летописи мы встречаем название огнищанина, подававшее повод к различным объяснениям. Единственное средство объяснить это название – посмотреть, как оно заменяется в других списках Правды и в других летописях; в других списках Правды оно заменяется постоянно выражением «княж муж» и в этом значении противополагается смерду; в летописи Новгородской читаем: «Позвал [Ростислав] новгородцев на поряд: огнищан, гридь». В другой, не новгородской летописи читаем: «Князь Мстислав, собрав ростовцев – боляр, гридьбу». Следовательно, то, что в Новгороде были огнищане, в других местах были бояре, т. е. старшие члены дружины, которых место прежде гридей; при этом должно заметить, что название огнищанина было обширнее, чем боярина: огнищанин некоторых списков Правды совмещает мужа княжа и тиуна княжа других списков, а потому и в Новгороде существовало также название боярина. Объяснение того, почему огнищанин соединял и боярина, и тиуна княжа, равно как объяснение корня слову «огнищанин», найдем также в Русской Правде, здесь читаем: «За убийство тиуна огнищного и конюшего платить 80 гривен». Если тиун конюший означает смотрителя за конюшнею княжескою, то тиун огнищный должен означать смотрителя за огнищем или домом княжеским; огнищанин же должен означать человека, который живет при огнище княжеском, домочадца княжеского, человека, близкого к князю, его думца, боярина, в переводе на наши понятия, придворного человека[36]36
  У западных славян огнищанин означал отпущенника (libertus), следовательно, в обширном смысле это слово означало первоначально домочадца, но не раба, а свободного, какими именно были древние отпущенники, находившиеся в тесной связи с домом прежнего господина и, однако, переставшие быть рабами.


[Закрыть]. Объяснением слова «огнищанин» служит также позднейшее – «дворянин», означающее человека, принадлежащего ко двору, дому княжескому, а не имеющего свой двор или дом; следовательно, и под огнищанином нет нужды разуметь человека, имеющего свое огнище. Эти-то домочадцы, или огнищане княжеские, имели то преимущество пред остальным народонаселением, что за их голову убийца платил двойную пеню, или виру, именно 80 гривен вместо 40. Под огнищанином разумелся только муж княж высшего разряда, боярин, думец княжеский, но не гридь, не простой член дружины, который, собственно, не принадлежал к огнищу или двору княжескому. К огнищанам, как видно из Правды, принадлежал тиун княж, но не вообще, а только огнищный и конюший. Тиун в готском переводе Библии Улфилы является в форме dius и в значении ο„κέτηξ – домочадец, слуга, раб. Звание тиуна, как оно является в наших древних памятниках, можно означить словом «приставник» с неопределенным значением: приставник смотреть за домом, за конюшнею, за судом, за сбором доходов княжих, за селом княжим; тиуны могли быть у князя и у боярина; они могли быть и свободные, если примут на себя эту должность с рядом, но это было уже исключение. Сельский тиун княжий или ратайный, если был холоп, то за него положена была вира в 12 гривен, если же был свободный человек, но рядович, т. е. такой тиун, который, вступая в должность, не вошел в холопство, но порядился, вошел с рядом, то за такого вира была только в 5 гривен, потому что для князя было гораздо важнее потерять своего холопа, чем вольного рядовича; те же самые виры брались за тиунов холопей и рядовичей боярских. Вообще князь увеличивал виру за своего служителя, смотря по важности последнего. Что касается до отроков князя, то они составляли его домашнюю прислугу; они, по летописям, служат за столом князю и гостям его; убирают вещи по княжому приказу; князь посылает их с поручениями и т. п.

Кроме дружины войско составлялось также из жителей городов и сел, набиравшихся по случаю похода: эти полки явственно отличаются от дружины под именем воинов (воев) в тесном смысле…

Обратимся к остальному народонаселению, городскому и сельскому. Мы видели, что прежние города славянских племен были не иное что, как огороженные села, жители которых занимались земледелием. Это занятие всего более способствует сохранению родового быта: по смерти общего родоначальника сыновьям его и внукам выгодно поддерживать родовую связь, чтоб соединенными силами обрабатывать землю. Как скоро среди народонаселения являются другие промыслы, мена, торговля, как скоро для членов рода является возможность избирать то или другое занятие по своим склонностям, является возможность посредством собственной, самостоятельной деятельности приобрести больше других членов рода, – то с тем вместе необходимо должно являться стремление выделиться из рода для самостоятельной деятельности; следовательно, если в конце описываемого периода мы видим различные занятия, торговлю в городах, то необходимо должны предположить ослабление родового быта. Различие занятий и мена условливались уже тем, что среди городов явился новый элемент народонаселения – воинские отряды, дружины князей; в некоторых городах поселились князья, в других – мужи княжие с воинскими отрядами; этот приплыв народонаселения со средствами к жизни, но не промышленного само по себе, необходимо должен был породить торговлю и промышленность. Но заметим, мы говорим все это о городах, и именно о таких, где наиболее развивалась промышленность и торговля; в селах же и городах, сохранявших по-прежнему характер огороженных сел, без всякого сомнения, формы прежнего быта удерживались еще очень и очень долго.

Ослаблению родового быта в новых городах, построенных князьями, содействовало то, что эти города обыкновенно наполнялись народонаселением, собранным из разных мест, преимущественно с севера; переселенцы эти были вообще доступнее для принятия новых форм быта, новых условий общественной жизни, чем живущее рассеянно, отдельными родами сельское народонаселение; в городах сталкивались чужеродцы, для которых необходимы были новые правительственные отношения, новая гражданская связь. Наконец, ослаблению и падению родового быта в городах вообще должно было много содействовать новое военное деление на десятки и сотни, над которыми поставлялись независимые от родовых старшин начальники – десятские, сотские; что эти начальники сохраняли свое влияние и во время мира, доказательством служит важное влияние, гражданское значение тысяцкого; эти новые формы соединения, новые, чисто гражданские отношения необходимо должны были наносить удар старым формам быта. Появление города пробуждало жизнь и в ближайшем к нему сельском народонаселении: в городе образовывался правительственный центр, к которому должно было тянуть окружное сельское народонаселение; сельчане, которые прежде раз в год входили в сношения с княжескою властью при платеже дани, теперь входили в сношения с нею гораздо чаще, потому что в ближайшем городе сидел муж княж, посадник; потом как скоро городское народонаселение получило другой характер, чем прежде, то между ним и окружным сельским народонаселением необходимо должна была возникнуть торговля вследствие различия занятий. С другой стороны, подле городов начали появляться села с народонаселением иного рода: князья, их дружинники и вообще горожане стали выводить деревни, населяя их рабами, купленными или взятыми в плен, также наймитами. Прибавим, что сосредоточению народонаселения около городов способствовало также церковное управление, учреждение в городах епископских кафедр, которым были подведомственны все церкви в окружности. Так посредством городов, этих правительственных колоний, наносился удар родовой особности, в какой прежде жили племена, и вместо племенных названий в конце периода мы встречаем уже областные, заимствованные от главных городов. Города в описываемый период упоминаются следующие: Новгород, Ладога, Белозерск, Изборск, Псков, Юрьев, Ростов. Ярославль, Муром, Суздаль, Смоленск, Полоцк, Любеч, Чернигов, Листвен, Городец, Переяславль, Родня, Вышгород, Белгород, Василев, Витичев, Искоростень, Овруч, Туров, Владимир Волынский, Курск, Тмутаракань, Перемышль, Червен и другие безыменные. Из этих городов Псков, Юрьев, Владимир Волынский, Ярославль достоверно построены князьями; многие из остальных, по всей вероятности, построены также ими; нет сомнения, что и кроме означенных городов некоторые встречающиеся в позднейших известиях получили начало в описываемый период.

В противоположность князю все остальное народонаселение носило название смердов. В Русской Правде все княжеское – княжие люди, княжая собственность – постоянно противополагается смердьему. Но как в названии мужа и дружины, так и в названии смерда мы не можем с самого начала искать точности, определенности; смерд означал простого человека, и, следовательно, это название могло употребляться относительно ко всякому высшему разряду; так, смерд противополагается мужу княжому; так, сельское народонаселение под именем смердов противополагается городскому. В противоположность мужу княжому простой человек назывался также людином. Вообще сельское народонаселение в описываемое время считалось ниже городского; это прямо видно из свидетельства о том, как Ярослав оделял своих воинов после победы над Святополком: старостам (сельским) дал по 10 гривен, смердам – по гривне, а новгородцам всем – по десяти, т. е. сельский староста приравнен к простому горожанину.

Подле свободных людей, горожан и сельчан, находим ряд людей зависимых. Первой степенью зависимости было закупничество, или наймитство. Закупнем, или наймитом, назывался работник, нанимавшийся на известный срок и за известную плату, которую, как видно, он получал вперед, в виде займа. Если наймит бежал от господина до срока, то становился за это ему полным (обельным) холопом, обелью. Наймит был обязан платить господину за всякий вред в хозяйстве, причиненный его нерадением; господин мог бить наймита за вину; но если прибьет без вины, то платит за обиду, как свободному; наймит в этом случае волен идти к князю или судьям жаловаться. Если бы господин вздумал продать наймита как обель, то наймит получал полную свободу без обязанности выплатить господину взятое вперед, а последний должен был еще платить за обиду определенную сумму. За преступления наймита пред правительством отвечал господин, причем закупень становился ему обельным холопом. Полное, или обельное, холопство проистекало, кроме того, следующими способами: рождением от холопа; если кто купит холопа за какую бы то ни было цену, хотя бы даже за полгривну, поставит свидетелей при купле и отдаст деньги пред самим холопом; если кто женится на рабе без ряду, без условий с господином ее, то поступает к последнему в полные холопы, если же женится с условиями, то они имеют силу; если кто пойдет к кому в тиуны или ключники также без ряду; наконец, невозможность заплатить долг вела должника также в рабство к заимодавцу. Значение холопа увеличивалось, смотря по значению господина и по той пользе, какую он ему приносил: так, за убийство сельского старосты или тиуна княжеского и боярского платилось по 12 гривен, за простого холопа, равно как за холопа, принадлежащего простому человеку, смерду, платилось только пять гривен; за ремесленника и за ремесленницу, за пестуна и за кормилицу платилось опять 12 гривен, за женщину-рабу – 6. За вред, причиненный холопом, отвечал господин; если холоп осмеливался бить свободного человека, то, по уставу Ярославову, лишался жизни. В Русской Правде находим положение, что за убийство чужого холопа без вины убийца платил господину цену убитого, а князю – 12 гривен продажи, пени, как за всякую порчу, истребление чужой собственности; как видно, господин имел право безнаказанно убить своего холопа, как безнаказанно мог истребить всякую другую свою собственность. Произведения или приобретения раба составляли собственность его господина. Холоп не мог быть свидетелем при следствии дела; при нужде позволялось сослаться на закупа. Кроме означенных состояний встречаем еще особый разряд людей под именем изгоев. Из одного позднейшего свидетельства узнаем, какие люди принадлежали к этому разряду: сын священника, не умеющий грамоте, холоп, выкупившийся из холопства, наконец, задолжавший купец. Из этого видим, что изгоем вообще был человек, почему-либо не могущий оставаться в прежнем состоянии и не примкнувший еще ни к какому новому.

Князья были призваны для правды вследствие того, что особные роды не могли беспристрастно разбирать дела при враждебных столкновениях своих членов; не было у них правды, говорит летописец. Как разбирались роды, нам неизвестно, но, без всякого сомнения, между ними бывали случаи мирного разбирательства и соглашения, и эти случаи служили примером; но эти случаи, как видно, были довольно редки, большею же частью столкновения оканчивались враждебно – восстанием рода на род, что и повело к мысли о необходимости третьего судьи. Если поэтому главное значение князя было значение судьи, разбирателя дел, исправителя кривд, то одною из главных забот его был устав земский, о котором он думал с дружиною, старцами городскими, а после принятия христианства – с епископами; и вот Ярославу I приписывается подобный писаный устав под именем Русской Правды. Название Русской Правды получил этот устав, как видно, для отличия от уставов греческих, которые по принятии христианства имели такое сильное влияние на юридический быт Руси. Русская Правда первыми строками своими напоминает нам о древнем быте племен, как представляет его летописец; но в то же время указывает и на изменения, происшедшие в этом быту после призвания князей. При родовом, особном быте главная обязанность родичей состояла в защите друг друга, в мести друг за друга; и если целый род, как бы он ни был обширен и разветвлен, составлял одно, один союз под властью одного родоначальника, то все члены его, в каких бы ни было степенях, имели одинаково эту обязанность. В Русской Правде установлено, что в случае убийства родственник убитого должен мстить убийце; но эта обязанность ограничена известными ближайшими степенями родства – знак, что родовой быт начал уже ослабевать, что распространению родовых отношений уже положена преграда. По Ярославову уставу, в случае убийства брат должен был мстить за брата, отец за сына и, наоборот, дядя за племянника с братней и сестриной стороны. В случае если не было местника в означенных степенях родства, то убийца платил князю пеню, виру, смотря по значению убитого, был ли то муж княж или слуга княжий, которого способности князь дорого ценил, или простой человек: в первом случае убийца платил двойную виру (80 гривен), во втором – простую (40 гривен); за женщину платилось полвиры. Так, спустя полтора века после призвания князей в судном уставе еще сохранена месть, родовое самоуправство, остаток родовой особности, самостоятельности; но при этом мы видим, во-первых, что родовая месть ограничена ближайшими степенями родства, во-вторых, что в случае отсутствия родича-мстителя убийца должен вознаградить общество за убийство одного из его членов. Но если правительство брало с убийцы денежную пеню, денежное вознаграждение, то было ли в обычае, что родич-мститель мог отказаться от своего права мстить убийце, взяв с него денежное вознаграждение? На этот вопрос Русская Правда не дает нам ответа; из ее молчания позволительно предположить, что подобные соглашения были малоупотребительны, могли считаться постыдными для родичей; у германцев они имели место, но не всегда: так, в одной саге читаем, что отец, отвергая денежный окуп за убийство сына своего, говорит: «Я не хочу моего убитого сына носить в денежном кошельке». Обратив внимание на большую крепость родовой связи у наших племен в описываемое время, чем у германцев, можно допустить, что подобные чувства были у нас господствующими.