Текст книги "Операция «Выход»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/operaciya-vyhod-31939.jpg)
Автор книги: Скарлетт Томас
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5
Впервые Люк попытался выйти, когда ему было семь. Уже пару лет это была его козырная угроза, самый действенный способ вымогать у матери новые книжки и журналы. Мамочка, купи мне «Трещотку и придурков». «Нет, Люк, ты же получил две книжки вчера». Я выйду наружу. «Не поступай со мной так, Люк». Я выйду наружу и умру, и ты пожалеешь, что не купила мне комиксы. «Прошу тебя, Люк, не надо». Его мать всегда писклявила, умоляюще и плаксиво. И у нее всегда тряслись руки – даже когда не было причин нервничать.
Разумеется, она знала: рано или поздно ей придется доказать, что он блефует. Ища совета, она позвонила на радио-шоу. «Ваш сын избалован, – твердо сказала ей ведущая, психолог. – Не давайте себя запугать. Покажите ему, кто главный». Ну, она и показала. Весенним солнечным полуднем 1982 года, после истерики, переполнившей чашу ее терпения, она заявила:
– Ну что ж, ладно, иди, раз хочется.
Ссора случилась в будний день, когда Люков отец был в Йоркшире. Люк с матерью сидели в оранжевой полутьме на кухне; утреннее солнце, пробиваясь сквозь тяжелые шторы, окрашивало все в оранжевый; в воздухе висели рыжие пылинки.
Люк почувствовал, что его маленькое тельце будто стало еще меньше.
Мать сказала:
– Давай иди, покончи с собой. Проверь, не наплевать ли мне.
Он заревел. Ему стало одиноко и холодно; он еще был в пижаме «Бэтмен», потому что наотрез отказался одеваться. Мать указала на дверь черного хода. Рука ее дрожала. Она заговорила снова, но слова застряли в горле, и она тоже расплакалась. Люк не хотел ее расстраивать; на самом деле он ждал объятий, а не ссоры. Но теперь он не мог отступить. Он скорее бы умер, чем позволил матери победить и вечно властвовать над ним. Люк почувствовал себя маленьким и больным, точно стремительно съеживался. Нужно срочно что-то делать, пока он совсем не исчез. Он понял, что для него наступил миг вечности. Ничто не имело значения, кроме этого мига, – ни прошлое, ни будущее, ни его жизнь, ни еще чья. Люк смутно припомнил, каким был мир секунду назад, ему захотелось туда вернуться – но он не мог. И съежился еще сильнее. Предметы угрожающе надвинулись на него. Люк повернулся и бросился к двери.
Сначала она не желала открываться. Он потянул за ручку и пнул дверь изо всех сил.
Наверное, именно в этот момент мать осознала, что Люк действительно собирается выйти, потому что она закричала: «Не-е-ет!» и устремилась к нему. Не успела она схватить сына, как дверь распахнулась и Люк, споткнувшись, выскочил на весеннюю улицу, в интригующе холодный свежий воздух, на дорожку, щебень обжег голые ступни. Мать вцепилась в него, оба упали. Напоследок Люк увидел поразительную голубизну – он и не думал, что у неба такой чистый цвет.
Полчаса он провалялся без сознания. А когда очнулся у себя в спальне, там уже был доктор.
Дерьмово, когда тебе семь и хочется выйти наружу, исследовать мир, завести друзей, а ты безвылазно торчишь в темном и душном доме. Единственным приятелем Люка мог считаться (и то с натяжкой, потому что они друг другу не очень-то нравились) Марк Дэйвис из дома напротив. Иногда Марк с папашей приходили в гости. Пока Люкова мама и Марков папа болтали в гостиной на первом этаже, дети развлекались игрушками, которые принес Марк, – в основном моделями машин и грузовиков. Марк фантазировал о том, как у него будет настоящий «скейлекст-рикс», и наводил на Люка тоску, хотя и не такую, как «нормальная» жизнь. Так что Люк поддакивал его фантазиям, превращался в Робина, когда Марк был Бэтменом, и вновь и вновь объяснял, почему не выходит на улицу.
Люк часто ходил голышом, особенно долгим душным летом, какие часто случались в начале восьмидесятых, летом, когда дома были только он и мать – не только в будни, но и в выходные, если Билл работал. Мать раздражал такой нудизм (Люк и заголялся, чтобы ее позлить, хотя не только поэтому), но она не часто осмеливалась ему перечить после того инцидента с дверью. Люк ненавидел свои шмотки из нейлона и полиэстера, хотя они интересно искрили в темноте. Впрочем, эти искры порой щипались.
Люк хотел только книг и журналов. Он нуждался в тоннах чтива, обычно проглатывая по шесть книжек в день, но так как он не мог ходить в библиотеку, ему приходилось объяснять матери, что нужно купить – и если она ошибалась, Люк закатывал истерики. Он стал дьявольски изобретательным. В шесть лет выяснил, как заказывать по телефону каталоги детских издательств, так что по крайней мере знал, какие книги они выпускают. Иногда он говорил тем, кто брал трубку (в основном это были любезные тетки), что ему нельзя выходить на улицу, и несколько раз ему присылали книги бесплатно, что было просто зашибись. Мать не верила, что Люк читает так быстро, но ему было наплевать: пусть думает как хочет.
По выходным, когда отец возвращался домой, Люк садился к нему на колени и рассказывал о мирах, в которых побывал за неделю, – о Дальнем Дереве, Нарнии, Острове Киррин[15]15
Места действия книг английского писателя Клайва Стейплза Льюиса (1898–1963; цикл из семи романов-сказок «Хроники Нарнии» был написан в 1950–1955 гг.) и английской писательницы Энид Блайтон (1897–1968; романы «Волшебное Дальнее Дерево» и «Пятеро снова на острове Киррин», были написаны в 1952 и 1953 гг. соответственно; в русском переводе выпущен под названием «Тайна острова сокровищ»).
[Закрыть] и так далее. В этом возрасте легко было путешествовать по вымышленным странам детских книжек – трудности появились, когда книги стали реалистичней. Впрочем, к тому времени, как были изобретены книжные серии «для подростков», Люк больше смотрел ящик, чем читал. Он взялся было за пару книжек, присланных одним издательством, но не смог проникнуться ни разбитыми семьями, ни школами, где полно хулиганов, ни вообще книжными человеческими горестями. Но когда Люку было семь, таких книг не существовало в природе, а телевизором он еще не обзавелся. Его мир был полон магии.
По вечерам в пятницу Люков отец опрокидывал один-другой стаканчик шотландского виски, и чем больше темно-янтарной жидкости он поглощал, тем интереснее ему становились Люковы иные миры.
– Ты прошел сквозь платяной шкаф? – говорил он. – Хе-хе. Как тебе, Джин?
Джин вздыхала и спрашивала, готов ли Билл поужинать.
Остаток выходных Люк почти не видел своего отца: тот постоянно был занят – чинил машину, возился со всякими штуками во дворе или ходил вместе с Джин по магазинам.
– Возможно, с возрастом это пройдет, – сказал доктор.
– По-моему, «экс-пи» не проходит с возрастом, – сказала Джин.
– Это не обязательно «экс-пи», – заметил доктор. – Помните, мы об этом говорили?
Люк прислушивался к разговору, плотно зажмурившись, притворяясь, что еще не пришел в себя. Ему не хотелось открывать глаза и утратить невероятное голубое небо, мелькнувшее над ним.
– Да, но… – Джин запнулась.
– Нам надо просто набраться терпения. Может, это всего лишь детские аллергии.
Он больше никогда не видел этого доктора, но долгие годы лелеял надежду, что доктор был прав: в один прекрасный день Люк сможет выйти на улицу. Следующий доктор, пришедший осмотреть Люка, когда тому было лет одиннадцать, оказался другом его родителей. Доктор Маккей. Видать, он был рад, что у него есть пациент с «экс-пи», и написал о Люке целую статью, которую, вопреки ожиданиям, не взял ни один медицинский или научный журнал.
Доктор Маккей еще проводил тесты на аллергические реакции, когда стала приходить миссис Мюррей, социальный работник. Люку она запомнилась: доброжелательная тетка, вся какая-то кислая – он потом понял, что у нее просто не было чувства юмора. Она расспрашивала Люка про его друзей, его репетитора и его увлечения, и Люк отвечал, что все зашибись, потому что вбил себе в голову: если будет жаловаться, его отправят в детдом. В конце концов доктор и миссис Мюррей прекратили его навещать, уверившись, что Люкова болезнь неизлечима, что он обеспечен всем необходимым и – самое важное для социального работника – что Люк вряд ли спятит или покончит с собой.
Когда Люку исполнилось шестнадцать, доктор нанес еще один визит и, бегло просмотрев медицинские записи, подписал какие-то «формы», означавшие, что Люк будет получать пособие по болезни – что за пособие, Люк так и не понял. Его мать обратилась куда нужно и по сей день получает деньги, половину которых кладет в банк для Люка; остальное идет на квартплату, еду и оплату счетов. Время от времени она просит Люка подписать «формы» – они всегда приходят в одинаковых коричневых конвертах формата А5.
Люк не видел отца уже несколько лет. Люк даже не знает толком, что произошло между родителями; ему известно лишь, что однажды вечером в воскресенье отец двинул в Йоркшир, и лишь через несколько месяцев всем стало ясно: возвращаться он не собирается.
Если не считать «экс-пи» и пары легких простуд, Люк ни разу в жизни ничем не болел.
Глава 6
Мыши.
Восемь стеклянных камер – два ряда по четыре штуки – стоят в витрине зоомагазина. Тот находится на Главной улице, через пару домов от магазина одежды «Зум», где Джули через пять минут встретится с Дэвидом. Он уговорил ее взглянуть на куртку, которую планирует купить. Работу они закончили рано, и Джули никак не могла отвертеться, сказать, что у нее другие планы, потому что прямо сейчас, по идее, должна выставлять на столики пиццу «Страсти пепперони» и стирать с пластиковых скатерок жирные капли салатной приправы. А чем еще заняться? В это время дня Люк всегда спит, а кроме него, друзей у Джули нет.
Мыши тоже спят – кроме одной, целеустремленно бегающей по периметру стеклянного куба. Похоже, она сооружает гнездышко в правом дальнем углу, таскает кусочки белых волокон; возможно, подстилку производят на фабрике именно для этой цели. Джули смотрит на остальные камеры: у всех мышей гнездышки в одном и том же углу, что довольно чудно, хотя мыши – чудные по определению, словно мухи, летающие только по правилам геометрии.
Джули помнит, как однажды открыла кухонный шкаф в старом бристольском доме и увидела пачку печенья, в которой зияла идеально круглая дырка. Сперва она подумала, что дырку просверлили специальной машинкой. Джули смутилась: кому это нужно – специальной машинкой сверлить идеальную дырку в пачке «Джемми Доджерс»? И тогда она увидела эту штуку. В глубине шкафа, в самом темном углу, лежал маленький катыш из рваной бумаги: в основном кусочки обертки и огрызки, оставшиеся от бумажного мешка из-под фруктов. Джули потыкала катыш пальцем. Внутри определенно было что-то теплое, но оно не вылезло, и Джули вроде как испугалась. Больше она эту штуку не трогала. Позже вечером она увидела, как по полу кухни пробежало какое-то маленькое бурое существо. На следующий день катыш немного увеличился, а остатки печенья исчезли.
Джули наблюдает, как мышь из зоомагазина пытается попить из бутылочки. Внезапно до Джули доходит, что перед ней животное, лишенное свободы. Что Джули чувствует? Большинство людей, увидев животное в клетке, инстинктивно захотят выпустить его. Но этой мыши, кажется, вполне комфортно в маленькой стеклянной камере, и у нее, похоже, есть все, что нужно: еда, вода, уютное гнездышко и немножко пространства, чтоб носиться по кругу. Джули интересно: что бы мышь выбрала, если б могла выбирать, если бы кто-нибудь спросил на мышином языке: «Привет, мышь! Хочешь, мы тебя освободим? Там, снаружи, – опасный мир, полный хищников, ты можешь умереть от голода или холода, или тебя сожрет кошка, но, по крайней мере, ты будешь свободна. Либо можешь остаться в своей стеклянной камере, в безопасности, о тебе станут заботиться, всегда будет еда»? Выберет ли мышь свободу, которая, по мнению Джули, – сугубо человеческое понятие (знает ли мышь, что в камере она не свободна?) – или подумает: «Нет, инстинкты велят мне выбрать безопасность, и я лучше останусь тут»? Не будь поблизости людей, откройся клетка – пришло бы мыши в голову сбежать? А вы бы что предпочли? Комфортную, безопасную, теплую, уютную клетку или непредсказуемую свободу? Джули вдруг понимает, что выбрала бы клетку – главное, чтобы та хранила от опасности и в ней были, скажем, компьютер с модемом и кучи, кучи, кучи головоломок. Она хмурится, представляя себя в этой уютной ловушке. И как ни старается, не может придумать ни одного аргумента против. Фактически, от картины такой безопасной, комфортной жизни на всем готовом к глазам Джули вдруг подступают слезы. Эта жизнь так прекрасна.
– Все пучком? – спрашивает Дэвид.
– О, привет, – говорит Джули, моргнув и потеряв из виду свой прелестный мираж. – Я тебя не заметила.
Он появился откуда-то из-за ее спины. Теперь стоит рядом и смотрит в витрину зоомагазина, выдыхая пар, туманящий стекло. Сегодня холодно; в утренних новостях обещали дождь.
– Что ты там увидела? – спрашивает Дэвид.
– Мышей. Никогда толком не видела мышей. Они чудные.
Дэвид смеется.
– Можно устроить налет на зоомагазин и выпустить их.
– Думаешь, им так уж хочется на свободу? – спрашивает Джули.
– Конечно, – говорит Дэвид. – Что с тобой, в самом деле?
– Ничего. Пошли греться, здесь жутко холодно.
«Зум» – один из тех магазинов, где внутри царит сумрак, скучают угрюмые продавцы, а с одежды свисают бирки с ценой не ниже двухсот фунтов. Его хозяева – два местных наркодилера, и одеваются здесь в основном либо их клиенты, либо другие кандидаты в наркобароны, щеголяющие в костюмах от «Стусси», «Си-Пи Компани» или на что там нынче мода. Джули не была в магазине уже несколько лет, но он почти не изменился.
Почти все вешалки заняты мужскими шмотками – ослепительно белые рубашки, слегка расклешенные джинсы и огромные пушистые куртки с капюшонами. Есть одна рейка с одеждой для девушек: крохотные футболки и платьица, годные скорее для кукол, чем для людей. Джули предпочитает одеваться у «Мисс Селфридж» и в «Топ-шоп». Ее любимый стиль – по крайней мере, на который она любит посмотреть, – это, пожалуй, когда человек одет в чьи-то старые шмотки, шмотки из благотворительных лавок. В журналах это всегда выглядит круто – замшевые куртки, тертые джинсы, шерстяные сумки, дешевая бижутерия и ковбойские сапоги – но она ни за что не смогла бы носить вещи, которые принадлежали покойнику или, что еще хуже, в которых кто-то помер. Заходя в «Оксфэм», она сразу представляет себе, как кто-то рыдал, сваливая в кучу вещи, – скорее всего, мать, оплакивающая дочку. В последний раз Джули видела там полные стеллажи клубного прикида – резиновые платья, виниловые штаны и маленькие расшитые блестками топики. Все эти вещи, очевидно, принадлежали одной девчонке, и Джули шесть месяцев мучительно размышляла, что же с той девчонкой случилось.
– Все пучком, дружище? – спрашивает Дэвид Уилла, одного из продавцов.
– Йоу, брателло, – отвечает тот и переводит взгляд на Джули. – Как оно?
Джули смотрит на продавца.
– Э-э, привет, – говорит она.
– Ты Джули, да? – спрашивает он. – Давненько тебя не видел.
У Дэвида недоуменный вид.
– Вы что, знакомы?
– Школа, – говорит Уилл. – Ты гуляла с этим, ну…
– Ни с кем, – напоминает ему Джули. – Я всегда гуляла одна.
Уиллу, похоже, неловко.
– Да, точно, – бормочет он.
Видок у Дэвида совсем ошалелый. Джули знает, что всегда казалась ему одинокой и странноватой. Может, его добила мысль, что она училась с Уиллом в одной школе, ведь Уилл – из тех парней, перед которыми другие парни буквально преклоняются, ждут, что он узнает их на улице, кивнет им или скажет: «Йоу, брателло!», окликнет по имени или вспомнит, как зовут их друзей. Может, Дэвид просто в шоке от того, что Джули не пытается быть клевой с Уиллом. Но Джули не хочет быть клевой. Она не желает принадлежать к социальной группе, словно какой-то муравей или термит, слать друзьям «эсэмэски», обращаться к ним «народ», притворяться, будто употребляет наркотики или знает, как «правильно» называется «дурь» (в последний раз, когда она интересовалась, «дурь» называлась «шмалью», но это было три или четыре года назад). Она просто хочет быть одна или с Люком. Стеклянная камера сейчас бы не помешала – только из непрозрачного стекла.
– Ты ведь раньше была блондинкой? – спрашивает Уилл.
– Нет, – отвечает Джули.
Пару секунд все молчат.
– Ну, так чем могу быть полезен, кореш? – спрашивает наконец Уилл.
Через пятнадцать минут на Дэвиде новая куртка, серая и слегка блестящая.
– Не хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он у Джули.
Она смотрит на часы.
– Не уверена, что…
– Ладно, не занудствуй.
Джули смотрит на камни мостовой.
– Мне нравится занудствовать.
– Да, я заметил. Пошли давай. Просто тяпнем по-быстрому, и все.
– Ох, ладно. В «Восходящем солнце»?
Дэвид кривит губы – по его меркам, там ужасная грязь, – но они все равно двигают в сторону «Восходящего солнца».
Глава 7
Люк просыпается на закате. Комната светится темно-синим, а время от времени, когда снаружи проезжает машина, по потолку проносится желтый росчерк, слышится глухой рык мотора или визг сорвавшегося сцепления. После чего – тишина. В тупике обычно тихо, и отчасти поэтому жилье здесь стоит так дорого. Но около четырех дня по будням рабочие, закончив смену на местном заводе, сворачивают сюда, потому что так проще выехать на А-12. Эти машины – Люков будильник, а подступающая тьма – его рассвет.
Шторы, которые можно раздернуть только при полном мраке снаружи, такие плотные, что уничтожают весь свет и почти все тени. Однако где-то в январе Люк начал экспериментировать: он оставляет в шторах крохотную щелку, и в комнате появляется больше предметов и теней. Люк где-то прочитал, что при его болезни – если это действительно «экс-пи», чего врачи так и не выяснили наверняка – опасен только прямой солнечный свет, и что совершенно нормально открывать шторы днем, надо только поставить на стекло специальные фильтры. Но мать сказала Люку, что все это чушь, и заставила поклясться: шторы всегда будут задернуты наглухо. Долгие годы он повиновался, но теперь в нем отчего-то проснулся робкий бунтарский дух. Возможно, Люка подстегивает этот крайний срок – 2001 год, – эта тревога: «пан или пропал».
Новый день. Все еще жив. В последнее время Люк просыпается с головной болью, это его слегка беспокоит. Конечно, ее можно списать на то, что снаружи вдоль дороги кладут новый кабель. Чертовски трудно спать, когда толпа рабочих стучит отбойными молотками прямо у тебя под окном.
Воздух в комнате затхлый и тяжелый, несмотря на множество очистных фильтров и ионизаторов. Выбравшись из постели, Люк включает вентилятор и начинает зарядку, которую ненавидит, но все равно делает каждый день. Он ненавидит не сами усилия, а опустошенность, приходящую после, выброс адреналина, который некуда направить. Ощущение связано с обстановкой, Люк это знает. Знает, что болен, но ведь все могло быть намного хуже; будь он прикован к постели или заразен, не будь у него ТВ или компьютера – вот это действительно был бы ад. Все не так плохо, Люк это знает.
После того как Люк впервые выбежал из дома тем ясным, холодным весенним утром, мать установила на окна замки и превратила дом в тюрьму, откуда перекрыты все выходы. Уходя по делам, она обычно запирала Люка в комнате – практика, от которой она с неохотой отказалась, когда сосед поинтересовался: а что, если будет пожар? Мать стала выходить реже и бросила работу няни, чтобы как следует приглядывать за Люком. Когда Люк пригрозил, что покончит с собой, раздернув шторы, она заставила отца покрасить окна снаружи серебряной краской, через месяц слезшей. Новые и порой остроумные способы самоубийства, которые изобретал Люк, терзали Джин до тех пор, пока у нее не родилась своя, не менее оригинальная идея.
– Наверно, я покончу с собой, – сказала она задумчиво однажды вечером. Люку было лет девять. Они только что посмотрели серию «Далласа», и вплоть до этой секунды все было нормально.
Глаза Люка наполнились слезами.
– Мамочка! – заныл он. – Не говори так!
– Я так чувствую, – продолжала она чужим голосом, точно актриса радиодрамы.
Люк заплакал.
– Почему ты так говоришь? – рыдал он.
– Я отравлюсь газом. Или, может, вскрою себе вены. Что посоветуешь?
– Пожалуйста, прекрати!
Но, несмотря на его мольбы, она не умолкала.
– Может, сброситься с крыши? О, поняла. Я повешусь.
– Пожалуйста, мамочка, не надо, я люблю тебя.
– Ну, тогда… – Она сделала вид, что задумалась.
– Я сделаю все, что хочешь.
Она склонила голову набок, притворяясь, что усиленно размышляет.
– Я буду слушаться, – пообещал Люк. – Я знаю, что вел себя плохо…
– Вот если ты перестанешь говорить о том, что выйдешь наружу…
– Перестану. Клянусь.
– Хорошо. Тогда, может, я смогу жить дальше. Но знаешь что, Люк?
Он смотрел на нее снизу вверх округлившимися глазами, надеясь, что все уже позади.
– Что, мамочка?
– Еще хоть слово о том, что ты выйдешь наружу, и я… – Она сделала паузу. Сердце Люка сжалось. – Сам знаешь, что я сделаю, да? Я не стану тебя предупреждать, просто возьму и сделаю. Ты понимаешь?
– Да, мамочка… Я обещаю, что больше никогда ничего не скажу… Обещаю, обещаю, обещаю… – Слезы помешали ему продолжить. Мать обнимала Люка, пока он не успокоился, после чего уложила в постель, дала выпить обезжиренного шоколада и чмокнула в лоб.
Сегодня на завтрак яичница. Покончив с ней, Люк идет в ванную, смежную с комнатой – умыться и побриться, пока мать проветривает. Он слышит, как мать двигает предметы, потом клацает замок на окошке и тихо скрипит форточка. Люк представляет, как чистый, холодный воздух проникает в комнату, вытесняя вредную, жаркую духоту. Воздух циркулирует минут пять, потом форточка закрывается, замок защелкивается. Люк просил мать: не запирай окно сама, доверь эту операцию мне, или даже вообще его не запирай, – но она настаивает, что окно должно быть заперто и что она вполне может сделать это, когда проветривает комнату.
Щелкнув замком, Джин распыляет по комнате антибактериальный освежитель воздуха, дабы прикончить все, что могло просочиться внутрь. Потом спускается на первый этаж смотреть ящик. Люк ждет, когда раздастся надоедливая музыка из телеигры «Обратный отсчет», и лишь тогда выходит из ванной. Он старается видеть мать не чаще, чем необходимо, потому что в последнее время даже не знает, что ей сказать, а если говорит, это оказывается не в тему, или она вдруг ляпнет что-нибудь не то, и они спорят. Почти бездумно Люк выходит в Интернет, как делает каждый божий день. Если б он мог поговорить с матерью в чате, наверное, все было бы не так ужасно. В чатах можно поставить смайлик – показать, что ты только шутишь или не имеешь в виду ничего дурного, да и просто для того, чтобы избежать непонимания, а то и флейма собеседника. Если бы Люк мог сдобрить разговоры с матерью счастливыми улыбчивыми личиками или, напротив, опечаленными и несчастными, ему и матери было бы проще найти общий язык. И если б он использовал вместо речи текст, мать не жаловалась бы на его «тон».
Люк смутно надеется увидеть новое письмо от Вэя, но сегодня, видимо, не судьба. Он просматривает свой почтовый ящик. Три непрочитанных сообщения в папке «Мусор», десять – в папке «Список рассылки» и два – в папке «Личное». Он кликает на эту папку. Одно сообщение – от Лиэнны, другое – от Шарлотты. Люк на минуту задумывается. Шарлотта? Потом вспоминает. Должно быть, это Шарлотта Мосс. От нее уже целую вечность ни слуху ни духу. Он кликает на ее письмо в первую очередь.
Привет!
Слыхал про № 14? У Лиэнны есть какая-то трейлерно-помоечная кузина, так она выиграла в лотерею и его купила. Ужас какой. Этот дом проклят. Вся эта гребаная улица – будто из шоу Джерри Спрингера, даже сейчас, когда меня там нет. : – ) Впрочем, думаю, ты и так знаешь про богатенькую кузину и все остальное, раз у тебя шуры-муры с Лиэнной. Вот отстой! (Да-да, она мне все рассказала.) И что ты в ней нашел? Кстати, я приду на новоселье. Заскочу и к тебе, если ты не против. Извини, что не писала все это время. Ах да, чуть не забыла – я рассказала про тебя своему другу, и он сказал, что свяжется с тобой. Надеюсь, ты не против. Передай привет Джул.
Шарлотта,
XXX.[16]16
Распространенная у англичан форма подписи. «XXX» означает «поцелуи».
[Закрыть]
А вот что пишет Лиэнна:
Милый Люк!
Я пыталась до тебя дозвониться – сам понимаешь, безуспешно. Как поживаешь? Моя кузина Шантель собирается поселиться в № 14, и никто не должен ей говорить, что там случилось. Если Шарлотта появится у тебя до меня, скажи ей, ладно? Я с ней встречалась, но она была никакая – не думаю, что она поняла, насколько это важно.
Люк, я очень хочу с тобой повидаться. Я заскочу попозже, сегодня (в пятницу) после работы. Я заканчиваю в 6 вечера.
Люблю тебя безумно,
П. Ц. Л. У. И:[17]17
«П. Ц. Л. У. И.» означат «Письмо Целиком Любовью Украшено Искренне».
[Закрыть]Лиэнна.
И еще одно от Шарлотты.
Кстати, его зовут Вэй. Он очень милый.
XXX.
Ш.,
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?